Сейф

1

– А я все делаю чинно, я же чиновник! – Виктор Павлович засмеялся и по-барски похлопал школьного приятеля по плечу. Приятель смущенно улыбнулся и опустил глаза, встретившись с нетерпящим возражений взглядом Виктора Павловича.

– Ну что ты, Игорёк, что приуныл? Официант, ещё нам водочки.

– Вить, да, я больше не буду.

– Ну-ну, поговори у меня, говорю пить, значит, будем пить! Время-то ещё детское, а завтра выходной.

Игорь неуверенно пожал плечами и пожалел, что вообще согласился на эту встречу. Не общались уже год или два. Последний раз созванивались, когда у Игоря родился сын. Виктор тогда сам набрал, поздравил и пожаловался на то, что их школьная дружба, когда-то казавшаяся обоим нерушимой, вдруг начала рушиться, как будто бы между ними иссякло всякое доверие и вообще то, что держало приятелей вместе. А сколько их связывало! В школьные годы они были "не разлей вода". Вместе ходили на стрелки, вместе списывали, вместе любили одну и ту же девчонку, много говорили и размышляли. Вместе собирались поступать в один институт на инженерный факультет. И тут впервые их разлучила судьба, а вернее преподаватель по математике, который поставил Игорю пятерку, а Виктору посоветовал забыть о точных науках, поскольку его экзаменационная работа не дотягивала и до двойки. Поэтому Виктор пошел на юридический и теперь, глядя на ситуацию, спустя двадцать пять лет, он об этом нисколько не жалел, о чем и говорил без стеснения.

– Помогло ли тебе инженерное образование? – смеялся он. – В России инженеры не нужны, тут ценят в человеке настоящее, приобретенное не в учебниках, а в практике: разговорчивость, улыбку, способности договориться там, подсуетиться тут. Вот ты честно скажи, сколько зарабатываешь?

Игорь пожал плечами, помотал головой, как бы намекая, что не хочет говорить. Но Виктор не унимался. Он знал, что его друг такой слабенький, можно слегка надавить и будет результат. Тем более, что давить Виктор Павлович умел профессионально. На своей работе в министерстве, он только и делал, что давил, то на одного, то на другого, требуя мзду за разрешительные документы, которые выпускались непосредственно за его подписью.

Работа эта была нелегкой. Тут очень трудно было понять, с кем имеешь дело. В день, через кабинет Виктора Павловича проходила целая толпа народу. Каждый зашедший утверждал, что пришел от какого-нибудь старого и хорошего приятеля самого Виктора Павловича, называя впрочем, неизвестные ему фамилии и, часто прося об одолжении или услуге, которые выходили за рамки закона, нормативных актов и распоряжений. В таких случаях, Виктор Павлович боялся одновременно трёх вещей: упустить выгоду, сесть в тюрьму, нажить врагов. А потому отвечал коротко и ясно.

– Дело Ваше рассмотрим, о решении уведомим.

Вечером, после рабочего дня, Виктор Павлович, вызывал в кабинет молодую и смышленую секретаршу Светку и передавал ей записку, в которой были перечислены все посетители за день.

– Этим отказать, а этих пробить.

Последние везунчики, которых надо было "пробить", изучались на предмет родословной и связей и, если удавалось установить действительные пересечения с приятелями или клиентами Виктора Павловича, их вопрос оценивался в денежном эквиваленте и начинал решаться после стопроцентной предоплаты. На свершение этих процедур требовались железные нервы. Виктор Павлович чувствовал себя как король в смутные века. Слишком много претендентов было на его место. Ведь, хотя никто не ловил Виктора Павловича за руку, каждый знал, что он берет немаленькие взятки. Это и привлекало желающих жить по-человечески к участию в интригах. Поэтому, чтобы хоть как-то сберечься, Виктор Павлович стал прикармливать некоторых лиц из собственной службы безопасности, и очень скоро им была сформирована целая корневая система, питавшая его денежное древо. Деньги текли немаленькие, вместе с тем выше становилось и дерево, и чем больше плодов оно давало, тем больше требовало взамен. Через три года размер удобрений достиг пятидесяти процентов от всех полученных средств. Но и той оставшейся части с лихвой хватило на покупку и поддержание трех загородных вил для себя и двух дочерей, на две квартиры в Москве, и на три автомобиля. Все эти богатства де-юре принадлежали дочерям и жене Виктора Павловича, но де-факто он распоряжался этим имуществом самостоятельно.

Доходы Виктора Павловича росли пропорционально его уверенности в себе. Заняв должность три года назад, когда он был еще просто Виктором, он действовал с необычайной осторожностью, что по своей неопытности отказывал даже тем, кому отказывать было нельзя. Это породило слухи о том, что Министерство встало поперек бизнеса и не даёт ему развиваться. Ропот дошел до самых верхов. Служащие начали коситься на Виктора, а тот, словно ничего не замечая, пытался осознать свое положение, и вдруг получил вызов от старого и дремучего чиновника – Аркадия Владимировича, по кличке "Дед". Виктора Павловича уведомили, что Дед ждет его в своем кабинете для дружеской беседы. Об Аркадии Владимировиче ходили легенды. В министерстве не было такого чиновника, кто бы пришел на службу раньше, чем он. Это был самый настоящий антиквариат, кладезь мудрости и опыта, накопленного в недрах ЦК КПСС чуть ли не с момента его основания. Говорят, Аркадий Владимирович не застал разве что Царя, а если и застал, то младенцем.

Виктор, как и полагается, долго готовился к такой встрече. Распотрошив шкаф, он достал самый лучший костюм и приказал жене утюжить его так, чтобы на нем не осталось места ни для единой складочки. Галстук сменялся один за другим в поисках нейтрального решения – красные оттенки казались вызывающими, черный цвет траурным, и, в конце концов, Виктор сошелся на темно-синем, ничем не примечательном украшении, гордо повисшем на толстой шее.

Виктор по-всякому представлял разговор, но в итоге все произошло именно так, как и произошло.

Дед не церемонился, а сразу начал с разбора полетов. Кивнул Виктору на место за языком стола, сам развалился в огромном кожаном кресле, о котором говорили, будто оно было куплено сразу после развала советского союза и с того времени не менялось, а лишь ежегодно обтягивалось новой кожей. Это же касалось и остальной мебели, и даже некоторых канцелярских и прочих предметов чиновничьего быта. Так что, войдя в кабинет Аркадия Владимировича, можно было ощутить себя в паноптикуме.

– Ты что творишь? А? – сложив треугольником густые брови, спросил Дед. Половина его лица была спрятана за большими очками с толстыми диоптриями, которые делали глаза Деда огромными. В них Виктор смотрел со страхом и обожанием, словно перед ним сидел кумир, о встрече с которым он давным-давно мечтал.

– Ты что же, фраерок, творишь? – спросил Дед еще раз и замолчал, заставляя Виктора нервничать. Он почувствовал, как дедовский рентген ковыряет в его душе, пытаясь определить всю подноготную молодого чиновника. Со страхом и трепетом Виктор ожидал вердикт. Лицо деда застыло в угрожающей маске, но спустя полминуты расслабилось, морщинки на толстом лбу разгладились и весь он пришел в добродушное настроение.

– Вижу, ты по неопытности воду мутишь, а так парень наш. Верно?

– Так точно, – ответил Виктор, восприняв слова Деда, как зелёный свет для своей дальнейшей карьеры.

– Я тебе один раз коротко и ясно объясню, а ты, если не тупой запомнишь. Вот есть механизм – Министерство, у него есть элементы, в нашем случае это мы, понял?

– Понял, – быстро ответил Виктор, а тот продолжил философским тоном, словно Сократ, раскрывающий перед Платоном тайны мироздания.

– Чтобы механизм не заржавел, элементы его надо смазывать маслом, в нашем случае деньгами. Понял?

– Понял.

– А механизм большой, государство масла на всех не напасется, понял?

– Понял.

– Так что, ты там смазывайся как-нибудь аккуратненько и не спеша, да не забывай маслом делиться с механизмами постарше, иначе все заржавеем, и механизм клина словит, понял?

– Понял, – ответил Виктор и не смог сдержать улыбку от того, что сам Дед раскрывал перед ним секреты чиновничьего мастерства. И как ловко он сравнивает министерство с механизмом, себя с элементом. И впрямь, думал Виктор, все мы есть элементы единой могучей системы под названием Родина, и мы просто не имеем права дать ей, как подметил Аркадий Владимирович – заржаветь. Ни в коем случае. Будем смазываться, будем смазываться обильно, так чтобы масло текло во все стороны, когда наш могучий механизм работает.

– Вот и славно, тогда иди. А нет, стой, у тебя ведь нет ещё клички в Министерстве? А традиции нарушать нельзя. У каждого должна быть кличка. Мой дед еще клички раздавал. Думаешь, откуда у Иосифа Виссарионовича прозвище?

– Да Вы что?

– Вот-вот, – с гордостью сказал Аркадий Владимирович. – А, ты думал. Так заведено с незапамятных времён, понял? Хочешь быть знатным чиновником, имей кличку.

Дед, скрестив пальцы, положил руки на грудь и с хитрым прищуром сказал:

– Будешь Шустрым, понял?

