Глава 2
@Asya_Tesey
К вечеру до меня окончательно дошло, что я нахожусь в больнице. К концу второго дня я стала сразу находить свою палату, столовую и туалет. Хотя настроить внутреннюю систему навигации было непросто. Сознание все время норовило растечься и выйти из-под контроля.
Из настольного календаря я узнала, какой сейчас год и месяц – и сразу почувствовала облегчение. Словно нащупала ось, вокруг которой была намотана нить жизни – осталось только размотать ее. Но перед сном пространство за окном окутал туман. Свет от фонарей казался слишком эфемерным для электрического. Так горит, наверное, газ. Или, может быть, даже китовое масло. В памяти всплыла фраза из вечерних новостей о том, что Россия и Норвегия определились с границами. Я расценила ее так, словно они воевали-воевали между собой и, наконец, определились. Я ничего не помнила о себе, а про газ, китовое масло, Россию и Норвегию и то, что между ними в мое время не было войны, я откуда-то знала, отчего снова слегка потерялась в пространстве и времени.
На следующее утро я проснулась от того, что кто-то страшно кричал, и сразу осознала, что нахожусь не в обычной, а в психбольнице. Мир вокруг худо-бедно прояснялся, а что касается меня лично, вакуум не отступал. Временами я даже не была до конца уверена, что я – человек, а не какой-нибудь андроид, которому по ошибке установили человеческую опцию – потребность помнить, кто ты есть.
К слухам, что диспансеру собираются выделить средства на благоустройство территории, а конкретно на освещение, старые работники отнеслись скептически. Они лишь махали руками, мол, не серьезно все это. Старики особенно недоверчиво относятся к пустым обещаниям – у них не так много времени на закрытие гештальтов. Стало быть, ни к чему их и открывать.
Однако фонари, о которых пишет Ася, появились молниеносно. Однажды утром приехал микроавтобус с логотипом «Аура». В диспансер незнакомый транспорт въезжает крайне редко, к тому же в психиатрии аурой называются предвестники эпилептических припадков, и у психиатров это слово вызывает невольный дискомфорт. К микроавтобусу отнеслись с настороженным вниманием.
Из «Ауры» повыскакивали работники в униформах, организованно рассредоточились по территории, и каждый занялся своим делом. Без перекуров, болтовни, споров, советов и другого убивания времени. Что тоже было странно. В таком подозрительно бодром режиме они весь день замеряли, рыли ямы и траншеи, местами дробили асфальт.
Когда на следующий день появилась бетономешалка, старые кадры задумчиво замотали головами. Неужели, мол, все-таки проведут освещение. Но электропроводку сделали, бетон под стойки фонарей залили. В некоторые траншеи зачем-то уложили трубы.
Вся эта подготовка прошла, как обычно, мимо Дины. Она год может перешагивать через траншеи и ни разу не задуматься, для чего их роют и что за столбы устанавливают. Мимо нее прошел даже тот факт, что на стойки нахлобучили плафоны под старину. Фонари включили как раз в тот вечер, когда она была на дежурстве.
– Почему мне никто не сказал, что установили фонари? Так и инфаркт получить недолго! Бегу себе трусцой в отделение в нормальной такой кромешной темноте, и вдруг все как загорится! Встала, глаза тру, смотрю: кругом прекрасные фонари, божественное освещение, думаю, когда ж Аве Мария запоют, – позабавила она меня по телефону.
– А больные как? Летающие тарелки никому там не мерещатся? – спросила я.
– Пока нет. Но от окон отодрать не можем, – сообщила Дина.
Кроме фонарей на территории появились вращающиеся фонтанчики для полива. Вот для чего уложили трубы! И кусты ночной красавицы, которые у нас повсюду, разрослись как никогда. Они цвели белым, желтым, розовым, лиловым. Это было такое зрелище, что ради него одного стоило установить фонари. Днем ночная красавица – просто сморщенный вьюнок, вся ее прелесть и аромат раскрываются в темноте. Так что освещение пришлось тут весьма кстати.
Не говоря уже о том, насколько безопаснее стала больничная территория, которую старые врачи в шутку называли лесополосой. Тем более, что диспансеру, в кои-то веки, выделили еще две ставки охранников. Работников немедленно набрали и обязали обходить территорию. Но это случилось уже ближе к лету. До этого горел один-единственный фонарь у главного корпуса, да тусклые лампочки под козырьками остальных корпусов указывали, как маяки, путь к отделению. А единственным охранником числился Мамед, один из давних побратимов Главного. Это его мы увидели в тюнингованной сторожке. Там он и жил.
В девяностые, во время оптимизации, в диспансере сократили два мужских отделения. Освободился целый двухэтажный корпус. Народ из ближайших районов сразу прознал, что здание пустует, и стал разбирать его по кирпичикам. Охранников тогда в штате вообще не было. Расхитителей время от времени ходил отпугивать персонал диспансера. Но после того, как одного из санитаров крепко избили, главврач распорядился не геройствовать.
Из остатков кирпичей решили поставить нечто вроде проходной у главных ворот. В диспансере на триста человек обязательно найдется пара небуйных кладчиков да штукатуров. Строение подняли своими силами. В прямом смысле проходной оно не стало: через него нельзя было пройти. Получилась просто сторожка.
Трубы тянуть в нее не стали, поставили рукомойник с ведром. За остальными удобствами нужно было бегать в приемный покой. А там и ставку охранника дали. И сразу откуда-то взялся Мамед. Поговаривали, что в прошлой жизни он был маститым бандитом в своих местах. Что ему пришлось бежать прямо из реанимации, где он пришел в себя после какой-то роковой разборки.
Во второй комнатке сторожки, откуда был еще один выход на улицу, Главный разрешил Мамеду обустроить сапожную мастерскую. Но бизнес не пошел, а кое-какой нехитрый скарб для починки уже приобрели, и Мамед стал бесплатно чинить обувь пациентов. Как все побратимы Главного, он был хорошим человеком.
– Был бы Мамед еще стоматологом, ему вообще бы цены не было, – шутили по этому поводу врачи.
Однажды Мамед в одиночку бился с целой компанией отморозков, которые хотели затащить в машину молоденькую санитарку, одиноко стоявшую на остановке. Ей повезло, что Мамед вышел за сигаретами. А вот отморозкам – не очень. Одному он сломал руку, другому – нос. Опыт, как говорится, не пропьешь.
Охранником Мамед был так себе, поскольку практически не слышал. На сигналы машин он не реагировал. Водителям приходилось выбегать и самим открывать и закрывать ворота. Мамед закрывал ворота только за «Нивой» Главного.
Шума с территории Мамед не мог услышать и подавно. Дежурному врачу, которого ночью вызывали в отделение, приходилось идти туда одному. Потому что дежурят у нас по трое: один врач, одна медсестра и одна санитарка. В отделение можно было, конечно, сходить вдвоем, но тогда третий дежурант остался бы один на весь пустующий ночью корпус. Это еще страшнее.
