5
Я купила новые чашки.
– Знаешь, почему мне не нравятся белые чашки? – спросил Акин за завтраком.
– Прошу, просвети меня, – ответила я.
– Пятна от кофе видны.
– Да что ты говоришь.
Он потеребил галстук и нахмурился.
– Ты злишься. Что-то случилось?
Я размазала по тосту маргарин, размешала сахар в кофе и стиснула зубы. Вообще-то я собиралась помалкивать о причине своего недовольства, но Акин уже в пятый раз спрашивал, что случилось. Впрочем, он так и не дал мне возможности ответить.
– Мне не нравятся эти чашки. – Он поднял указательный палец и глотнул воды. – А куда делись старые?
– Я их разбила.
Его губы сложились буквой О, но он ничего не сказал, лишь откусил кусочек хлеба. Он, видимо, решил, что я случайно разбила чашки, уронила, когда ставила на место. С чего бы ему знать, что я со всей дури шмякнула обе чашки цвета красного гибискуса об стену, пока часы с кукушкой в гостиной отсчитывали полночь. С чего бы ему знать, что я смела осколки, высыпала их в маленькую ступку и растирала в пыль, пока не вспотела, как мышь, и не испугалась, что сошла с ума.
– Вчера приходили внутренние аудиторы из головного офиса, я был занят. Забыл прислать человека починить крышу. Сегодня я…
– Твоя жена вчера приходила в салон.
– Фуми?
– А кто еще? – я наклонилась к нему. – Или у тебя есть еще одна жена, о которой я не знаю? – С тех пор как Фуми вчера ушла, эта мысль непрерывно крутилась у меня в голове. Вдруг у него еще жены? В Илеше, в другом городе? Другие женщины, которых он любил, другие, из-за которых мне нельзя было считать его совсем своим?
Акин прикрыл ладонью половину лица.
– Йеджиде, я же объяснил, как мы с Фуми договорились. Не позволяй ей мешать тебе на работе.
– Она сказала, что ты «хорошо о ней заботишься». – Это прозвучало не так язвительно, как я хотела; весь гнев и презрение вылились на Фуми вчера, теперь у меня ничего не осталось. Но я хотела дать ему понять, что злюсь, поэтому продолжила говорить, стараясь, чтобы мои слова отразили не мои истинные чувства, а гнев, который я должна была испытывать. – Что это значит? Объясни, что значит «хорошо заботишься».
– Дорогая…
– Стоп. Вот этого не надо. Перестань называть меня «дорогая». – На самом деле я хотела, чтобы он называл меня «дорогая», но только меня и никого другого. Хотела, чтобы он потянулся через стол, взял меня за руку и сказал, что все у нас будет в порядке. Я по-прежнему верила, что он найдет выход; он всегда знал, как поступить и что сказать, ведь он был моим Акином.
– Йеджиде…
– Ты где вчера был? Я ждала до ночи. Где ты был?
– В спортивном клубе.
– Серьезно? В спортивном клубе? Думаешь, я идиотка? Когда клуб закрывается? Когда, скажи.
Он вздохнул и взглянул на часы.
– Теперь ты будешь меня допрашивать?
– Ты обещал, что между вами ничего не будет.
Он взял пиджак и встал.
– Мне пора на работу.
– Ты меня обманываешь, аби? – Я пошла за ним к выходу, подбирая слова. Мне не хотелось с ним ссориться и объяснять, что я боюсь, что он бросит меня и я снова останусь одна на всем белом свете. – Акин, Господь обманет тебя, клянусь. Господь обманет тебя, как ты сейчас обманываешь меня.
Он закрыл дверь, а я взглянула на него через стеклянные вставки. Все было не так. Он не держал портфель в руке, а прижимал к боку левой рукой; его фигура скособочилась на левую сторону, он выглядел так, будто вот-вот сложится пополам. Он не перебросил через плечо пиджак, а сжимал его в правой руке; край рукава волочился по земле, скользил по ступеням крыльца и по траве всю дорогу до черного «пежо».
Он поехал задним ходом. Я отвернулась. Он не притронулся к кофе, чашка стояла полная до краев. Я села на его стул, доела свой тост и его, выпила его кофе. Убрала со стола и отнесла грязную посуду в раковину. Помыла посуду, проследив, чтобы на белых чашках не осталось пятен от кофе.