Виктор автоматически сказал:

– Понял, – но сам не понял ничего, какое отношение к нему имеет слово "шустрый"? Слово не самое хорошее, а скорее смешное. А он бы не хотел, чтобы над ним смеялись. Но спорить на этот счет с Аркадием Владимировичем не стал. В конце концов, со стариками спорить нельзя.

Дед кивнул на дверь.

– Можешь идти, Шустрый, и не забывай моего напутствия. Механизм должен работать любой ценой. Понял?

– Так точно! – отрапортовал Виктор. Выйдя в коридор, он почувствовал, как сильно бьётся сердце и кружится голова от свалившегося на него счастья. Ведь он до последнего верил, что сегодня его карьере придет конец, а выходило, что все только начинается.

Этот день Виктор отметил в собственном календаре как праздничный – четырнадцатое марта. День его становления как мужчины, как государственного служащего и уважаемого человека. Никому не рассказывая об этом разговоре, Виктор Павлович раз в год поднимал бокал за свершившееся, и надеялся, что в его жизни еще будет много таких хороших дней.

2

Поборовшись с тяжелой дверью, он зашел в Министерство, держа под мышкой левой руки чемодан. Улыбнулся адъютанту, расписался за ключи и, медленно грузно шагая, поднялся по широкой лестнице, окаймленной дубовыми перилами, на третий этаж, затем долго шел направо по пустому полутемному коридору, и наконец дернул ручку кабинета, секретарша Света уже сидела на своем месте. При виде начальника, она отбросила в сторону пилку для ногтей, вскочила со стула и радостно защебетала:

– Как ваши дела Виктор Павлович, как выходные?

Виктор Павлович и сам был бы рад рассказать, как пил со старым школьным товарищем Игорем, как после второй бутылки в Викторе Павловиче проснулись отцовские чувства, и он, обняв товарища залился слезами жалости, но, наконец, взяв себя в руки, стал обещать Игорю достойное место в Министерстве, высокую зарплату, большие перспективы. А Игорь почему-то не радовался такому предложению, он как шарманка твердил, что у него есть все необходимое для жизни и он в большем не нуждается. Ни яхты, ни самолеты, ни машины, ни элитная недвижимость не привлекали его. Виктор Павлович кричал:

– Вздор! Обманываешь!

И продолжал обещать. А Игорь, напившись до слюней, вдруг возьми, да и крикни:

– Витя, хватит трендеть! Ты посмотри, какой скотской жизнью ты живешь, у тебя ведь нет ничего своего – все краденное.

То ли выпили больше обычного, то ли здоровье уже у обоих было слабым, но, ни тот, ни другой не помнили ни случившейся между ними драки, ни позорного выпроваживания из ресторана под конвоем тучных охранников. Поэтому на вопрос Светы, чиновник ответил коротко и ясно:

– Отлично! – он широко улыбнулся, поставил портфель на стол, извлек из него документы и протянул их Свете:

– Это к рассмотрению.

А сам пошел в свою часть кабинета, спрятанную за закрытой дверью. Поковырял там ключиком, зашел внутрь, захлопнул дверь, щелкнул включатель света и, повернувшись к столу, практически потерял сознание от увиденного. В шикарном кожаном стуле за сто пятьдесят тысяч рублей, купленном в рамках программы по обновлению министерской мебели, сидело какое-то непонятное на первый взгляд чудовище, соединение сейфа и человека. От человека у него были ножки, ручки и голова, а от сейфа собственно сам сейф, который заменял туловище. Цвета же он был – как будто бы с макушки до пят облитый серебряной краской. Первым желанием Виктора Павловича было закричать. Но как тут кричать и о чем.

– Света, я вижу живой сейф?

Очевидно же, что он сошел с ума. Никакого сейфа в кресле нет, все это последствия чрезмерного употребления алкоголя, что в его возрасте никак не допустимо. Давно ведь собирался к врачу относительно высокого давления, бывало, оно мучило сильными головокружениями, а вот и его результат. Кровь видимо так в мозги ударила, что их закоротило. Виктор Павлович потрогал лицо руками, чтобы понять, в сознании он или нет – и, почувствовав собственные прикосновения, испугался еще больше – значит, галлюцинация происходит наяву. И тут же ему вспомнилось, как он читал в одной книжке, будто бы сумасшедший человек не способен понять своего сумасшествия, то же самое касается и галлюцинаций – больному они кажутся неоспоримо реальными, иначе бы он их никак не раскрыл бы перед лечащим врачом. Значит, если Виктор Павлович осознает странность происходящего, он уже здоров. Но как быть с сейфом? Неужели он настоящий? Не может это быть. Возможно, речь идет о полтергейсте? Но, судя по названию, это явление сугубо иностранное. В России никаких полтергейстов быть не может. Точно, это домовой. Еще когда он был маленьким ребенком, бабушка рассказывала, что у них в доме жил барабашка. С криком: "Вот тебе крест!", клялась, что видела нечистую силу собственными глазами, и единственный действенный способ, против нее это молитва. Виктор Павлович незамедлительно пошел в атаку, громко и отчетливо произнеся: "Отче наш".

Он ожидал, что сейфовый кентавр, уже с первых же слов вздрогнет от ужаса, задымится, запищит и будет умолять о пощаде. Но существо лишь удивленно вытаращило глаза и посмотрело на Виктора Павловича как на полнейшего идиота.

– Больной что ли? – спросило оно тонким скрипучим голоском, заставив Виктора Павловича поморщиться. – Я с тобой разговариваю, отвечай, давай.

Виктор Павлович еще раз коснулся лица. Ощущения есть. Чемодан выпал из рук на пол. Раздался вполне настоящий грохот.

– Ты живой что ли? – спросил Виктор Павлович, вытягивая шею вперед. – Ну, реальный?

– А что нет? – звонко ответил сейф. – А ты?

– Так я… А, что я? – Виктор Павлович развел руками.

– Погоди-ка, – сказал он и хотел выбежать за дверь, но сейф проявил невероятную прыть. Разделявшие их пять метров он пролетел в одно мгновение, и оставил Виктора Павловича корчиться от боли на полу точным ударом с ноги в живот.

– Я тебе покажу, на помощь звать, тварь, – прорычал сейф тонким голоском, от которого у Виктора Павловича свело зубы – как будто бы прямо над ухом работала циркулярная пила.

Удар тоже оказался настоящим и даже очень осязаемым. С точностью каратиста, сейф попал прямиком в солнечное сплетение, так что дышать стало невозможно. Виктор Павлович почувствовал, как голова наполнилась кровью, боль пульсировала в висках, сердце учащенно забилось, и Виктор Павлович с ужасом подумал о том, что возможно здесь и сейчас прервется жизнь славного человека.

Но неужели это правда? Так глупо закончить свои дни в собственном кабинете, в здании, где охраняются даже мышиные норы, от ноги какого-то сейфа. Видано ли такое дело на белом свете? Надо звать на помощь, ведь еще могу спасти. У дежурного врача будет целых 15 минут, чтобы запустить остановившееся сердце, оказать необходимую помощь. Целых пятнадцать минут – это ведь так много. Виктор Павлович отдал бы сейчас по миллиону за каждую минуту жизни, и не каких-то там рублей, а долларов. Все это мгновенно пронеслось в его голове, прежде чем мощные руки сейфа подняли его в воздух и швырнули со всей силы через стол в кресло. И теперь уже, казалось, конец точен неизбежен. От удара затрещали ребра. Стул, прокатившись несколько метров, ударился об стену, и, покатившись обратно, столкнулся с массивным дубовым столом за триста тысяч, купленным так же в рамках программы по обновлению мебели. При этом Виктор Павлович больно ударился лбом о любимый ежедневник с толстыми железными кольцами, и застонал от обиды, боли и страха.

– Ты со мной не шути, – провизжал сейф. – Я и не таких гадов ломал.

Виктор Павлович, может быть, хотел уверить сейф, что у него и в мыслях не было шутить, но он никак не мог надышаться воздухом, который наконец-то в маленьких дозах стал поступать в утомленные гипоксией легкие.

Сейф, ловко подпрыгнув, сел на край стола, и протянув ручку, взял Виктора Павловича за подбородок. Тот не сопротивлялся, боясь, что агрессия незваного гостя может окончательно подорвать хрупкое здоровье. Теперь уже точно придется идти к доктору. Виктор Павлович не мог только понять к какому. Сразу к психиатру, каяться в приступах шизофрении, или все– таки к обычному травматологу, проверить изможденное ударами тело?

– Еще стукнуть для укрепления веры? – спросил сейф и замахнулся кулаком, Виктор Павлович беспомощно выставил перед собой руки и умоляюще заскулил:

– Не надо.

И куда делась вся его спесь и надменность, гордость и власть. Все это только что было самым безжалостным образом размазано по полу, растоптано и облито кровью и соплями самого же Виктора Павловича. Возникло страшное ощущение безысходности. Ощущение того, что ни сам Виктор Павлович, ни его связи не помогут ему в сложившейся ситуации. Он фактически глядел в глаза самой смерти. Сейф не отличался гуманностью ни в мыслях, ни в своей манере общения, и складывалось впечатление, что он был упертым и шел до конца во всех своих начинаниях. Но какое дело могло привести его к Виктору Павловичу в столь ранний час? Вот о чем хотелось спросить, но Виктор Павлович все еще не мог понять, как перевести их разговор в более дружелюбное русло, ведь сейф саркастически улыбался самой садистской улыбкой, и, кажется, получал космическое удовольствие от страданий уже не молодого чиновника.