Из мужских отделений, где санитарами работали сплошь молодые здоровые парни, один из них обязательно выходил навстречу дежурному врачу, а потом провожал его обратно. В женское – приходилось бежать одному.
Однажды мне навстречу вышел наркоман. В надежде поживиться «колесами» они иногда рыскали по территории. Когда его фигура нарисовалась в сумраке, было уже поздно куда-то отступать. Я и не смогла бы ни убежать, ни закричать. Просто застыла перед ним. А он уставился на меня безумными глазами откуда-то из самого центра затуманенного мозга. В голове пронеслось, что это конец. Сопротивление бесполезно. Лишь бы все быстрее закончилось.
Слава богу, тут же появился силуэт санитара, и наркоман неожиданно резво, по-звериному отпрыгнул в темноту.
«Испугались?» – спросил санитар. Учуяв в голосе насмешку, я сухо ответила: «Нет». И демонстративно замолчала, всем своим видом показывая, что тема закрыта. Санитар понимающе улыбнулся.
На первом дежурстве мне очень хотелось выглядеть тотально бесстрашной. Как будто, если я жутко боюсь встретиться с наркоманом в темноте, то, возможно, мне так же страшно нести ответственность за жизни трех сотен больных. Хотя, понятно, что и то, и другое страшно вне зависимости друг от друга. Особенно, когда ты женщина, а из суперсил у тебя только два справочника, по психиатрии и фармакологии, и понимание того, что больше эту работу выполнить некому.
Самостоятельные дежурства нам поставили, когда мы еще не знали дозировок многих препаратов и не могли отличить онейроид от делирия. Буквально через месяц после начала работы. Поэтому мы и брали с собой свои катехизисы.
Первые дежурства всегда самые насыщенные. Спросите любого врача, и он расскажет, как на его первом дежурстве в отделениях хором тяжелели пациенты, как скорые привозили больных одного за другим. Непременно каких-нибудь непонятных, первичных. Психиатр ко всему этому добавит, что пациенты устраивали драки, нападения, побеги и суициды всеми возможными способами. Может, все дело в страхах, которые имеют обыкновение воплощаться. В общем, медицина – не карты, здесь новичков фортуной не балуют, а с ходу испытывают на прочность.
На оба наших первых дежурства мы с Диной отправились вдвоем. Одна – официально, другая – в качестве поддержки.
По поводу дежурств среди врачей бытует еще одно суеверие. Если у врача покладистый, мягкий характер, то и дежурство спокойное. А если нет, то и обижаться не на кого.
К примеру, Дину всего один раз вызвали в отделение. Конечно же, в мужское. И, конечно же, за Диной прямо в приемный покой галантно явился здоровенный санитар, так что мы прогулялись в отделение с охраной. Купировали там эпилептический статус, и больше нас не трогали.
Дежурство Дины омрачилось только изначально подбитым глазом санитарки Перизат. Синяк был в поре самого завораживающего, чернильного цветения и бесконечно приковывал взгляд. Мы изо всех сил старались смотреть мимо и, конечно же, не стали интересоваться природой его происхождения.
Затем Перизат куда-то пропала. Ее не было около часа. «Знаю я, где она шляется», – несколько раз заметила медсестра Роза Куановна, дежурившая с нами. Я грешным делом подумала, что Перизат бегает на дежурствах к любовнику – тогда и история с подбитым глазом становилась логичной.
– Ну что, сколько палок набрала? На сколько хватит? – набросилась на Перизат Роза Куановна, когда та вернулась.
Мы с Диной чуть не дали деру в туалет, чтобы избавить себя от сальностей похлеще. Но палки, слава богу, оказались хворостом. Перизат собирала его на территории, связывала и прятала в какой-то свой схрон, чтобы утром после дежурства унести домой. Нам с Диной история с хворостом показалась сюрреалистичной, для Перизат же это была ее обычная жизнь.
Она одна тянула семью. Муж не работал, еще и выпивал. А зарплаты у санитарок смешные: некоторым дамочкам едва хватит на пару походов в парикмахерскую. И этот несчастный хворост помогал Перизат сберечь немного угля.
Роза Куановна, отчитав Перизат, стала настаивать, что все ее беды от мужа. Перизат же по-своему защищала его. Утверждала, что он, «бедненький», пьет, потому что не может найти работу. Роза Куановна пыталась открыть Перизат глаза на то, что все как раз наоборот: муж не может работать, потому что пьет. И безапелляционно советовала разводиться. Но когда поникшая Перизат была вынуждена согласиться с ее доводами, Роза Куановна вдруг уклончиво посоветовала не рубить сплеча и думать своей головой.
Перизат быстро пришла в хорошее расположение духа, которое, похоже, для нее было обычным. В этом настроении она жизнерадостно поведала нам, какими разными путями ей приходится убегать от мужа, когда тот начинает дебоширить. Перепрыгивать через забор, драпать через огороды к соседям, забираться на дерево. Все эти ужасные по сути злоключения Перизат преподносила так смешно, что над ситуациями, о которых надобно бы плакать, мы смеялись до слез. Дебоширил же муж, как оказалось, в основном из-за ночных дежурств жены. А жена никак не могла работать днем, потому что училась в медучилище. Как же мы зауважали после этого Перизат с ее фиолетовым фингалом!
У Розы Куановны достойных общественного внимания трагикомедий в личной жизни, видимо, не наблюдалось. Она подробно рассказывала нам, как засаливать огурцы, чтобы они хрустели, как правильно красить брови сурьмой и еще о чем-то допотопном. Потом мы наслушались, какой она была красоткой в молодости. Свою теперешнюю внешность она самоиронично сравнивала с картофелиной. Сходство и в самом деле прослеживалось, но в глубине души Роза Куановна, конечно, так не считала. Она была из тех женщин, которые считают себя красавицами до победного. С другим самомнением в ее возрасте вряд ли так густо красят сурьмой сросшиеся на переносице брови.
Мы с Диной как-то рассуждали на тему женской красоты. И сошлись, что окончательно о ней можно судить только постфактум. Настоящая красавица должна оставаться красавицей в молодости и старости, болезни и здравии, с сурьмой и без. А если со временем женщина становится похожей на картофелину, то, возможно, в молодости она была всего лишь симпатичной, и кавалеры слетались не на писаную красоту, а на обаяние и энергию юности.
В какой-нибудь другой обстановке разговоры Розы Куановны о том, что парней у нее было, как дынь на туркестанском рынке, и жесты стыдливой прелестницы, которыми она при этом поправляла челку, возможно, вызвали бы у меня усмешку. Но среди выхолощенно белого больничного пространства с гулкостью высоких потолков, с капающим краном, когда снаружи кромешная темнота и никаких звуков цивилизации, всегда кажется, будто ты отрезан от остального человечества. В этом маленьком постапокалипсисе общение и единение с двумя-тремя оказавшимися рядом людьми обретает совсем другую значимость. Наверное, так же ощущали себя наши пещерные предки, сбившись у костра много тысяч лет назад.
И там, на ночном дежурстве, мне подумалось, как же люди трогательно повторяемы. Уникальны, но повторяемы. От этого хотелось погладить Розу Куановну по голове и сказать, что она и теперь удивительно хороша.