На работу идти не хотелось: я была не готова к новой встрече с Фуми. Я понимала, что она не перестанет приходить в салон лишь потому, что я запретила. Я знала таких женщин – те, кто по своей воле становился второй, третьей, седьмой женой, никогда так легко не шли на попятный. В отцовском доме их было много – моих неродных матерей. Они приезжали и менялись, у них всегда была заготовлена стратегия, и, если поначалу они казались глупыми и покорными, вскоре выяснялось, что это совсем не так. А вот у Ийи Марты не было стратегии и плана, поэтому ее всегда заставали врасплох.
Мне стало ясно, что только дура могла вообразить, будто Акин и Фуми у нее под контролем. Я взяла выходной, чтобы все обдумать. Заглянула в салон на несколько минут и отдала распоряжения Дебби, старшей стажерке, а потом взяла такси в Одо-Иро и пошла к Сайласу, механику, который обычно ремонтировал моего «жука».
Сайлас удивился, что я пришла одна, и спросил, где Акин. Пока мы ехали ко мне домой, он несколько раз повторил, что предпочел бы обсудить починку автомобиля с Акином, прежде чем начинать.
Я пошла готовить, а он ремонтировал «жука». Когда он закончил, я предложила ему пообедать. Он вымыл руки на улице и быстро съел пюре из ямса. Я сидела и наблюдала за ним, разговаривала, а он таращился на меня и время от времени хмыкал в ответ, но в основном лишь удивленно таращился, будто не знал, что можно ответить на мою непрерывную болтовню. Потом он встал, я отсчитала деньги, протянула ему банкноты и проводила до машины, по-прежнему непрерывно болтая. Он уехал.
Я села на крыльцо и здоровалась, когда кто-то из соседей проходил мимо. Пришла Дебби и отчиталась, сколько мы сегодня заработали. Я пригласила ее в дом, предложила поесть, но она отказалась и заявила, что не голодна. Я настояла, чтобы она хотя бы выпила «Мальтину». Она ушла, и я поняла, что делать больше нечего: машина отремонтирована, посуда вымыта, ужин готов. Я знала, что Акин вернется не раньше полуночи. Мысли о Фуми полезли в голову.
Я прокрутила в голове несколько стратегий от «избить ее до полусмерти, когда она в следующий раз явится в салон» до «попросить переехать к нам и пристально следить за каждым ее шагом». Но вскоре поняла, что оптимальное решение проблемы не имело к Фуми никакого отношения. Мне просто нужно было забеременеть как можно скорее и раньше, чем она. Только так я могла быть на сто процентов уверена, что Акин меня не бросит.
Я считала себя любимой снохой своей муми. В детстве мне полагалось называть мачех «муми», даже отец просил, чтобы я их так называла, но я не соглашалась. Я звала их мамами. Когда отца не было рядом, некоторые из них отвешивали мне оплеухи, потому что я отказывалась проявить уважение и назвать их «моя мать». Отказывалась я не из упрямства и не назло, как некоторые из них считали. Просто моя собственная мать представлялась мне существом святым; я была ею одержима и не представляла, что назову другую женщину матерью. Это казалось святотатством, предательством женщины, которая отдала жизнь, чтобы я жила.
Наша семья ходила в англиканскую церковь, и однажды там устроили специальную службу в День матери. После проповеди викарий позвал всех моложе восемнадцати выйти вперед и спеть песню в честь наших мам. Мне тогда было лет двенадцать, но я не встала, пока служка не ткнул меня в спину. Мы спели песню, которую все знали, ее слова начинались с известной поговорки. Я сумела пропеть лишь первую строчку – «ийя ни вура, ийя ни вура ийебийе ти а ко ле фовора», – после чего мне пришлось прикусить язык, чтобы не заплакать. Ни одна проповедь никогда не вызывала у меня такого сильного отклика, как эти слова. «Мать – это золото, мать – драгоценное золото, что за деньги не купишь». К тому времени я уже догадалась, что никакими деньгами и мачехами мою маму не заменишь, и знала, что нет такой женщины, которую я согласилась бы называть «муми».
И все же всякий раз, когда мама Акина прижимала меня к своей полной груди, мое сердце пело: «муми», и, когда я называла ее этим уважительным словом, оно не царапало горло и не стремилось остаться внутри, как бывало, когда мачехи пытались выбить его из меня пощечинами. Мама Акина имела полное право так называться: когда у нас с мужем возникали конфликты и она об этом узнавала, она всегда вставала на мою сторону и заверяла, что скоро я непременно смогу зачать и чудо ждет меня буквально за углом.