– Дорогой к тебе, мне встретилось две нищенки, – пропищал сейф. – Одна была с табличкой, помогите на билет домой, я подошел к ней и спросил где твой дом? В Краснодаре, говорит. А сколько стоит билет до Краснодара? Тысячи три. Я ей дал. Вторая нищенка ходила вдоль машин с табличкой помогите на лечение сыну – ей нужно было пятьдесят тысяч. И я ей тоже дал. А ты их когда-нибудь видел?

– Бывало, – прохрипел Виктор Павлович, переводя дух. – Всякое видел, они меняются каждый день.

– А почему не давал? – сейф высоко задрал брови, и с претензией выпятил нижнюю губу

– Так давал, иногда.

– Врешь! – провизжал сейф так высоко, что Виктор Павлович машинально закрыл уши руками. – Я спросил у них, давал Виктор Павлович или нет, и они сказали, что не давал он ни шиша.

– Так я пешком не хожу, – жалобно простонал Виктор Павлович, заискивающе глядя на сейф, лишь бы тот не начинал снова показывать свои приемы кун-фу.

– Знаю, на машине ездишь. Подальше от народа. Ты, когда с людьми последний раз общался, гад? – Снова поднял свои серебряные брови сейф.

– Так вот пять минут назад со Светкой.

– Я сказал с людьми, а не с коридорными крысами. Когда?

– Так вот недавно с другом виделся, Игорьком.

– Знаем, – протянул сейф, – мы все о твоем друге, хороший был малый.

– Был? – испугано спросил Виктор Павлович и сейф кинул на него такой гневный взгляд, что дальше расспрашивать он испугался. Сейф же снизошел до чиновника и оповестил Виктора Павловича о том, что лучший друг детства скончался, перепил водки, дома его стошнило, сердце не выдержало, тромб оторвалась, и все. Холодок пробежал по спине. Вместе ведь пили. Игорек не хотел, а Виктор Павлович настаивал. Шутил про здоровье. И вот тебе результат совместного застолья. Умер. Не верится. Вообще ни во что не верится. Как же это так время пролетело. Сорок восемь лет прошло. Просто в один щелчок пальца. Раз и тебе уже к полтиннику, ты страдаешь отдышкой, лысеешь и хотя в мыслях все такой же молодой и задорный, в теле твоем обнаруживаются изъяны от неправильного образа жизни, от непомерного пьянства, распутства и суеты, и на душе так паршиво, как будто бы кошка нагадила в тапки, как будто швырнули тебя словно мышь в воду с банкой, и ты по стеклу карабкаешься, рвешься к воздуху, а все без толку.

Сейф, отпустил подбородок Виктора Павловича, слез со стола, и сел за язычок на неудобное кресло. Виктор Павлович специально заказал кресла для посетителей, от которых ягодицы затекали уже через пять минут, чтобы собеседник чувствовал себя неловко, а сам чиновник был в превосходящем положении. В кабинете все было расставлено именно так – чтобы создать у посетителя ощущение, что он тут если и не лишний, то, по крайней мере, бесправный. Так над головой самого Виктора Павловича висел портрет президента, что показывало приближенность чиновника к высшему эшелону власти и лишний раз напоминало об ответственности за все сказанное в стенах казенного учреждения. На столе стоял небольшой штандарт с российским флагом. Небрежно валялся серебряный пистолет – подарок старого товарища. Шкафы были наполнены книгами в позолоченных переплетах. А под ногами лежал ковер – дороже можно было купить только, если бы он был сделан из человеческой кожи.

В таком богатстве, принадлежавшем Виктору Павловичу по праву должности, любой проситель, если он не являлся олигархом, чувствовал себя слабым и немощным перед суровым механизмом, напичканным смазанными элементами. Но сейф не относился к таким посетителям. Он бесцеремонно плюнул на ковер, и размазал харчу короткой ножкой. Повернулся к Виктору Павловичу, набрал слюны и хотел плюнуть и в него, но Виктор Павлович рассмешил сейф, попытавшись спрятаться под столом от неуважительного плевка.

– Да куда полез, вылезай – провизжал сейф, закатываясь смехом – какой же ты изворотливый, как змея. Давай лучше выпьем за знакомство.

Голова Виктора Павловича повисла над столом и сам он начал медленно подниматься вверх и правда, похожий на змею, заколдованную дудочкой.

– Так я не пью, – сказал Виктор Павлович и ударил себя по лбу, – в смысле на работе.

– Давай, доставай, – пропищал сейф, и Виктор Павлович порывшись в ящике стола, достал дорогущую бутылку коньяка, недавно подаренную просителем. Сейф вырвал ее и заключил, что коньяк был произведен во Франции в провинции Коньяк, имеет выдержку не менее двадцати лет и минимальную объявленную стоимость пятнадцать тысяч рублей.

– А ты знаешь, сколько бутылок водки можно было купить на эти деньги?

– Так не пью водку, и это подарок, от благодарного клиента, то есть посетителя. Есть у нас такая традиция, что, если гражданину очень понравилась работа министерства, он подарки дарит, как у врачей в общем, то же самое. Только врач здоровье телесное лечит, а мы экономическое.

– Это нам известно, – сказал сейф, сорвал этикетку, ловко выдернул пробку и повел носом над самым горлышком, глубоко вдыхая горячие пары алкоголя, – не паленый, – зажмуриваясь, сказал он, – прекрасный аромат, – Сейф выдохнул и резко прижался губами к бутылке и осушил ее до дна несколькими крупными глотками. Виктор Павлович изумленно смотрел на мастерство незваного гостя и заключил, что бутылка будет являться вещественным доказательством того, что сейф натурально существует, и Виктор Павлович не сошел с ума, как естественно подумает всякий, услышавший эту историю. "Нужно взять бутылку в свои руки во что бы то ни стало", – заключил Виктор Павлович и услужливо протянул ладонь к сейфу:

– Позвольте выкинуть.

Сейф небрежно обтер губы рукой и, затуманенными глазами поглядев на Виктора Павловича, отдал пустую тару. Чиновник тут же спрятал ее туда, откуда достал. Взгляд его пытливо бегал по сейфу. Напился красавчик. Еще бы, семьсот грамм коньяку без закуски в одну рожу. Через минуты алкоголь уже хлынет в кровь, и сейф или уснет сладким сном или, в крайнем случае, станет беспомощным, как младенец. И тогда, Виктор Павлович бросится в коридор, вызовет охрану, полицию, а лучше сразу армию. Оцепить здание, задержать нарушителя и пытать – кто такой, откуда, кто руководитель их террористической организации. Наверняка ведь, какой-нибудь сбрендивший оппозиционер, карлик, переоделся в костюм сейфа. Мало ли сейчас этих уродов развелось. То яйца к красной площади прибивают, то двери казенных учреждений жгут. Бездельники. Шли бы работать как все и не завидовали чужому счастью. Но как же – жгучая зависть к чужому благосостоянию не дает им покоя, лишает их сна, заставляет всю эту мелкую шушеру тащиться на улицы с плакатами, чтобы лишний раз получить по башке полицейской дубинкой, а потом кричать, что они будут жаловаться в какой-то там ЕСПЧ. правда, этот, в отличие от многих, подготовленный. Удар в живот все еще напоминал о себе болью, да и то, как сейф поднял девяностокилограммового Виктора Павловича прямо над головой, да еще швырнул, наводит на мысль о действительно могучей физической силе. Возможно, что он представитель очень серьезной организации, с военными лагерями подготовки, поэтому долг Виктора Павловича немедленно сообщить о случившемся в органы государственной безопасности, чтобы предотвратить беду. Представляете, если бы этот хмырь проник к САМОМУ… Виктор Павлович сухо глотнул и с ужасом подумал о последствиях, а потом с улыбкой представил, как этот Самый вешает ему на грудь орден за заслуги перед отечеством. Судьба второй раз дает ему шанс. Теперь уже точно Виктору Павловичу не миновать кресла Министра, о котором он и мечтать не смел.

Однако фантазии Виктора Павловича быстро разбились о прилетевший прямо в нос кулак. Вместо того чтобы отключиться, сейф пришел в бурное и радостное настроение. Заявил, что его не по-детски прет и для продолжения беседы следует подождать минут пять, когда его попустит, а пока он собирался шалить и устраивать беспредел. С наглой мерзкой улыбкой, скаля свои серебряные зубы, спросил, имел ли Виктор Павлович связь со Светкой?

– Да она мне в дочки годится, – взмолился Виктор Павлович, потирая опухший нос, и озираясь по сторонам в поисках чего-нибудь тяжелого. Надо ведь принимать какие-то меры, взять мраморный пенал со стола и огреть незваного гостя по голове. В конце концов, сколько можно терпеть его наглые выходки. Но как только Виктор Павлович об этом подумал, пенал тут же полетел в стену, расколовшись на две части.

– Не сметь! – провизжал сейф. – Даже не помышляй о насилии, тварь!