– А ведь если вдруг случится какая-нибудь глобальная катастрофа или нашествие инопланетян, и связь оборвется, мы же здесь, на своем отшибе, даже не узнаем, что происходит, – заметила Дина, словно прочитав мои мысли.
– Да, глобальную катастрофу лучше встретить среди нормальных, – согласилась Роза Куановна.
– К черту нормальных! Главное – добраться до моего брата, с ним не пропадем, – обнадежила нас Дина.
Я представила себе, как мы, бегая от инопланетян по лесам, безмолвно едим ягоды, и улыбнулась.
– Что? Что ты подумала? – стала пытать меня Дина.
– Тихо! – шикнула на нее Роза Куановна, и мы услышали звук приближающейся машины. Ночью на территорию диспансера может заехать только скорая помощь, так что Роза Куановна разразилась гневной тирадой: – Вашу ж мать! Позвонила же я в скорую, объяснила им, как людям, будет молодой специалист, первое дежурство. Просила же не пугать, не возить без надобности.
Машина остановилась у дверей приемного покоя. Раздался звонок – с наступлением темноты двери всегда закрывались на ключ. Роза Куановна пошла открывать. Лязгнул засов, и она, не поздоровавшись, стала опять выговаривать кому-то, что просила не возить.
– А что делать? Странная вы такая! Как в таком состоянии оставишь? – оправдывался работник скорой.
Потом мы услышали, как кто-то во весь дурной охрипший голос запел: «Что такое осень? Это хер!» И в приемный покой ворвалась неистовая молодая женщина с сомнительной стрижкой каре, которую, по всей видимости, сама и сделала. Она уже не пела, а выкрикивала: «хер-ампер-гондольер-хер-торшер-браконьер» и волокла за собой вцепившихся в нее здоровенных санитаров. Здоровяки упирались, но буквально ехали по кафелю.
На женщине был тот самый умопомрачительный белый комбинезон. И мы немедленно узнали Дарительницу – Альфию Джанабаеву. Нелепую, потрепанную, неистовую и, несмотря ни на что, до жути красивую. Она выкрикивала бессвязную чушь, декламировала Маяковского, потом снова начинала нести галиматью. Все это периодически перемежалось воинственным кличем: «Уахарра!» Разумеется, мы ее госпитализировали.
Мое первое дежурство, как я шутливо, но опасливо предполагала, вышло гораздо насыщеннее Динкиного. Одна радость, мы собрались той же привычной компанией. И, как бы архаично ни прозвучала просьба, мы уговорили Розу Куановну добром отпустить Перизат за хворостом.
Пока ее не было и мы еще не закрылись, пришли двое. Один – представительный, важный, мегасерьезный. Явился как должностное лицо. Без раздумий прошел за стол дежурного врача и сел так, что на ум откуда-то пришло слово «столоначальник». Уселся, выждал, пока второй – маленький, помятый – примостился рядом. В стремлении занять как можно меньше места, он сел на самый край и, пошатнувшись вперед, чуть ли не свалился с кушетки. Представительный укоризненно вздохнул. Помятый съежился еще больше и, виновато заулыбавшись, еще выгоднее оттенил величественную фигуру попечителя.
Мне пришлось сесть за стол медсестры. Роза Куановна все равно ходила по своим делам, меняла дезрастворы.
– Слушаю вас, – сказала я.
– Хочу, чтобы вы госпитализировали вот этого, – сказал Представительный, кивнув на Помятого. Тот, скукожившись, виновато улыбнулся.
– Что вас беспокоит? – спросила я у него.
– Да пока ничего, – ответил он, пожав плечами.
– Может быть, вы плохо спите или у вас часто болит голова? – начала я с самых безобидных вопросов.
– Да нет вроде, – пробормотал Помятый, ерзая. Глаза у него были живые, веселые.
– Извините, как к вам обращаться? – спросила я у Представительного.
– Петр Иванович, – ответил он.
– А вас как зовут? – обратилась я к Помятому.
– Жорик, – назвался он и, воспользовавшись тем, что Петр Иванович сосредоточенно убирал нитку с пиджака, многозначительно указал на него чуть заметным рывком головы.
– Петр Иванович, почему вы считаете, что Жорика надо госпитализировать? – спросила я напрямую.
– Потому что из него надо сделать человека, – уверенно заявил Петр Иванович.
– А что с Жориком не так?
– Что не так? Да он же бомж! Живет где попало, ест что попало, работать не хочет, воспитываться не хочет. Вы спросите, спросите у этого деклассированного элемента, есть ли у него планы, есть ли цели, – предложил Петр Иванович.
Я еще раз оглядела Жорика. Впрочем, это было излишне. Никакой активной симптоматики у него не наблюдалось.
– Понимаете, Петр Иванович, мы госпитализируем людей только с явными психическими отклонениями, а где и как жить, человек выбирает сам, – пояснила я.
Жорик виновато втянул голову в плечи.
– Нет, вы все-таки спросите у него про цели, про будущее. Мы же не можем позволить ему жить так безалаберно, – настаивал Петр Иванович.
После этих слов ход его мыслей меня стал интересовать гораздо больше, чем персона безалаберного Жорика.
Слава богу, в этот момент вернулась Роза Куановна, закончив с дезрастворами.
– Кононов, ты опять бомжа привел? Что ты пристал к этим бомжам? Какое твое собачье дело, а? Щас санитаров вызову, и самого упекем, – пригрозила она.
Угроза подействовала волшебным образом. Кононов спешно удалился вместе со своим Жориком, не теряя при этом победоносной стати.
– Такие, как вы, Союз развалили! – бросил он нам напоследок. И, уже скрывшись в коридоре, продолжил выговаривать несчастному Жорику: – Уу-у, глаза б мои тебя не видели!
– Он ничего ему не сделает? – спросила я у Розы Куановны.
– Не сделает. Разве что мозг вынесет, – отмахнулась та.
Только они ушли, на улице что-то затарахтело.
– Магаз едет, не переживайте, это сосед, я сама разберусь, – объяснила Роза Куановна и двинулась к выходу.
Мы с Диной потянулись за ней – посмотреть, что это за сосед и чем он так гремит.
Это была тачка. Издалека показалось, что толкает ее санитар. Но потом я разглядела пожилого мужчину в белой тюбетейке, белой рубахе и штанах, поверх которых был накинут белый стеганый халат. На ногах у него красовались калоши. А вез он, я не поверила своим глазам, двух связанных подростков с кляпами во рту.
– Вот. – гость остановился возле нас и небрежно указал на груз. Как какой-нибудь сознательный приграничный житель, не позволивший диверсантам пройти границу.
– Так, кто тут у нас? Братцы-кролики! Опять дрались? Ну что ж, давайте мы их положим в больницу. В отделение к принудчикам. Из них там сразу выбьют дурь. Уколы назначат самые болючие. А передачи принимать не будем. Ишь как отъелись! Будем только уколы делать и клизмы ставить, во-о-от такие, – показала Роза Куановна, изобразив руками не то шприц, не то клизму полуметрового размера. Она явно задалась целью как следует напугать хлопцев.
