Глава 2. Борьба за мировое господство: причины и следствия
Вначале XX века Российская империя выдвинулась в число передовых стран мира. Недаром известный в то время французский экономический обозреватель, редактор Economiste Europeen, ученый Эдмонд Тэри, анализируя ход мирового процесса, в книге «Россия в 1914 году» писал:
«Рассматривая результаты, полученные с начала XX века, они (читатели. — В. Х.) придут к заключению, что если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 годами, как они шли между 1900 и 1912 гг., то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении…»
Стремительным экономическим взлетом страна отметила в 1913 году 300-летие дома Романовых, который праздновал свой триумф. Во времена Советского Союза еще долгие десятилетия будут браться за ориентир заветной цели экономические показатели предвоенного 1913 года.
Являлась ли Российская империя слабейшим звеном в цепи капиталистических государств, как утверждал В. И. Ленин и его соратники?! Была ли она так уж неизбежно обречена на революцию?! Не доказывает ли противоположное то, что сама Февральская революция, после памятного поражения вспышек антиправительственных выступлений 1905–1907 годов, оказалась для вождей большевиков полной неожиданностью? Они фактически проворонили («великую и бескровную») революцию. Если бы не помощь А. Ф. Керенского, который от имени Временного правительства реабилитировал и по амнистии призвал «на подмогу» революционеров всех мастей, не было бы и «триумфа Великого Октябрьского переворота большевиков» 1917 года. Правда, позднее А. Ф. Керенский отрицал свой решающий первоначальный вклад в общее дело «мировой революции».
В эмигрантских воспоминаниях генерала А. С. Лукомского имеются любопытные сведения:
«В обществе было и будет много споров о том, “кто сделал революцию?”. Как мне передавали, А. Ф. Керенский, которого как-то упрекнули в том, что он был одним из руководителей революционного движения в феврале и марте 1917 года и что этим он сыграл в руку немцам, – будто бы ответил: “Революцию сделали не мы, а генералы. Мы же только постарались направить ее в должное русло”».
В России имелись влиятельные силы, которые были заинтересованы в большой войне. Для них война являлась беспроигрышной лотереей. С одной стороны, на войне и спекуляции можно было нажить огромные капиталы и в случае победы получить новые рынки сбыта, подавить своих конкурентов. Российская империя была по своему экономическому развитию пятой державой в мире, а по ряду отраслей занимала первые места; каждый седьмой человек планеты жил на ее территории, которая составляла 1/6 часть земного шара. Существовала и другая сторона медали. Реальные силы оппозиции в условиях мирного времени при успешном экономическом и социальном развитии страны не могли рассчитывать на уступки власти со стороны царского режима. Этого можно было добиться лишь в трудных условиях военного времени. Такие же надежды питали и революционеры, так как их ставка на восстание 120 млн крестьян в борьбе за землю также была подорвана аграрной реформой П. А. Столыпина.
Рвавшийся к государственному рулю новый класс, главным образом в лице крупной буржуазии, понять было можно. Россия управлялась, по меткому выражению императора Николая I, «30000 столоначальников», то есть профессиональной бюрократией. Для того чтобы добиться влиятельного положения в государственном аппарате и стать директором департамента, сенатором или министром, нужно было пройти длинную лестницу служебной карьеры, никакие миллионы не могли играть решающей роли и освободить от этой обязанности. Российская буржуазия считала себя обиженной таким положением. Она стремилась играть в России такую же доминирующую роль, которую имела крупная буржуазия в Европе. Таким образом, приближалось время открытой схватки с царем за перестройку российской государственности по меркам их личных и сословных интересов. Военная обстановка этому благоприятствовала, как и во времена Русско-японской войны 1904–1905 годов, когда удалось создать Государственную думу и другие «демократические» институты. Оппозиции хотелось большего, а главное – взять в свои руки правление Российской империей.
После Февральского военно-политического заговора и переворота 1917 года царская семья неожиданно была подвергнута аресту Временным правительством, очевидно, в знак большой благодарности за широко объявленное в печати «добровольное» и бескровное отречение Николая II от престола и передачу власти своему преемнику Михаилу II, а фактически – в руки клятвопреступников и заговорщиков. Теперь же в их интересах во все нарастающей борьбе с конкурентами за власть выгоднее было представить весь переворот не «добровольным» отречением царя, а его «низвержением» и объявить себя единственными и незаменимыми защитниками «революционных завоеваний народа».
Во многих поступках Николая II в этот судьбоносный период прослеживался, по мнению некоторых очевидцев, некий фатализм. Он коренился, как полагали его современники, в глубочайшей религиозности:
«Я питаю твердую, абсолютную уверенность, что судьба России, моя собственная судьба и судьба моей семьи находятся в руке Бога, поставившего меня на то место, где я нахожусь. Что бы ни случилось, я склоняюсь перед Его волей с сознанием того, что у меня никогда не было иной мысли, чем служить стране, которую Он мне вверил».
Всего за несколько недель до крушения империи, когда многие говорили ему о сложной ситуации в стране, он якобы ответил:
«На все воля Божья. Я родился 6 мая, в день поминовения многострадального Иова. Я готов принять мою судьбу».
Сохранилась семейная переписка государя, в том числе с вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Так, например, в 1902 году он писал матери:
«Я несу страшную ответственность перед Богом и готов дать Ему отчет ежеминутно, но пока я жив, я буду поступать убежденно, как велит мне моя совесть. Я не говорю, что я всегда прав, ибо всякий человек ошибается, но мой разум говорит мне, что я должен так вести дело».
В частности, своеобразие характера императора отмечал французский президент Эмиль Франсуа Лубе:
«Обычно видят в императоре Николае II человека доброго, великодушного, но немного слабого, беззащитного против влияний и давлений. Это глубокая ошибка. Он предан своим идеям, он защищает их с терпением и упорством, он имеет задолго продуманные планы, осуществления которых медленно достигает. Под видом робости, немного женственной, царь имеет сильную душу и мужественное сердце. Непоколебимое и верное. Он знает, куда идет и чего хочет».
Эту черту в характере последнего самодержца отмечал и известный заместитель министра внутренних дел П. А. Столыпина, позднее член Государственного совета по выборам от Тверского губернского земства (в 1912–1917 годах) Владимир Иосифович Гурко (Ромейко-Гурко) в своей эмигрантской книге «Царь и царица», посвященной царской чете:
«Стойко продолжал он лелеять собственные мысли, нередко прибегая для проведения их в жизнь к окольным путям».
Несмотря на то что на Николая II большое влияние имела его супруга, ее настойчивые просьбы, как свидетельствуют их многочисленные письма и дневники, далеко не всегда исполнялись императором. В годы испытаний Великой войны часть ближайшего окружения императора ошибочно считала, что влияние Александры Федоровны (бывшей немецкой принцессы) пагубно для России. Взаимоотношения царя и царицы, конечно, имели своеобразие, так как здесь тесно переплетались семейные и государственные дела.