У Виктора Павловича потемнело в глазах, и он почувствовал, как земля запрыгала под ногами, словно бы он находился на батуте. Усилием воли, он попытался вырваться из опускавшегося на разум мрака и застыл где-то между сном и явью, слыша голос сейфа издалека. Его звонкий голос прорезал сознание как скальпель, проникая в мозг Виктора Павловича пошлыми и гадкими словами. Но вот, наконец, его попустило, и сейф благостно улыбнувшись, дал Виктору Павловичу хорошую пощечину, приведя чиновника в чувства. Виктор Павлович вынырнул из полуобморочного состояния, и с ужасом поглядел в стальные глаза, сверкавшие гневом и яростью. Расстояние позволило Виктору Павловичу разглядеть сейф в мельчайших деталях и, он удивился, как качественно выполнен грим, и как натурально выглядит сам костюм, казалось, что он сделан из обыкновенной человеческой кожи – даже средняя его часть, представлявшая из себя сейф, имела характерный для кожи рисунок. Виктор Павлович собрался с силами:

– Что вам нужно? – спросил он, тяжело вздохнув. Безразличие и апатия овладевала сознанием, и Виктор Павлович медленно мирился со своим положением, и с тем, что с минуты на минуту он умрет, не вызвав ни капли жалости в этом ужасном незваном госте. И уже становилось неважным – накажут ли коменданта, за то, что он впустил эту тварь в казенный дом, или секретаршу Свету, мимо которой он так ловко прошмыгнул. Да наверняка, дура опоздала, а сейф пришел рано, взломал замки, пробрался и сидел тут в ожидании. Из чего можно было заключить, что Света не виновата.

– Мне ничего не нужно, – сказал сейф. – А вот справедливость в не себя от гнева, иначе бы как я тут оказался. Она попросила зайти к тебе в гости.

– Именно ко мне?

– Именно к тебе, Витя Шустрый.

Виктор Павлович вздрогнул. Шустрым за всю жизнь его назвал только один раз – Аркадий Петрович по кличке "Дед", самый уважаемый из доисторических чиновников, который и придумал это ребяческое прозвище.

– Откуда Вам известно мое второе имя? – спросил Виктор Павлович, подозревая, что возможно весь этот цирк подстроен самим Дедом. Но чем он ему не угодил? Все три года службы Виктор Павлович действовал исключительно по инструкции. Смазывался сам и, как положено, смазывал тех, кто постарше. Размер смазки в иные месяцы стал превышать пятьдесят процентов. Даже на загнивающем западе не берут такие налоги. Но, может быть, Деду этого показалось мало? Или может, нашлась какая-нибудь изворотливая тварь, которая сумела создать интрижку, и теперь Виктора Павловича просто убьют, чтобы освободить для нее место? Может и Света в курсе происходящего и комендант и вообще все. Может быть пришли от САМОГО… Виктор Павлович понял, что до этого момента он не испытывал настоящего страха никогда. Теперь же испытал ужас. Мурашки пробежались по ледяной бледной коже и больно собрались в пучок на самой макушке. Неужели весь механизм настроился против меня? Так вот как чувствовал себя чекист в тридцатые, оказавшись на допросе в качестве подследственного. Интересно, сколько Светке заплатили. Наверное, нисколько. Достаточно было подойти, сверкнуть удостоверением сотрудника государственной безопасности, и Светка выпрыгнула бы из трусов, и сделала что угодно. Забыл, что ли, Витя, в какой стране живешь.

– Чего притих? Прикидываешь свои шансы выжить? Правильно. Есть над чем задуматься. Потому что ты и правду можешь сегодня уйти в мир иной, а можешь остаться. Зависит от твоего выбора.

Виктор Павлович приосанился, сделал самое печальное лицо, на которое был способен, и театрально спросил:

– А к чему мне жить, если я больше не нужен Родине?

Он спросил это так, словно бы на него были нацелены кинокамеры, как будто бы он обращался в этот момент ко всему миру; как раненный боец из старого кинофильма, утверждающий, что без Родины и жизнь не жизнь, а умереть за Родину – высшая честь.

Вообще, Виктор Павлович был отменным актером. Если бы не родительское попустительство и его личное отсутствие веры в свои таланты, он мог соревноваться в игре с величайшими народными артистами, к которым Виктора Павловича не могли причислить не только из-за отсутствия сценического опыта, но и потому, что окружающий человек не понимал, что Витя Шустрый играет. Где он настоящий, а где подстроившийся под ситуацию, не понимал даже он сам, позволяя своему игривому естеству делать выбор самостоятельно. И так получалось, что его маски и поведение менялись десятками раз в день, в самые кратчайшие сроки. Вот и выходило, что для каждого отдельно взятого человека, Виктор Павлович был своим особенным. С подчиненными, он был Виктором Павловичем, статным и властным, немножко грубым, но справедливым, в меру болтливым, любящим иногда коротко пошутить. С вышестоящими по службе на несколько ступеней, он был Виктором, свойским парнем, молчаливым и серьезным, преисполненным чувства долга и достоинства, вступавшим в полемику, если дело касалось защиты чести отечества или начальства. А с теми, кто стоял высоко-высоко, он был Витей Шустрым, на которого всегда можно было положиться, если понадобится исполнение грязной работенки. Шустрый был молчалив, ни в какие споры не вступал, и умел улыбаться заискивающей улыбкой. Но более всего он умел говорить жалостливо и с грустью. Именно эту интонации, Виктор Павлович, он же просто Виктор и он же Витя Шустрый, употребил в разговоре с сейфом, пытаясь достучаться до железного сердца. Но слова не возымели должного эффекта. Сейф засмеялся скрипучим ржавым смехом и погрозил Виктору Павловичу пальцем:

– Ты мне это брось, на чувствах играть. Кукарекать будешь с другими, а я веду разговоры серьезные. Садись.

Виктор Павлович грузно опустился в кресло, и, поняв, что дело его безнадежно и полностью в руках чужой воли, приготовился слушать, о чем собирался рассказать сейф. Уже становилось совершенно очевидным, что железное существо имеет некоторые претензии к благосостоянию чиновника, на что недвусмысленно намекали все его высказывания относительно нищих, стоимости коньяка, и прочего. Сейчас это мурло затянет оппозиционную телегу, о том, что, мол "чиновники зажрались, только бездельничают и обогащаются и иных функций у них не имеется". Слышали уже не раз, и даже не два. И хочется ответить – а ты сам-то сядь, поработай хоть день хоть два в госаппарате, попробуй тянуть на себе это тягостное бремя, чтобы механизм функционировал без скрипов и поломок, четко крутились винтики, и Россия катилась на всех парах в светлое безоблачное будущее. Не выйдет у тебя ничего. А потому сиди и помалкивай. Виктор Павлович уже приготовился разразиться подобной тирадой, только удобно устроившийся на столе сейф заговорил об этом, но совсем в другом ключе. Выпучив глаза, как он это делал уже не раз, перед тем как дать Вите Шустрому тумака, сейф вкрадчиво, словно ведущий телепрограммы шоу-викторины, задал вопрос:

– Воровал?

В кабинете повисла тягостная тишина. Конечно, Виктор знал ответ. Здесь и без звонка к другу было очевидно, что воровал. Но имелось так много поправок, ремарок, примечаний, которые хотелось произнести, чтобы смягчить суровый смысл слова: "Воровство". По мнению Вити Шустрого, он не воровал, а подворовывал, да и то это не совсем удачное слово. Не подворовывал, а подзарабатывал. Так, наверное, оно точнее. Или еще лучше – дополучал. Вот именно – дополучал за тягостный труд на благо родины. И ,подумав так, Виктор Павлович набрался решимости, и твердо безоговорочно заявил:

– Нет!

При этом он применил один старый и проверенный способ лжи, которому его обучил более опытный чиновник – "Уверовал в собственные слова так будто бы это истина, сродни существованию Бога, не требующая никаких логических доказательств для того, чтобы в нее уверовать". Вот почему "нет" прозвучало так ультимативно и уверенно. Нет, и все тут. Бейте, пытайте, и все равно будет: "Нет!".

Сейф не растерялся и Виктор Павлович понял, что организация, к которой он принадлежит, действительно могущественная, состоящая, по всей видимости, из специалистов высшего уровня, потому что в следующее же мгновение, произошло невероятное. В несколько ловких движений, сейф привязал Виктора Павловича к стулу веревкой, вставил ему кляп в рот и, схватив правую руку, вогнал иголку под ноготь указательного пальца. Описать эту боль не смог бы и сам основатель сентиментализма Державин. Казалось, что всю руку целиком бросили в раскаленную доменную печь. Виктор Павлович хотел кричать, но сейф для пущей надежности, прижал кляп ко рту покрепче, и Виктор Павлович смог издать только писк, как посаженный на нож поросенок. Все это случилось как по взмаху волшебной палочки даже не за секунду, а за доли секунд. Казалось, он не успел даже до конца произнести букву "т", как игла проникла под кожу, царапая ноготь с обратной стороны.

– Будем еще играть в детектор лжи или обойдемся без него?

Виктор Павлович утвердительно кивнул, обливаясь потом и теперь уже и кровью, брызнувшей тонкой струйкой прямо на дорогой ковер следом за вытащенной иглой. Несмотря на происходящий ужас, Виктор Павлович успел подумать о том, во сколько обойдется его химчистка.