– Ну что, доктора, госпитализируете их к принудчикам? – спросила она у нас.
– Госпитализируем, – подхватили мы, как того требовали правила игры.
– Вчера только таких же вот привезли. Отца не слушались, дрались, плохие слова говорили. Сегодня им операцию будут делать. Вырезать селезенку. Потому что люди так ведут себя только из-за плохой селезенки. Не родители же их такими воспитали. Родители старались, кормили, работали. И что на старости получили? Вот вырежут вам селезенку, будете знать, как отца обижать, – вдохновленно сочиняла Роза Куановна.
Хлопцы на тачке зашмыгали носами.
– Плачут они! Бедненькие какие! Ну что, развязывай их, отец, будем принимать! И даже не вздумайте убежать, санитары все равно догонят, – грозилась Роза Куановна.
Пока она описывала ужасные перспективы, отец ловко дернул за какие-то узелки и на удивление быстро развязал хлопцев. Видно было, что он проделывал это не раз и поднаторел. Когда плененные окончательно повыплевывали кляпы, стала очевидна нереальная лопоухость и интеллектуальная несостоятельность ребят. Где-то на уровне выраженной дебильности. Отец у них был хоть и пожилой, но стройный, подтянутый, по-своему привлекательный и утонченный. Сыновья по сравнению с ним выглядели грубыми, недоделанными, как какие-нибудь неандертальцы. Или как орки, которых вытесали топором.
Простодушно поверив всему, что наговорила Роза Куановна, братья завыли в два голоса. И, размазывая слезы, бросились уговаривать отца простить их.
Роза Куановна еще немного нарочито посердилась, а потом, «посоветовавшись» со мной и отцом, «согласилась» на этот раз обойтись без госпитализации.
– Если что, Магаз, – обратилась она напоследок к отцу подростков, – сразу вези их к нам, у нас места много.
Парнишки, обрадовавшись счастливому исходу, торопливо водрузили отца на тачку, потолкались у ручки, пытаясь решить, кому где держаться, и покатили Магаза домой.
Тот молчаливо трясся на своей таратайке, пока не исчез из поля зрения.
– Они тут рядом живут, – прокомментировала Роза Куановна, когда посетители удалились.
– Там же, где Перизат? – уточнила Дина.
– Нет, она дальше, через переезд, в селе, а эти прямо за забором живут, соседи наши, – пояснила Роза Куановна.
Со временем я узнала, что соседями, кроме семьи Магаза, весь диспансер называл еще и супругов Кудимовых. Старика Кудимова в диспансере все звали Кудимычем, а жену его – Тётьклава. Два дома, Магазовский и Кудимовский, когда-то остались полуостровом, втиснутым между диспансером и гаражами облздрава. Так там и забылись.
Это были полноценные соседские отношения. Кудимыч мог попросить со склада диспансера болгарку и заныкать. А когда замглавврача по АХЧ Манат Канатович, которого за глаза все звали просто АХЧ, приходил за ней, Кудимыч с честным лицом спрашивал:
– Болгарку? А когда я ее брал?
АХЧ приходилось напрягаться и вспоминать, при каких обстоятельствах он сподобился отдать казенный инструмент. После чего Кудимыч нехотя возвращал одолженное. АХЧ божился, что в жизни ему ничего не даст, но сосед часто выручал диспансер. Он устранял неисправности, с которыми не мог разобраться единственный подчиненный АХЧ, работающий в диспансере и сантехником, и электриком, и плотником. Время от времени Кудимыч нырял в дымящиеся кратеры канализации, появлялся на крыше, разбирался с котлами на кухне, диагностировал и исправлял еще что-то.
Говорят, как-то, рассудив, что все равно делает всю работу, Кудимыч сам устроился к нам. Целый месяц все шло хорошо. А потом у него случился небольшой, буквально четырехдневный, запой.
У Кудимыча и раньше бывали проблемы с алкоголем. И окончательно их извели не врачи, а сестра-хозяйка мужского отделения Никифоровна, которая подучила Тётьклаву подмешать мужу в водку галоперидол. Препарат бесцветный и безвкусный, так что проделать это технически не сложно. Приняв водку с галоперидолом, Кудимыч, как и было задумано, забился в самом настоящем судорожном припадке с пеной изо рта. Но это было много позже.
В тот раз к таким жестоким мерам Тётьклава не прибегла, а просто не пустила мужа на службу. Кудимыч с разбитым сердцем вышел из запоя, получил расчет, покинул теплое место и снова стал просто соседом.
На каждую Пасху они с Тётьклавой по-соседски приносили противень куличей и два десятка крашеных яиц. А на Наурыз жена Магаза, Захида, угощала диспансер плетеным дунганским хворостом и печеньем с начинкой из орехов, кураги и изюма. И как у всяких, даже самых добрых соседей отношения порой омрачались всплесками недоразумений.
Все эти недоразумения проистекали от вредного характера Кудимыча. Ему вдруг могло прийти в голову, что вода, стекающая во время дождей с крыши сторожки диспансера, подмывает его сарай. От края крыши до сарая было метра два пустого пространства, но Кудимыч вытребовал у Главного перекрыть крышу скатом в сторону диспансера.
– Совести у него нет, больше он у меня ничего не выпросит, на порог не пущу, – бесился АХЧ.
Однако в знаменательный день Кудимыч спокойно наблюдал за тем, как перекрывали крышу: сначала по-снайперски, едва выглядывая из-за забора, затем все более возвышаясь над ним в позе римского сенатора. Ближе к полудню он как-то незаметно оказался со стороны диспансера и время от времени даже принимался руководить процессом. А когда дело дошло до водосточного желоба, выказав всю свою рабоче-крестьянскую нетерпеливость, крепил его уже собственными руками.
В ту пору, когда у двух поздних, обделенных умом сыновей Магаза и Захиды вылезли молочные усы, Кудимычу стало не до капризов. В детстве это были тихие, послушные мальчишки. У Захиды тогда была только одна проблема – утолить зверский аппетит отпрысков. В этом ей сильно помогала Тётьклава.
– Чем там Захида сегодня кормит своих проглотов? Поставлю-ка я тесто, – говорила она и пекла гору чего-нибудь бюджетного.
Кудимыч тоже принимал участие. Свои дети у него к тому времени выросли и разъехались. Сын с невесткой звали стариков к себе, в Россию. «Что я там потерял?» – ворчал про это Кудимыч. А дочь Лена окончила медицинский, вышла за сокурсника-сирийца, уехала с ним в Сирию, ассимилировалась и родителей, как настоящая мусульманка, к себе не звала. Разве что в гости. Своих сирийских внуков, которых Кудимыч звал моджахедами, старики видели раз в два-три года. Да и российских не чаще.