Когда моя беременная клиентка миссис Адеолу рассказала о Победоносной Горе, я в тот же день побежала к муми, чтобы обсудить это с ней. Мне надо было проверить информацию, а муми знала все о таких вещах. Даже если она лично ничего не слышала об этих чудесах, она знала, кого спросить, и, проверив слухи, была готова сопровождать меня хоть на край земли в поисках нового решения моей проблемы.
Еще недавно я бы не обратила внимания на слова миссис Адеолу; еще недавно я не верила в ясновидящих, живущих на вершине горы, и жрецов, поклонявшихся богам на берегах рек. Но это было до того, как я сдала все на свете анализы в больнице и все показали, что мне ничто не мешает забеременеть. В какой-то момент я даже начала надеяться, что врачи обнаружат во мне какой-то изъян и найдется объяснение, почему спустя годы замужества месячные по-прежнему случались как по часам. Я жалела, что они не обнаружили ничего, что можно было бы вылечить или вырезать. Я была здорова. Акин тоже сдавал анализы, и врачи опять-таки ничего не нашли. Тогда я перестала отмахиваться от предложений свекрови и перестала считать женщин вроде нее примитивными и немного чокнутыми. Я открылась альтернативным методам. Если не получается достичь выбранной цели привычными средствами, почему бы не попробовать что-то другое?
Свекры жили в Айесо, старом квартале, где еще оставались глинобитные дома. Их дом был построен из кирпича, а двор частично огорожен низким цементным забором. Когда я пришла, муми сидела на низком табурете во дворе и чистила земляные орехи; у нее на коленях стоял ржавый противень, и она складывала туда очищенные ядра. Она взглянула на меня, а потом снова сосредоточилась на орехах. Я сглотнула и замедлила шаг. Что-то было не так.
Муми всегда приветствовала меня бурно, кричала: «Йеджиде, моя жена!» За словами следовали столь же бурные объятия.
– Добрый вечер, муми. – Я опустилась перед ней на колени. Колени дрожали.
– Ты беременна? – спросила она, не поднимая взгляда от противня с орехами.
Я почесала затылок.
– Ты теперь не только бесплодная, но и глухая? Ты беременна, спрашиваю? Ответ может быть «да» или «нет, я так и не была беременна ни единого дня в своей жизни».
– Я не знаю. – Я встала и попятилась, отходя подальше, чтобы мой сжавшийся кулак ее не достал.
– Почему ты не разрешаешь моему сыну иметь детей? – Она бросила противень на землю и встала.
– От меня это не зависит. Все в руках Господа.
Она подошла ко мне и заговорила, когда пальцы ее ног коснулись носков моих туфель.
– Ты когда-нибудь видела Господа в родильной палате? Видела, чтобы он рожал? Отвечай, Йеджиде: видела ли ты Господа в родильной палате? Детей рожают женщины, а не Господь, а если ты не можешь родить, ты не женщина. Никто не должен называть тебя женщиной. – Она схватила меня за запястье и заговорила шепотом: – Все просто, Йеджиде. Не можешь дать моему сыну детей – пусть заведет их с Фуми. Видишь, мы даже не просим тебя уступить ей место; мы просим подвинуться, чтобы и ей хватило места.
– Я ему не запрещаю, муми, – ответила я. – Я приняла ее. Она даже приходит к нам и остается на выходные.
Она схватилась за свои толстые бока и расхохоталась.
– Я тоже женщина. По-твоему, я вчера родилась? Скажи, почему Акин так до нее и не дотронулся? Они женаты больше двух месяцев. Почему он ни разу не снял с нее покрывало? Ответь, Йеджиде.
Я сдержала улыбку.
– А мне какое дело, чем Акин занимается со своей женой.
Муми приподняла мою блузку и положила морщинистую руку мне на живот.
– Плоский, как стена, – сказала она. – Мой сын проторчал в твоей постели два с лишних месяца, а твой живот по-прежнему плоский, как стена. Прекрати раздвигать перед ним ноги, Йеджиде. Если ты не прогонишь его, он не притронется к Фуми. И умрет бездетным. Молю тебя, не порти мне жизнь. Он мой первенец, Йеджиде. Именем Бога молю. Йеджиде, сжалься надо мной. Пощади.
Я зажмурилась, но слезы все же просачивались из-под век.
Тогда она обняла меня, притянула к себе и пробормотала слова утешения. Но в ее объятиях не было тепла. Ее холодные жестокие слова застыли в моем животе в том самом месте, где должен был находиться ребенок.