И снова он сидел в своем кресле, без веревок, свободный двигаться, как угодно. Но не испытывал от того никакого счастья. Сейф свесил ноги на край стола и беззаботно болтал ими в воздухе.

– Неужели еще не понятно, что со мной шутки плохи. Шутить умею только я. Понятно тебе тварь?

Виктор Павлович молчал, тяжело дыша и приходя в себя после испытанной боли. Им было принято безоговорочное решение – говорить только правду и ничего кроме правды, поскольку ложь строго наказывалась.

– Воруешь? – снова спросил сейф, и Виктор Павлович, недолго думая, ответил:

– Да.

– Рад, что мы нашли общий язык, – хмыкнул сейф, – а теперь слушай сюда, тварь, по нашим подсчетам ты своровал шестьсот шестьдесят шесть миллионов шестьсот шестьдесят тысяч рублей и шестьдесят шесть копеек.

Виктор Павлович поперхнулся и хотел возразить – ведь таких денег он точно не получал ни в виде взяток, ни в виде подарков, значит сейф ошибся, значит сейф врет. Но неприятный собеседник поднес палец к губам:

– Молчи, тварь, я не договорил. Сия цифра получилась из сложенной мною суммы полученной тобой мзды, а также прибыли, которую ты получаешь с предприятий и недвижимости, купленной на краденые деньги. Из этих денег я, кстати, вычел всю твою зарплату и премии, положенные за годы службы – десять миллионов двадцать две тысячи и три копейки. Ровно во столько оценен твой труд по официальным данным. А теперь поговорим о том, как все это вернуть.

Виктор Павлович молчал, грузный и надувшийся до красноты. Сам он подсчеты своих денег не вел по причине суеверности – считал, что подсчеты отпугивают удачу. Ему было достаточно знать, что он в любой момент может распоряжаться суммами достаточными для свершения задуманных планов или покупки любой вещи. Озвученные сейфом цифры заставили Виктор Павловича не без удовольствия подумать о том, насколько состоявшимся человеком он был. Ведь за свою жизнь он заработал, да, именно по его собственному мнению заработал, в сотни раз больше чем любой другой. И он счастлив, что никогда не считал деньги, никогда не собирал копейки по полу квартиры, и не ломал голову о том, на что жить завтра. Он так же с удовольствием подумал о том, что его две дочки остались обеспеченными на всю жизнь и одной из них не придется работать в гнусном офисе какой-нибудь секретаршей вроде Светы. И эта мысль преисполняла его чувством собственного достоинства, ведь он отец с большой буквы, а не какой-то ублюдок, который наделал детей, и не дал им больше ничего, кроме биологической жизни. А как же жизнь социальная? Как же ощущение свободы и защищенности? Многие ли из живущих могут похвастаться, что с этим у них все хорошо.

– Ты чего там размечтался, – пропищал сейф и Виктор Павлович, вздрогнув, вернулся обратно в свое нелегкое положение, – какие у тебя будут предложения, как собираешься возвращать шестьсот шестьдесят шесть миллионов шестьсот шестьдесят шесть тысяч и шестьдесят шесть копеек?

И только сейчас он понял, что сейф говорит о неприятной и немного пугающей цифре, которая в православном сознании Виктора Павловича ассоциировалась с какой-то чертовщиной. Шестьсот шестьдесят шесть. Число зверя. Сакральное число, обозначающее нечистую силу. Так может быть, сидящий перед ним… Матерь божья. Виктор Павлович начал активно креститься, ведь говорят, что помогает. Сейф смотрел на него с умилением, а Виктор Павлович делал движения все более быстрыми и отрывистыми, неистово крестя то себя, то незваного гостя.

– Вот тебе крест, – шептал он, – вот тебе два, вот тебе три – при этом Виктор Павлович пучил глаза, раздувал щеки и, на его губах стала образовываться слюна бешенства. Сейф сжал кулак и хорошенько приложил Виктора Павловича по лысине, чтобы остудить его христианский пыл. Виктор Павлович замер, глядя перед собой пустыми уже ничего не соображающими глазами. Он хотел истины, и умоляюще посмотрел на сейф, и случилось чудо, тот впервые за все время неприятного общения, снизошел до объяснений относительно своего визита.

– В нашем надзорном органе, Витя, давно уже следят за такими хулиганами, но это не значит, что мы приходим к каждому. Физически невозможно успеть ко всем. Многие умирают, так и не дождавшись встречи. Поэтому, Витя, считай, что тебе повезло. У тебя есть шанс очистить душу от греха. Ты, если можно так сказать, выиграл в лотерею. Вот ты число шестьсот шестьдесят шесть набрал, я к тебе и приехал.

– А если бы меньше было? – спросил Виктор Павлович безо всякого интереса пустым ничего не выражающим голосом.

– Абы да кабы, – заключил сейф и спрыгнул со стола. – Нам теперь надо поговорить о реструктуризации твоего долга. Мы понимаем, что принцип "вынь да положь" не работает. Наверняка, все твои деньги в активах, но большую часть ты, конечно же, потратил.

– Верно, – подтвердил Виктор Павлович с надеждой на уменьшение суммы долга, о котором он боялся даже думать, но думать приходилось, ведь надо было как-то выйти из сложившейся ситуации. Ему вдруг стало смешно от того, что еще минуту назад он мог подумать, будто бы сидящий перед ним клоун пришел из ада. Конечно же, это все разводка на деньги. Классические девяностые – догадался Виктор Павлович. Какой-нибудь бывший спецназовец в костюме идиота мучает его и истязает, чтобы в конце концов выудить побольше денег.

– А как ваша организация называется? Какой-то банк? У вас лицензия есть? – спросил Виктор Павлович со страхом, что в следующий же миг ему прилетит, но не желающим отступать как трусливый пес, поджав хвост. В конце концов, он ведь представитель власти, казенный человек, винтик великой системы.

– У нас вот что есть, – сказал сейф показывая кулак. – Достаточный аргумент?

– Более чем, – заключил Виктор Павлович и хотел добавить "для быдла", но, конечно же, не сказал, поскольку природное естество подсказывало, что с незваным гостем следует играть роль Вити Шустрого, а тот пользовался исключительно интеллигентным разговорником, который содержал несколько сотен высокопарных слов, от редко употребляемых, таких как извольте, до более простых, вроде "благодарю". И тут Витя Шустрый, что называется, запел

– Разрешите поинтересоваться немножко о вашей кредитной организации еще раз, просто для справки, из чистого любопытства – где находится ваше центральное представительство?

– Разрешите ответить на ваш нескромный вопрос, – пропищал сейф и неожиданно закричал. – Не твоего ума дела, тварь! Не сбивай меня с мысли, а слушай сюда. Мне установлено взыскать с тебя, тварь, шестьсот шестьдесят шесть миллионов шестьсот шестьдесят шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть рублей шестьдесят шесть копеек в течение одного календарного года, начиная с этого дня. Сегодня 24 марта десять пятьдесят утра по Московскому времени. Ровно через 365 дней, в это же время весь долг должен быть погашен, Витя. Теперь о том, как его гасить. Можно сразу, можно частями, но есть определенные интервалы, нарушать которые нельзя – раз в семь дней с момента нашей встречи должно гаситься не менее одного процента от оставшейся суммы долга. То есть, объясняю для тупых, чтобы потом не слушать отговорки я не понял, я не разобрался – 31 марта, ты должен внести в кассу банка шесть миллионов шестьсот шестьдесят шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть рублей. Отказ от оплаты в установленные сроки, равно как и неоплата, влечет за собой штрафные санкции, подразумевающие под собой как увеличение суммы долга, так и тяжкие телесные повреждения, в том числе причинение вреда родственникам должника, а также любому его имуществу. Далее, о том, какие средства можно вносить – касса принимает исключительно средства от продажи краденного, а также заработанное самим должником честным образом. Не принимаются средства, взятые в долг у других физических лиц или кредитных организаций. Теперь о том, как, и куда платить. Банк принимает наличные и безналичные средства, переведенные на счета благотворительных организаций, полный перечень которых будет перечислен в предоставленном вам документе. Дам Вам совет, не пытайтесь связываться с этими организациями, они ничего не знают. И вообще, никому ничего не рассказывайте в ваших же интересах. Это дружеский совет. Никто вам все равно не поверит.

Сейф улыбнулся, поставил руки в боки и несколько раз качнулся вперед-назад, чтобы размять спину.

– Тяжелый ты гад, говна в тебе много, я тебя поднял мышцу потянул, но ладно, прощаю, – сказал сейф, и вдруг открыл дверцу на своем животе. Виктор Павлович готов был сквозь землю провалиться, лишь бы не видит открывшейся пред ним неестественной пустоты, словно бы он был свидетелем какого-то страшного нереального фокуса, когда человек существует без тела, с торчащими из железного ящика головой, руками и ногами. И словно бы для жизни ему не требуется ни сердца, ни печени, ни почек, ни желудка, вообще ничего. Сам великий Гудини вряд ли мог бы показать нечто подобное. В этой зияющей пустоте, сиротливо лежал белый листок бумаги. С явным удовольствием от произведенного эффекта, сейф приказал напуганному Виктору Павловичу подойти ближе и взять лист в свои руки, поскольку он является очень важным для самого же чиновника документом.