Магазовские же, потешно-туповатые, бесконечно слюнявые, с фееричными пузырями цвета неспелых маслин, которые в любой момент могли выдуться из ноздрей в такт сопению, росли рядом. При всей своей неэстетичной негигиеничности, как детеныши всего живого, они были по-своему милыми, и Кудимыч привязался к мальчишкам. Приучал их сморкаться, пытался научить чему-то по хозяйству, ласково материл, когда те совали руки под инструмент.
Потом мальчишки подросли и дали всем жару. Дрались между собой смертным боем, подглядывали за Тётьклавой, когда та мылась в летнем душе, устраивали курам Кудимыча побеги, оставляя курятник и калитку ворот открытыми. Куры разбегались со двора кто куда. Особо безмозглых давили машины. Основная же часть пробиралась к пищеблоку диспансера и клевала у мусорного контейнера пищевые отходы. Вся эта куриная эпопея заканчивалась тем, что АХЧ со своим единственным подчиненным помогали Кудимычу вылавливать беглянок и перекидывать их через забор, где они попадали в цепкие руки Тётьклавы.
Однажды ребята Магаза забрались на территорию гаражей и выломали с санитарных машин несколько зеркал. Затем, лыбясь и бестолково показывая то два, то три пальца, предлагали их водителям автобусов на остановке. А когда их поймали и начали разбираться, виновато вытащили из карманов две монетки по пятьдесят тенге.
– Они точно дебилы? Не слишком ли много у них для этого фантазии? – интересовался как-то Главный у заведующей детским отделением Раисы Алексеевны.
– Поживем – увидим, – глубокомысленно отвечала Раиса Алексеевна, которая никогда не торопилась с окончательным диагнозом ранней шизофрении, потому что считала его приговором.
После триумфального отъезда Магаза на тачке мое первое дежурство продолжилось, и до его окончания я успела четыре раза сбегать в разные отделения. В одном у пациентки поднялось давление. В другом – наоборот, упало после аминазина. В детском – у кого-то из детей появилась сыпь. Слава богу, она оказалась аллергической. Я назначила антигистаминный препарат и на всякий случай изолировала ребенка в отдельную палату.
После этого меня тут же перехватило мужское отделение, где у больного с кататонией обнаружили нагноившийся пролежень. Медсестра при этом божилась, что днем пролежня не было. Заведующий отделением, с которым я переговорила по поводу больного по телефону, слезно просил не ждать до утра, а обработать рану, вырезать полоску из резиновой перчатки и вставить один конец в рану, чтобы гной вытекал. Я проделала все, как он сказал, и назначила антибиотик.
Возвращаясь после этой процедуры в приемный покой, я уже ничего не боялась. Чего мог бояться человек, который своими руками вставил в воспаленную человеческую плоть резиновую полоску? Может быть, только того, что кто-то вскроет вены осколком кафеля.
Не успела я отдышаться, привезли больного с приступом фебрильной кататонии. Предчувствие ли это, совпадение или меня просто притягивают загадочные болезни, но я с первых дней работы много интересовалась именно фебрильной кататонией. И, что называется, накаркала.
По статистике, это сложнейшее и опаснейшее состояние выявляется у одного среди тысячи поступивших. По-моему, цифра явно завышена. Лично я за все время работы видела только два таких случая – и один из них пришелся на мое первое дежурство. Вот вам и суеверия.
Больной лежал на носилках, неподвижный, негнущийся ни в одном суставе, с запекшимися губами, сухой, как мумия. На ощупь он был ледяным, словно сутки пролежал в холодильной камере. Градусник при этом показывал температуру 39,6. Громко кричать и расталкивать его было бесполезно – никакой реакции. Но если пошептать у уха, у больного начинали дрожать веки, словно он пытался открыть их. На этом весь отклик заканчивался.
Фебрильную кататонию еще называют летальной. Сейчас это название, словно предрешающее фатальный исход, использовать не любят, но факт остается фактом, смертность, по некоторым данным, доходит до семидесяти трех процентов. Как я прочитала в какой-то статье, выше, чем при бубонной чуме.
И почему-то судьба вручила этого бедолагу именно мне.
Я старалась держать себя в руках. Не суетилась, говорила медленно, отдавала четкие инструкции медсестре, изучала бумаги, консультировалась с инфекционистами и реаниматологами. Но это было не спокойствие, а что-то близкое к оцепенению испуганного паука.
Когда пациента все-таки было решено госпитализировать, привезли еще одного. Дина стала заниматься им. А я сидела с первым, температурящим, в отделении. Собственноручно ставила ему капельницу, измеряла температуру, которая буквально на глазах дошла до отметки сорок. Через полчаса после поступления она перевалила и эту черту. Сорок и две десятые. Сорок и три. Мне кажется, я чувствовала, как в организме пациента денатурирует белок. Как мертвеют, разворачиваясь, аминокислоты. Как с них стирается генетическая информация.
В онкологии, где перед глазами много тяжелых больных, мне иногда даже хотелось, чтобы смерть прервала их страдания. Но хрупкое человеческое тело, жизнь которого, по идее, может в одночасье оборваться от самых разных причин, вдруг становилось невероятно выносливым. Уже и кахексия была у больного, и отеки, и метастазы сдавливали что-нибудь важное внутри, и боли, боли, боли, а человек все еще оставался жив. Бывали моменты, когда я жалела, что у нас не разрешена эвтаназия.
Но здесь обрывалась жизнь человека, который, со слов родных, неделю назад был здоров, как молодой буйвол. От мысли, что он умирает, у меня внутри все леденело, полыхало, цепенело и паниковало одновременно.
В онкологии, кстати, тоже есть угрожающее жизни состояние с внезапным повышением температуры. Так называемая нейтропеническая лихорадка. Но там понятно, на каких этапах и почему она начинается. А здесь пациента исследовали вдоль и поперек терапевты, инфекционисты, невропатологи – и не нашли, за что зацепиться. Нелепо, но, получается, человек умирал без всякой на то причины. Просто потому, что крепко сошел с ума.
Что ни говорите, психиатрию и онкологию, какими бы разными они ни казались (одна занимается поражением разума, другая – плоти), объединяет нечто общее. Даже располагая возможностями современной диагностики, когда можно увидеть наночастицы и срез любых тканей, почему-то никак не удается точно установить причину ни психических, ни онкологических заболеваний. Вполне возможно, возбудителей и других поражающих факторов со стороны при этих болезнях попросту нет. И если это действительно некая программа на самоуничтожение или рок, назовите, как хотите, что такого надо было знать о себе или придумать бедному парню, чтобы его тело вот так живьем сгорало в собственном пламени?
Во втором часу позвонила Дина из приемного покоя.
– Ты замглавврача в известность поставила? – спросила она.
– Нет, – ответила я, и внутри у меня похолодело.
– Звони, – велела Дина.
– Звоните, помрет! – завопила Роза Куановна, завладев трубкой. – За одно то, что не проконсультировалась, вам кузькину мать покажут, скажут, кем себя возомнила, и мне скажут, куда смотрела, почему молодому специалисту не подсказала.