– Это обещанный список благотворительных организаций, куда Вы мой дорогой с этого дня будете переводить денежки. Рекомендую Вам сделать несколько копий. Лучше сразу штук десять, чтобы потом, когда я буду отрубать вам палец за неуплату, мне не приходилось слушать отговорки о том, что Вы не знали куда платить. Вот именно туда и платите. Хочу, чтобы вы при мне пробежались по списку и подтвердили, что вам все понятно, и вы более не имеете ко мне никаких вопросов.

Виктор Павлович вспотел от страха. И поверьте, не потому, что он конченый трус. Просто нереальность происходящего была столь очевидна, что сознание отказывалось его понимать. Шокированное увиденным, оно приняло решение впасть в состояние комы, чтобы тем самым прекратить беспорядочный бег нервных импульсов по выжатому как лимон мозгу. В противном случае нервные клетки угрожали полной дисфункцией. Но предусмотрительный сейф отвесил Виктору Павловичу несколько бодрящих пощечин, и чиновник, трясясь всем телом, потянулся к списку растопыренными пальцами и когда они оказались прямо там, толи в животе, толи в железной коробке, он вцепился в бумажку и резко отдернул назад. Тогда дверца с грохотом закрылась. Сейф скрестил руки:

– Читайте.

Виктор Павлович поднес список к глазам. На лицевом обороте жирными буквами стоял заголовок:

"Реквизиты организаций уполномоченных получать взыскиваемые с должников средства в соответствии с положением номер шестьдесят шесть шестого закона".

Далее в алфавитном порядке шли сами благотворительные фонды. Виктор Павлович быстро пробежал по ним глазами, приятные легкие названия вызвали у него добродушную улыбку сумасшедшего: "Азбука детства", "Агния Барто", "Веселый день"… Все для детей, сирот и больных. Все, чтобы они могли кушать и одеваться, как и все нормальные детишки играть в хорошие игрушки, получать нормальную медицинскую помощь, жить в нормальных условиях.

– Прошу заметить, – с самым серьезным видом объявил сейф. – Это настоящие благодетели! – последнее слово он произнес с почтением. – И если ты, тварь, причинишь хоть кому из них вред, хоть одного тронешь пальцем, я тебе обещаю, что убивать буду лично.

Виктор Павлович отложил листок в сторону и посмотрел на сейф. Что ж, кажется, их разговор подошел к концу. Что еще можно было тут сказать. Виктор Павлович сел на место, и с обреченным видом произнес:

– Я все понял, я постараюсь сделать все, что в моих силах.

Сейф козырнул рукой, развернулся и, не открывая дверь, прошел сквозь нее. Виктор Павлович понял, что больше не имеет сил бороться с реальностью, а потому потерял сознание.

3

Какой страшный сон ему приснился. Бывают же такие ужасы. Никогда прежде, не доводилось Виктору Павловичу не то что ощущать, но и видеть нечто подобное. Пугающий реализм сновидения, заставлял мурашки бежать по коже, и он хотел немедленно поделиться с кем-нибудь этой галлюцинацией. Но в больничной палате было пусто. Виктор Павлович окинул взглядом свой "одноместный номер" с плазмой под потолком, посмотрел на капельницы, стоявшие слева от койки, потом на окно, в котором весело играли весенние лучи солнца. "О, жизнь, ты прекрасна…" – подумал Виктор Павлович, испытывая невероятную радость от того, что сон кончился, и началась реальность. Хорошая реальность, в которой он более не был размазанным по полу стариком, беспомощным и бесправным существом, а был Виктором Павловичем, всеми уважаемым чиновником, опытным и компетентным человеком с большими связями и деньгами. Единственная неприятность, о которой он старался не думать, заключалась в том, что он попал в больницу. Вероятно, с ним случился небольшой приступ из-за чрезмерных возлияний. Слишком много водки было выпито с Игорьком, и как результат, скакнуло давление, и он упал где-нибудь в коридоре или на лестнице министерства, ударился. Этим можно было объяснить легкую боль в ребрах, и гул в голове, как будто по ней хорошенько треснули. Но ничего, в сравнении с тем, что ему приснилось, все казалось мелочью. Полежит в больнице, отдохнет, придет в себя, а как выпишется, сразу же начнет здоровый образ жизни – свежие овощи и фрукты, мясо, свежий воздух и никакого алкоголя и табаку. Завяжет даже с проститутками, правда, ненадолго, на пару месяцев, пока давление не стабилизируется. Обязательно займется анаэробными тренировками, чтобы снизить процент жировой массы. Ведь все проблемы, он был уверен, от раздувшегося как бочонок живота. Работа в министерстве часто принуждала задерживаться, а потому у Виктора Павловича просто не хватало времени на спорт. Но теперь он будет уделять этому должное внимание. Работа никуда не убежит, а жизнь одна.

Плазма под потолком просила, чтобы ее включили и Виктор Павлович, обнаружив пульт на тумбочке, нажал клавишу включения и сразу же попал на новости. Президент отчитывал очередного бездельника в прямом эфире. Виктор Павлович улыбнулся, все хорошо, вернется еще винтик в систему, вернется, обещаю.

В палату зашла медсестра. Обнаружив пациента в сознании, она тут же вышла в коридор и крикнула:

– Позовите врача.

Миленькая такая, в белоснежном халатике, аккуратно подчеркивающем форму молодого стройного тела. Увидев ее, Виктор Павлович заулыбался и поманил девушку пальцем:

– А, давно ли я тут? – вкрадчиво спросил он, когда она подошла так близко, что повеяло цветочными духами.

– Привезли несколько часов назад, – сказала она, шелестя крашенными бледной помадой губами.

– А что случилось?

Она пожала плечами и кокетливо ответила:

– Ой, я, правда, не знаю, я медсестра, моя работа ухаживать за пациентами.

– И за мной тоже?

– И за вами, особенно, – сказала она и весело нагнула голову в сторону. Кровь отхлынула от головы и Виктор Павлович, не смотря на годы, почувствовал страстное желание подарить ласку стоявшей перед ним девушке. А значит здоров. Значит все еще в норме. Подумалось ему. В палату зашел врач средних лет, держа в руках обходной лист. Он сделал небольшой поклон и поздоровался.

– Здравствуйте, здравствуйте, уважаемый, что же Вы так себя не бережете, Вам следует отдыхать, срочно ехать отдыхать в какой-нибудь пансионат, работа Вас доконала, вот и результат. Гипертонический криз. Сбили вам давление, поставили капельницу. Вы, когда падали, ударились видимо головой – у вас там шишки, и на теле тоже несколько ссадин, не помните, как это произошло?

Виктор Павлович пожал плечами:

– Да, наверное, как у всех, – засмеялся он. – Как в кино: поскользнулся, упал, очнулся – гипс.

Палата наполнилась смехом. Больше всех смеялась медсестра, прикрыв нежный рот тонкой ладонью.

– Рад видеть вас в таком благостном настроении и состоянии, думаю через пару дней, мы вас отпустим. А пока что отдыхайте. Даша, позаботьтесь о нашем пациенте.

– Конечно, Александр Викторович.

Врач вышел, а Даша, покружив по палате, ловкими движениями навела чистоту и порядок, и перед тем как покинуть Виктора Павловича проинформировала, что ее можно вызывать нажатием кнопки у кровати с правой стороны в любое.

– А родственникам сообщили? – спросил Виктор Павлович.

– Да, конечно. Отдыхайте.

Она выпорхнула из палаты, оставив за собой манящий шлейф духов. Озорной Виктор Павлович немедленно воспользовался кнопкой, и с улыбкой встретил вернувшуюся санитарку.

– Я вас слушаю? – она расплылась в улыбке, и Виктор Павлович почувствовал, как все его тело наполняется сладким ощущением весны. Ему захотелось слагать дифирамбы, скакать как сумасшедший, воспевая переполнявшее его чувство радости от жизни. Господи, спасибо тебе за деньги и крышу над головой. За прекрасных дочерей, и за их мать – пускай и не прекрасную, но достойную. Как же хорошо, что никуда не надо мне спешить. Пусть все дела катятся куда подальше, а я, наверное, уйду на заслуженный отдых. Займусь бизнесом в свое удовольствие, буду просыпаться не раньше двенадцати. Раз в месяц буду отдыхать за границей, то в Ницце, то у Тихого океана, глядишь, и сердечко придет в норму, тем более что я под бдительным присмотром такого миленького существа.

Виктор Павлович извинился, за то, что отвлекал молодую особу от важных дел, но он имел к ней разговор:

– Вы не назвали свое имя, – сказал Виктор Павлович, хоть и слышал уже, что доктор назвал санитарку Дашей.

– Даша, – весело ответила санитарка и извинилась за собственную невоспитанность.

– Ничего, ничего, милочка. А не подскажешь, Даша, где мои вещи?

– Все в гардеробе, Ваши родственники смогут их забрать, как только приедут, за пропажу не волнуйтесь, у нас самый честный персонал.

– Нет, нет, я, конечно, верю, это же кремлевская больница, да?

– Верно.