Замглавврача Али Бекенович слушал меня холодно. Остановив мой сумбурный доклад, спросил, в каком часу поступил пациент и почему я сразу не позвонила. Но, надо отдать ему должное, через полчаса после моего звонка он уже был в диспансере.
– Мог бы до утра дотянуть, если бы врач поопытнее дежурил, – заявил он, оценив состояние пациента.
– Только до утра? – проблеяла я.
– Или если бы неопытный врач сразу поставил меня в известность, – продолжил он, не обращая внимания на мой дурацкий вопрос.
– Принести назначения или в ординаторской посмотрите? – робко спросила я.
Али Бекенович обернулся на меня, будто только услышал, что кто-то там вякает. Его убийственный взгляд означал, что я – последний человек, которого он хочет видеть в этой ситуации. Я почувствовала себя Жориком.
Просмотрев лист назначений, Али Бекенович немного смягчился, хотя внешне старался этого не показывать. Ничего одобрительного не сказал, но и кардинальных изменений не внес.
Пациент Нускар Сметов меня не подвел. Каким-то чудесным образом он дотянул до утра и не только.
Утреннюю планерку провели в ускоренном темпе. Как только Главный произнес «это все», мы с моим заведующим Сергеем Семеновичем рванули в отделение. Эльбрус Саидович и Вера Павловна отправились с нами на комиссионный разбор тяжелого пациента. По дороге Сергей Семенович стал ворчать, что «всех тяжелых всегда кладут к нему». Заведующий четвертым мужским Эльбрус Саидович не согласился.
– Во дает! Месяца не прошло, как вы с Верой Павловной у меня Балтабаева смотрели, – сказал он.
– Вспомнил! Ты же выписал его уже, – возразил Сергей Семенович.
– И что? Лежал же он.
– Лежал да выписался, – хмыкнул Сергей Семенович. – Ты сколько посмертных эпикризов в этом году написал?
Эльбрус Саидович обиженно промолчал.
– То-то. А я уже два.
– Высыпаний же у пациента нет? – спросила вдруг Вера Павловна, обращаясь ко мне.
– Нет, – заверила я.
– Только высыпаний мне не хватало, – буркнул Сергей Семенович.
– Ну, хочешь ко мне переведем? – предложил ему Эльбрус Саидович.
– Ага, будем щас таскать туда-сюда тяжелого. Кто нам разрешит?
Когда Вера Павловна с Эльбрусом Саидовичем, осмотрев больного, ушли, Сергей Семенович сгреб охапкой десять историй, которые я вела в его отделении на четверть ставки, переложил их на свой стол, а на мой положил одну-единственную. Историю болезни Нускара Сметова.
– Давай сходим в мечеть, попросим за него, – предложила Дина в тот день.
– С чего это? – спросила я, потому что мы никогда в жизни не были в мечети.
– Просто хочется. И мне почему-то кажется, если порыв идти в мечеть появился, не идти уже… опасно, что ли.
В комнатке на входе в мечеть никого не оказалось. Пришлось идти в общий зал, где небольшими кучками и по одному молились мужчины. Вдруг в другом конце зала прошел человек в чапане и чалме и скрылся за колонной. Наверное, там была еще одна комната. Не понимая, можно ли нам находиться в этом зале, тем более проходить перед молящимися, мы стали буквально по стеночкам пробираться к колонне. Нас заметили. Подошел человек, который показал, где ждать. И мы долго жались там в углу, босиком и в платочках, пока мулла не вышел к нам.
– Неужели мы сейчас просили аруахов рода Нускара, чтобы те сберегли потомка от летального исхода? – спросила я, когда мы вышли.
– Почему нет? Лишь бы помогло, – вздохнула Дина.
Через месяц с небольшим Нускар стоял на утреннем обходе на своих ногах. «Не фонтан, но свет в конце туннеля погас!» – ответил он на вопрос о самочувствии и засмеялся. Смех был громкий, холодный, я бы даже сказала, механический и короткий. Нускар оборвал его, словно сам испугался, и, не дожидаясь конца беседы, ушел в другой конец коридора.
По лабораторным данным, Нускар был снова здоров, как молодой буйвол. О приступе напоминала только его худоба и психические особенности, с которыми он вышел из острого состояния. Он походил на артиста немого кино, который привык переигрывать, гримасничать, выражать эмоции через неестественную пластику. Говорят, многие из тех, кто работал в немом кино, потом, когда появился звук, не смогли перестроиться, научиться играть более тонко. Они продолжали выкатывать глаза, гримасничать и манерно двигаться. Вот и Нускар никак не мог настроиться на естественность.
– Он какой-то другой. Говорит не так, смеется не так. Взгляд не тот. Это от лекарств? Это пройдет? – тревожились родственники после посещений.
– Что-то пройдет, что-то нет, – уклончиво отвечал Сергей Семенович. – главное, что выжил, случай исключительный.
Али Бекенович велел мне написать статью об этом исключительном случае.
– Куда? – спросила я.
– В «Дружбу народов»! – съязвил Али Бекенович. – В журнал «Психиатрия», конечно. Вы же психиатр, если не ошибаюсь.
По последовавшему за этим молчанию я поняла, что никаких инструкций и методических советов ждать не стоит.
– А есть какой-нибудь шаблон, с чего начинать, на что делать акцент? – спросила я.
– В голове должен быть шаблон. У вас или хотя бы у вашего заведующего. К среде чтоб статья была готова, – велел Али Бекенович.
В голове моего заведующего шаблона тоже не оказалось. Скорее всего, Али Бекенович прекрасно об этом знал. Замахав руками, Сергей Семенович честно признался, чтобы я в этом деле помощи от него не ждала.
– Меня так Диас плавать учил: бросит в воду и смотрит, как я барахтаюсь, – прокомментировала все это Дина.
– Неужели он когда-то был таким? – удивилась я.
– Каким таким? Он и теперь такой. Он тебе, кстати, звонил? Вы говорили? Что у вас происходит? – спросила Дина.
– Ничего.
– Как жалко! А я-то уже думала, вы поженитесь.
– Прямо-таки поженимся? Сначала мне нужно статью написать, – вздохнула я.
– Пошли к Вере Павловне, она что-нибудь подскажет, – предложила Дина.
Шкаф ординаторской Веры Павловны был весь заставлен журналами «Психиатрия». Она полистала их и выбрала статью, которая могла послужить шаблоном.
– Вы накидайте, чтобы оттолкнуться от чего-то, а потом вместе разберем и распишем, – посоветовала она.
На следующий день Вера Павловна уже читала мою статью вслух. Слушать эту писанину было пыткой. Дина одобряла как могла, но ей тоже явно не нравилось. Одна Вера Павловна умело не показывала своих эмоций. Читала так, будто это какой-нибудь распрекрасный трактат. Кто-кто, а уж Вера Павловна со своей гибкой психикой точно смогла бы перестроиться в эпоху появления звукового кино. Не успела я об этом подумать, как она, прочитав «наследственность отягощена самоубийством отца, главного врача районной больницы», замолчала.
– Совсем плохо, да? – спросила я.