– Конечно у нас все по-честному, все, как и положено, ведь так? – воодушевленно произнес Виктор Павлович, и образ могучего Кремля пронесся в голове с высоты птичьего полета, каким его видят бомбардировщики на 9 мая. Грохот двигателей, топот строевого шага, вперед, вперед нерушимая страна. За нее радеет его сердце. И потому оно пострадало, что не выдержало непосильной любви. Может быть мало смазывался, потому и заржавел Виктор Павлович.

– Именно так!

– Я просто хотел выразить свою благодарность за твой труд, – сказал Виктор Павлович, – а кошелек лежит во внутреннем кармане моего пальто – он оценивающе посмотрел на девушку. Способность мысленно конвертировать людей в деньги, Виктор Павлович относил к категории экстрасенсорных, в буквальном смысле магических. С точностью до копейки, он мог понять, сколько следует предложить собеседнику, чтобы добиться желаемого безо всякого торга. Заботливое и услужливое, буквально раболепное расположение Даши он оценил в пять тысяч. При этом, Виктор Павлович предвидел, что эти деньги она будет брать украдкой, как бы неохотно, и возможно даже откажется в первый раз. Более близкие отношения, начинались с более дорогих сумм. Так, легкую телесную связь, орального характера, Виктор Павлович оценил в двадцать тысяч, и опять же девушка если и согласится, то не сразу. Более тесные отношения уже невозможно было исчислять сиюминутным пожертвованием, они требовали длительного финансирования, то есть отношений, на которые Виктор Павлович совершенно не рассчитывал. Хотя, почему бы и не завести себе молодую, ухоженную любовницу.

– Ну что ты молчишь? – спросил он отеческим голосом, стараясь смотреть на Дашу самым нежным взглядом

– Я не понимаю, что вы такое говорите, какая благодарность, ухаживать за пациентами, это моя работа.

Виктор Павлович зажмурился, как мартовский кот на солнце, и казалось, он сейчас замурлычет. Господи, спасибо тебе, за то, что все это мне приснилось. А Даша, в белоснежном халатике настоящая. Он вдруг протянул руку обнять медсестру, но привыкшая к чрезмерному мужскому вниманию Даша, ловко отстранилась, сделав это так элегантно и необидно для Виктора Павловича, что ему стало приятно. Словно бы только что между зрелым мужчиной и молоденькой девушкой началась любовная игра в догонялки.

Неожиданно дверь палаты распахнулась и на пороге появилась запыхавшаяся жена на высоких каблуках, в красном платье и накинутом на него полушубке из песца. Морщинистое лицо блестело от толстого слоя крема, ярко сверкали накрашенные губы. В руке она держала сумочку размером чуть больше самого большого кошелька, с висевшей как лиана лямкой из позолоченных колец. Тонкие кисти украшали черные бархатные перчатки. На голове элегантно сидела шляпа.

– Уж не на похороны ли ты собралась? – заржав как конь, спросил Виктор Павлович, отворачиваясь от Даши, словно бы она тут не присутствовала. – Посмотрите на нее, ты откуда такая?

– Витя! – звонко крикнула жена. – Родненький, когда же ты бросишь, – она замолчала, посмотрев на Дашу и та, опустив взгляд, молча, удалилась. – Пить! Эти твои гулянки. Ужас, я так испугалась. Звонила твоя Светка, кричит, орет, я ничего не понимаю – сначала подумала сердечный приступ. Но от нее разве добьешься хоть одного слова нормального. Ты сам-то как работаешь с этой идиоткой? Я ей говорю, иди, узнай у докторов, что случилось, а она ревет, сопит: "Виктор Павлович в кабинете, упал, плохо, врачи приехали, он без сознания…" Я думала, сама помру. Ну, ты как?

– Как бык. Чувствую себя прекрасно. Врач говорит давление, утомился, нужно отдохнуть. Я тут пока лежал, подумал, может бросить работу, пожить в свое удовольствие.

– Я тебе давно говорила. Завязывай. Все, отработал ты свое.

– А с другой стороны…

Виктор Павлович представил, как поднимается на пятый этаж и аккуратно заходит в канцелярию. Место святое и неприкосновенное. Тысячи страждущих желают попасть сюда со своими прошениями, жалобами, письмами, но только избранные достигают цели. Для Виктора Павловича двери в этот тихий бумажный распределитель всегда открыты. И когда он заходит, с ним почтенно здороваются, осведомляются о делах, жмут руку или делают легкий поклон. Все как положено в приличном культурном месте. Виктор Павлович подойдет к свободному специалисту, как их теперь называют, и протянет бумагу. Завяжется легкая непринужденная беседа в дружеских тонах, но как только сотрудник канцелярии вникнет в суть документа, его лицо изменится тотчас. Станет озабоченным и Виктор Павлович встретится с удивленным взглядом. Как, неужели, если можно так сказать офицер государственной службы, решил покинуть галеру, над движением которой старается каждый элемент от уборщицы до министра. Что могло способствовать такому решению? Виктор Павлович смущенно отвернется. Никакое актерское мастерство не позволит ему скрыть стыд и бушующие эмоции. Он, молча, лишь кивком попрощавшись, развернется, и быстрым строевым шагом бросится в свой кабинет, пролетит мимо кудахтующей Светы, и прикажет никого не впускать, кроме, конечно же, Министра и самого Президента. Закрывшись, он будет сидеть и ждать, когда зазвонит внутренний телефон. Это может случиться сразу же, может через час, а может даже не сегодня, а завтра или послезавтра. Зависит от того, как скоро канцелярия передаст увольнительную зам министру. Кадровые перестановки такого уровня, не вызовут у него удовольствие. Увольнение Виктора Павловича означало ряд проблем. Опять значит нужно искать достойного человека, чтобы и сам смазывался и других не забывал, опять вводить его в курс дела, опять отлаживать четкую стройную корневую систему денежного дерева, да и всей системы в целом. Вы что же Виктор Павлович решили палки в колеса механизма вставить? Стать испорченным винтиком? Сейчас, в самый трудный для страны период, когда как никогда нужны верные и покорные, политически грамотные. Это похоже на саботаж. Настоящее предательство. Верно, Вы это сделали, не подумав, сгоряча. Может, лучше как-нибудь договоримся. Возьмете отпуск, отдохнете, вернетесь с новыми силами.

Виктор Павлович подумав об этом, испытал стыд. Чувство долга перед родиной и министерством в частности, было сильным и не преодолимым. Уйти с работы – все равно, что покинуть старую жену на девятом месяце беременности ради молодой бабы. Неудобно, противно, тошно. Канцелярия наверняка поступит в соответствии с негласным распоряжением, не регистрировать увольнительные, без одобрения свыше, и документ Виктора Павловича будет брошен в корзину. Зам министр сделает вид, что ничего не видел. Поэтому если Виктор Павлович решит действовать наверняка, ему придется настоять, чтобы сотрудник канцелярии прямо при нем сделал положенную запись во входящем журнале и тогда его должны были уволить в соответствии с законом в двухнедельный срок. Но это было бы верхом неуважения ко всем элементам системы, и лишало бы Виктора Павловича некоторых полезных связей, находящихся в состоянии хрупкого баланса.

Но более всего Виктор Павлович боялся, что увольнение спровоцирует вторую встречу с Дедушкой. И тогда у Витьки Шустрого не останется другого выхода, кроме как сгореть со стыда.

– Нет, Лена. Я хотел, думал об этом, но твердо решил дотянуть до пенсии.

– Так это десять лет, – воскликнула жена. – Это как еще раз школу закончить.

– Вот и замечательно, считай, что я в первый класс пойду. Школа, это же самая золотая пора жизни.

– Особенно если ты не учишься, – вставила жена и, скинув полушубок, села рядом с мужем на стул. – Ты такой бледненький, – она положила руку на белый лоб Виктора Павловича и погладила его так, словно бы он маленькое дитя. Если бы это сделала Даша, он бы и правда, замурлыкал от удовольствия, но ласки жены вызывали противоположные чувства и Виктор Павлович остановил ее руку.

– Хватит уже, в самом деле. Я совершенно здоров. Ты лучше сходи за моими вещами. И почему, кстати, ты без бахил и в верхней одежде, – брезгливо возмутился Виктор Павлович.

– Дала на лапу охраннику пятьсот рублей, представляешь? Ради тебя. А ты меня учишь, как вещи в гардероб сдавать, да еще за своим пальто гонишь. У тебя вон у кровати над тумбочкой, что за кнопка, для молодухи той, санитарки, вот вызови, скажи, чтобы принесла вещи.

– Лентяйка, – промурлыкал Виктор Павлович и поежился в постели, – устал я, правда, потому, что нет мне ни минуты покоя. Даже сейчас, лежа тут я думаю о делах – знаешь, сколько у нас проектов не законченных, сколько всего еще предстоит сделать, чтобы экономика окрепла.

– Ой, брось ты Витя, какая экономика. Ты уже двадцать лет только об этом и говоришь, а рубль как падал, так и падает, – Лена засмеялась, но Виктор Павлович был неумолимо серьезен, ему захотелось немного поиграть, и он, приосанившись, продолжил:

– Экономика наша, Лена, должна еще воспрять. Конечно, для этого нужно много работать, но мы знаем, что через несколько месяцев будет положительный сдвиг.

– Сдвиг по фазе у вас будет, ну хватит Витя.