– Я же знаю отца Нускара. Ну как знаю… Проводила ему посмертную экспертизу. Нускар – он Маратович же? Отец, стало быть, Марат Сметов. Главный врач. Всё правильно!
Так мы узнали историю отца Нускара – Марата Сметова, которого весь район уважал и ценил как хорошего руководителя, врача и порядочного человека. Иначе как Маке его не называли.
Мать Нускара работала воспитательницей в детском саду. Началось все с того, что один ее пятилетний воспитанник двинул в ухо другому. Обычное дело среди мальчишек, но ухо распухло. Вечером отцы пришли разбираться к воспитательнице домой, сцепились между собой и подрались прямо во дворе ее дома. Соседи, перепугавшись, вызвали участкового.
В это время домой вернулся Маке, всех успокоил, примирил, и инцидент был исчерпан. Но явившийся участковый вознамерился во что бы то ни стало забрать отцов в участок. Он угрожал, хамил, бесцеремонно требовал у матери Нускара написать заявление. После безуспешных попыток унять стража закона по-хорошему Маке пришлось практически вытолкать его за ворота.
Через полчаса, когда семья Нускара ужинала, участковый вернулся с подкреплением. Они ворвались, как какие-нибудь спецназовцы, задавшиеся целью во что бы то ни стало обезвредить особо опасных боевиков, и волоком, не дав Маке обуться, утащили его в участок. Жена бросилась за ними. В участке она встретила своего одноклассника. Тот успокоил ее, сказал, что утром придет начальство, разберется и выдаст ей мужа. В целости и сохранности. Обещал, что присмотрит за Маке.
Жена, успокоившись, ушла. Никому не позвонила, никого не подняла. А Маке, лечившего весь район, ночь напролет избивали все, кому не лень. Не знаю, что это – профдеформация, стадное чувство, зависть, старые счеты или просто подлость, но самое ужасное, что одноклассник жены тоже участвовал в избиении.
Утром, когда на работу явился начальник полиции, его «трудяги» донесли, что главный врач совсем нюх потерял, полицейских за людей не считает, при исполнении за ворота выставляет. Начальник оскорбился и велел «нарушителя» держать до последнего. Супруга забила тревогу, наняла адвоката. Тот ничем не помог. Только объяснил, что по закону человека могут продержать три дня. А вот потом уже надо или предъявлять обвинение, или отпускать.
Маке, правда, больше не били. После первой ночи он большую часть времени провел в отключке. Какой кайф избивать человека, который ничего не чувствует?
На третий день, в субботу, его вынуждены были отпустить с условием, что он явится в понедельник и принесет извинения составу, иначе спокойно жить ему не дадут.
Дома потерпевшего ждала толпа близких родственников и друзей. Все охали, ахали, недоумевали, как можно было так обойтись с таким светлым и уважаемым человеком. Маке отмалчивался, вздыхал.
– Хватит вздыхать, делов-то – извиниться. Ничего страшного не случится, если сходишь и скажешь пару слов, – рубанула жена, когда люди ушли, и пошла спать.
На экспертизе она объяснила Вере Павловне, что устала за эти дни и не видела причин для дальнейшего беспокойства. Она считала, что все решилось. Осталась формальность – забежать с мужем в полицию в понедельник пораньше, чтобы не опоздать на работу. И зажить, как прежде, как ни в чем не бывало.
И вряд ли можно ее за это судить. Просто человеку при рождении досталась такая комплектация: с крошечными разъемами, через которые невозможно принять не то что бездну мировой скорби, но даже мучения самого близкого человека, столкнувшегося с абсурдной несправедливостью. В то время, как муж ворочался и вздыхал рядом, она крепко спала. А он помучился-помучился, встал, вышел на улицу, отправился в самый дальний сарай, нашел аркан и повесился.
В тот момент он не увидел другого выхода, потому что смотрел на жизнь через трубу суженного сознания. В этой крошечной окружности не было рассвета грядущего дня. И последующих рассветов с их чаяниями, надеждами, радостями, духом и возможностью восстановить человеческое достоинство, восстать птицей феникс из пепла растоптанной жизни.
Кто-то другой должен был напомнить ему о том, что все это припасено и уготовано. Живым. Кто-то, кто захотел бы и смог.
По заявлению жены на действия полицейских возбудили дело.
Начальник полиции защищался до последнего. Он выдвинул свои предположения по поводу самоубийства. Все они были раздражающе аккуратно пронумерованы.
Первой причиной шла дурная наследственность. Начальник раскопал, что сестра Марата Сметова когда-то умерла от эпилепсии.
Под вторым номером значилась возможная «крупная государственная растрата». Ниже шло сочинение о том, как эта растрата могла произойти. Разбираться в преступных схемах начальнику полиции положено по долгу службы. Этот пункт был прописан так гладко и продуманно, что складывалось впечатление: главному врачу грех было не воспользоваться своими возможностями. А потом пойти и повеситься.
Были в этой записке указаны и другие причины, совсем из пальца высосанные, но сами по себе способные подтолкнуть человека к суициду – вроде «измены жены». В общем, «писатель» старался. Скрупулезно выводил каллиграфическим почерком свои тошнотворные заключения.
Следственные органы назначили посмертную судебно-психиатрическую экспертизу. Вера Павловна была на ней докладчиком. То есть это она изучала три тома уголовного дела, фотографии, экспертизы, характеристики, справки, объяснительные, ходатайства, допросы. Квинтэссенцию изученного она доложила председательствующему Али Бекеновичу и третьему члену комиссии.
Какое решение вынесли эксперты, мы с Диной прочитали сами. Пока Вера Павловна рассказывала нам эту историю, секретарша Гуля по ее просьбе передала экспертизу. В заключении значилось: «сложившаяся ситуация оказалась для потерпевшего субъективно сверхзначимой и психотравмирующей. Она глубоко унизила и оскорбила чувство собственного достоинства и чести… изучив материалы уголовного дела, экспертная комиссия пришла к выводу, что психическое состояние Марата Сметова перед повешением находилось в прямой причинно-следственной связи с действиями обвиняемых».
Эта история повергла нас с Диной в шок. Мы долго молчали, пораженные тем, как в одночасье, из-за какого-то недоразумения, может прерваться любая, даже самая заслуженно благополучная, достойная жизнь.
– Надеюсь, их осудили, – проговорила, наконец, я.
– Кажется, да. Но специально я не отслеживала. Бог им судья. Вы здесь еще и не такого насмотритесь. Столько странных и сломанных судеб нигде не встретишь, – констатировала Вера Павловна.
– Слава богу, это не заразно, – сказала я.
– Как сказать, – вздохнула Вера Павловна.
Выводы в конце статьи мне дались труднее всего. Все время хотелось написать, что запредельная кататония Нускара – ответ на запредельный абсурд, который приключился с его отцом. Как еще он мог защититься от свалившегося на него осознания, что с человеком в любой момент можно сделать все, что угодно. И никого не спасут ни положение, ни регалии, ни заслуги, ни социум, ни культура. Надо стать или совсем бесчувственным, как отец, когда его уже даже бить не стали, или одержимым, чтобы все тебя за километр обходили. Нускар словно выбрал и то, и другое в самых крайних вариантах.
Но понятно, что это не психиатрический вывод. Подобную психологизацию в психиатрии вообще презирают. А другие сто пятьдесят выводов, которые я сделала, Али Бекенович забраковал и, в конце концов, сам написал, что пациента спасло внутривенное вливание аминазина в больших дозировках.
После публикации нашим случаем интересовались коллеги из республиканского психдиспансера и даже хвалили тактику лечения. Но лично я сильно сомневаюсь, что Нускар выжил благодаря стараниям двух интернов. Скорее всего, у него просто еще не вышел отмеренный срок жизни.
Как-то на врачебный разбор вынесли случай пациентки, которая перестала ходить на работу и заниматься домашним хозяйством. Просто сидела дома и смотрела в стену. Через три месяца вышла на улицу, увидела город в запустении, а людей – одичалыми и больными. Почему-то решила, что все это случилось из-за нее, пошла в полицию и стала требовать чтобы ее арестовали. Ее выгнали, но она упорно ходила туда три дня подряд и настаивала на аресте. В последний раз устроила такой неадекватный скандал, что полицейские вызвали психиатрическую бригаду. Так пациентка оказалась у нас. Ее представили на комиссионный разбор. Лечащий врач озвучила жалобы, анамнез, состояние при поступлении. Потом мы посмотрели саму пациентку. Побеседовали с ней. После чего Али Бекенович, как обычно, задал свой коронный вопрос:
– Ну, у кого есть мнение?
Вера Павловна занималась в отделении чем-то срочным и еще не подошла. Остальные врачи кряхтели, всем своим видом показывая, что не их это стариковское дело – болтать. Все и так ясно. И вдруг Дина дрожащим голосом произнесла:
– Давайте я.
– Давайте, – сказал Али Бекенович, сделав вид, что не удивлен.
А Дина давай шпарить в полуобмороке по схеме Али Бекеновича:
– Учитывая жалобы, анамнез, состояние при поступлении и status praesens, можно думать об остром чувственном бреде…
Не знаю, как другим, мне обоснование диагноза показалось просто блестящим. Да даже если и не блестящим, главное – кто-то из нас решился.
После работы мы взяли торт и поехали к Дине. Ее родители уже знали о нашем «прорыве». Мать Дины впервые в жизни самостоятельно приготовила манты и клялась, что больше никто никогда не дождется от нее подобного «акта высшей материнской самоотверженности». Летала при этом между кухней и залом вполне довольная. Отец тоже. Хоть ему неоднократно было велено не мешать. И все закончилось веселой перепалкой о том, кто же кому из них больше мешает.
Я любила тусоваться у Динки дома еще с тех пор, как мы познакомились. У них всегда было шумно, весело, вольно.
Посередине застолья можно было сдвинуть стол в угол, поскидывать подушки с дивана и устроить чаепитие прямо на полу. Или вообще перебраться на балкон, застелить его каким-нибудь покрывалом и перетащить подушки туда. Мою маму от такой анархии хватил бы удар. Если бы мы вздумали пить чай на балконе, это нужно было бы обсудить за неделю, в выходные выдраить балкон, и только тогда позволялось постелить туда самые старые корпешки. Что касается диванных подушек, они были обязаны прилепиться к дивану, как добрые жены к своим мужьям. На весь свой век.
А родителям Дины только дай повод. Они такой праздник с бухты-барахты организуют! В тот день они носились, словно их дочь защитила докторскую диссертацию. Заставили стол всем, что любит Дина. Зеленью, грибами, эклерами, клубникой.
Кроме нас пришли тетя Дины Шолпан и ее дочери, Ая и Амина. Было шумно, весело, атмосферно. Нас с Диной просили рассказать про какие-нибудь интересные случаи. Дина рассказала о Кононове, который приводил бомжа.
– Я думала, у вас страшно, а у вас там прикольно, – заметила Ая.
– А наполеоны у вас есть? – спросила Амина.
– Нет конечно, – покачала головой я.
– Почему конечно? В любом кино, где показывают психиатрическую клинику, есть Наполеон, – возразила Амина.
– Это устаревший штамп, – стала объяснять я. – Не забывайте, что психи – тоже люди, которые живут в конкретное время, в конкретной обстановке. Бред хоть и бред, но все же связан с тем, что вокруг человека. Началась космическая эра – появляется бред об инопланетянах, создали атомную бомбу – люди видят везде воздействие атомной энергии, развивается техника – больным мерещатся радары, чипы, радиоволны. Так это работает. Знаете, когда были все эти Наполеоны и прочие мегаломанические фантазии? При поражении мозга сифилисом. Сто лет уже как нет запущенного сифилиса, а в кино до сих пор Наполеоны. Просто бесит уже…
– Сейчас все стерто, мягко, запутанно, – продолжала я. – Не сразу разберешься, кто здоров, а кто нет: шизофреник Кононов, который адаптирован к жизни, как какой-нибудь суперагент, или вполне себе здоровый, но дезадаптированный маргинал Жорик. Еще вот одна больная у нас есть. С двадцати пяти лет на учете состоит с шизофренией. Раньше ей всюду вирусы мерещились, теперь воюет с магнитным излучением телефонов. А во всем, что не касается телефонов, практически обычный человек. Худо-бедно вырастила дочку. И вроде бы с ней повезло, девочка, можно сказать, здоровая. Но попала в секту. Наглухо. Квартира была на дочку оформлена, так та ее на секту переписала. И кого теперь из них считать психически полноценным? Мать с шизофренией, которая воюет с телефонами, но на квартиру заработала и всеми силами сохранила для дочери. Или дочь, которая профукала эту квартиру при первой возможности?
– Да-а-а, – протянула Ая, – интересно у вас.
– А с болезнью Туретта много еще больных? – спросила Амина и тут же добавила: – Это я не в кино видела, в книге читала. Оливера Сакса, «Человек, который принял жену за шляпу».
К этому моменту я консультировала только одного пациента с синдромом Жиля де ля Туретта. У него был жуткий тик, во время которого шея, по-птичьи неестественно удлиняясь, выгибалась в сторону и чуть-чуть назад. При этом несчастный непроизвольно издавал какой-то нечеловеческий звук вроде клекота. Рассказывать о нем не хотелось.
– Это генетическое заболевание. Им чаще занимаются невропатологи, – отмахнулась я.
Потом гости требовали, чтобы мы рассказали про случаи раздвоения личности.
– Раздвоение личности придумали фантасты и Голливуд, – сказала я.
– Значит, такого диагноза нет? – разочарованно протянула Амина.
– Диагноз есть, но почему-то никто из врачей на постсоветском пространстве не видел пациентов с ним, разве что американцы.
– А как же эго и бессознательное? Персоны и тени? Взрослый и ребенок? Эго и альтер-эго? – допытывалась Амина, которая ходила на кучу психологических тренингов.
– Это все части единого целого. А когда говорят о раздвоении, имеют в виду автономные личности, – объяснила я.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.