– Нет-нет, ты послушай, не перебивай, етить твою мать, вот вечно ты со своими шутками, а я ведь серьезным делом занимаюсь. Мне еще выступать с речами, надо тренироваться, надо учиться говорить грамотно без бумажек. Известно ли тебе что в Риме политика, говорящего по бумажке, даже не слушали.

– Да ты не политик, Витя, ты чиновник, это разные вещи. Нафига тебе политика, еще тебя посадят или застрелят, а ты мне живым нужен, – Лена сделала вторую попытку погладить мужа, но он строптиво отмахнулся, раздраженный тем, что она не хочет воспринимать его фантазию всерьез. А между тем, Виктор Павлович думал так – раз уж оставаться частью механизма, то нужно стремиться повышать квалификацию и собственную значимость. Не сидеть же ему вечно в одном и том же кабинете со Светкой за стеной. Надо думать о будущем, о светлом, своем будущем. Как хорошо, что оно возможно даже в нынешних условиях, когда уже не знаешь, что подразумевать под словом экономика. Толи некую товарно-денежную систему, приумножающую национальное достояние, толи экономию во всем. Виктор Павлович замолчал, а потом серьезным тоном сказал:

– Сон мне страшный приснился, я бы сказал жуткий, Лена. Я, когда проснулся, испытал такое счастье. Даже моя завядшая много лет назад к тебе любовь вдруг расцвела.

– Вот негодяй, – засмеялась жена, и Виктор Павлович ухмыльнулся.

– Правда, я испытал такое чистое человеческое счастье от осознания собственного богатого существования. Ну, вот скажи, честно, когда мы в институте с тобой в ЗАГС шли, когда я деньги на кольца занимал, когда мы свадьбу сыграли ты я и пару друзей с портвейном, потому что у нас денег не было даже на партийные взносы – верила, что мы так заживем? – Виктор Павлович прослезился, вспомнив голодные студенческие годы. Дела действительно обстояли паршиво. Стипендии хватало на кое-как пожить, да и только. Родители помочь не могли – отец пил, мать еле сводила концы с концами, и сам будущий чиновник не знал даже, что такое шоколад до четырнадцати лет. Мороженое было деликатесом. И каким вкусным, ведь в былые времена не было химии. Все делалось натуральным. Виктор Павлович недавно купил рожок на улице, да так и выкинул, лизнув один раз. Химия. Да и что сейчас натурально? Вся жизнь поменяла вкус – куда ни глянь всюду фальшь и фальшь. Надо только залезть на волну этой фальши, чтобы плыть, чтобы не отставать от корабля несущего всех, кто удержится за борт – в светлое будущее.

– Я всегда в тебя верила, милый, – ответила Лена, и Виктор Павлович наконец-то позволил гладить свою седую голову. Но жена вдруг замерла.

– Слушай, а часы то твои где? – Виктор Павлович машинально поднес левую руку к глазам, и вздрогнул. Ролекса за двадцать пять тысяч долларов не было. "Ходики", как он ласково называл подарок на день рождения, полученный им от коллектива, Виктор Павлович носил уже более пяти лет. Золотой ремешок, словно бы врос в кожу, и Виктор Павлович уже перестал ощущать тяжелый вес платины на левом запястье. И если бы не Лена, то он вряд ли бы заметил пропажу.

Виктор Павлович испуганно приподнялся.

– Украли что ли? – сказал он и затрясся от негодования.

Вот тебе и врачи, украли, воспользовавшись ситуацией. Правильно, двадцать пять тысяч долларов – это полтора года их работы. Да какие полтора. Два. И то, сумма скопится, если им не есть, не пить, сидеть как арестант на воде с хлебом, из дому не выходить, а только откладывать. Наверняка сейчас скажут, что доставили в таком виде. А врачи скорой помощи будут утверждать, что у Виктора Павловича амнезия и никаких часов на нем отродясь не было – ничего не боятся гады. Не допустить произвола.

Резким движением, Виктор Павлович под веселое взвизгивание жены стал конвульсивно нажимать кнопку, и менее чем через минуту, в палату влетела Даша в сопровождении доктора. Тот с порога закричал:

– Что случилось, Вам плохо?

Багровый Виктор Павлович, грузно ответил:

– Плохо, мне нужно получить все свои вещи. Вот моя жена, передайте ей все до последней нитки. Срочно.

Доктор понимающе кивнул и распорядился, чтобы Даша в сопровождении Елены с номерком бежала вниз в гардероб и, не мешкая, поднималась наверх.

Оставшись наедине, Виктор Павлович постучал себя пальцем по запястью левой руки, пытливо глядя доктору прямо в глаза. Тот непонимающе хлопал ресницами, и озабочено разглядывал пациента. Виктор Павлович ухмыльнулся, кривая улыбка поползла по мясистому лицу – ничего не хочешь сказать? – Доктор отрицательно покачал головой, испытывая страх и смущение от сложившейся ситуации, а Виктор Павлович разгорался и все более злился.

– Да что такое происходит? – набравшись смелости, спросил доктор, и Виктор Павлович наконец-то решил объясниться:

– Происходит преступление, доктор. Ходики мои где?

– Все в пакете. Все сейчас принесут, если Вы об этом. У нас приличное заведение, Кремлевская больница, у нас тут сами понимаете, такое быть не может.

– У нас не может, а у Скорой может. Очень надеюсь, что часы мои на месте. Вы их сами видели?

– Не помню, совершенно из головы вылетело. Вроде бы в них были, а вроде и нет. Даже если часы были на руке, мы их в любом случае сняли, чтобы подключить оборудование. Но не волнуйтесь, все в пакете. Все на месте. Я уверен.

– Очень на это надеюсь, – ответил Виктор Павлович, и нетерпеливо скрестил руки. Нервничая, доктор несколько раз прошелся по палате, не зная, куда деться от знатного пациента.

В тридцать пять лет доктор уже был седым, и имел проблемы с давлением, от постоянного нервного напряжения и спектаклей, которые ему приходилось выслушивать. То играть самому. Но, конечно же, все это было не бесплатным, и те подарки, которые он получал и деньги в знак благодарности, успокаивали молодые амбиции, и доктор отбрасывал в сторону всякие гадкие мысли о проходивших через него людишках. А он повидал всяких и разных, и более солидных, чем Виктор Павлович. Ему в глаза однажды смотрел даже ОН. Собственной персоной явился в больницу на осмотр, в сопровождении бесчисленного количества охраны, которая бежала вперед, расталкивая людей по кабинетам и палатам, заставляя их отворачиваться к стене и стоять в таком положении до тех пор, пока ОН не пройдет. Молодого доктора тоже должны были поставить лицом к стенке, но ОН вдруг распорядился подвести молодого специалиста, пообщаться. Диалог был коротким.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Как дела?

– Все просто великолепно.

– Ну, славно, славно…

Это длилось менее минуты, но эффект в виде переполнявшей душу гордости, оставался несколько дней. Пьянствуя в кругу друзей, доктор на разный лад пересказывал детали встречи, каждый раз обнаруживая все новые и новые подробности, так словно это был лучший момент в его жизни. И слушатели его тоже преисполнялись святым благоговением, их лица менялись и сияли, а когда один перепивший приятель из зависти усомнился в правдоподобности истории доктор пошел в атаку с кулаками, защищая свою честь.

Запыхавшаяся жена вернулась через несколько минут, разъяренная женщина буквально влетела в палату, гневно глядя по сторонам.

– Витя, звони своей дуре, Светке, нет тут у тебя часов.

Виктор Павлович почувствовал, как тесно стало в его груди. Кровь хлынула в лицо. Невиданное дело, его обокрали. В голове бежали номера телефонов старых приятелей, и Виктор Павлович построив их в должностном порядке по убывающей, соображал к кому из них обратиться. Он мог бы сразу же позвонить другу из прокуратуры, возбудить проверку скорой помощи, а может и самой больницы, навести тут шум и гам, но прикинув, что больница являлась Кремлевской, понял, что во избежание огласки и скандала, друг попросту откажет. Однако обида не давала покоя и Виктор Павлович, не зная, что делать, просто разразился настоящей бранью, пока его жена набирала телефон секретарши. Та ответила утомленным голосом.

– Приемная, слушаю.

– Света, привет, это жена Виктора Павловича, тут такое дело, подскажи, ты не знаешь где его часы?

Некоторое время Света соображала и, наконец, ответила, что не знает. Жена пожала плечами и посмотрела на багрового мужа. Виктор Павлович сжал кулаки.

– Тише Вы, тише, – затараторил доктор. – Не нервничайте, иначе у вас опять случится приступ.

– Да как не нервничать, мои часы пропали, знаешь, сколько они стоят? Я буду жаловаться.

– Виктор Павлович, – быстро заговорил доктор, – мы все найдем. Уверен, это какое-то недоразумение. Возможно, часы упали в скорой помощи во время транспортировки.

– И что же они там лежат до сих пор? Пускай быстро везут их обратно.

Он попытался собраться с мыслями. Такой неожиданный поворот событий – сначала ненормальный во всех отношениях сон, а теперь кража любимых часов – за двадцать пять тысяч долларов. Вновь и вновь Виктор Павлович напрягался, чтобы вспомнить хоть что-нибудь, намекающее на судьбу ходиков. Но последнее, что он помнил, это как потерял сознание, находясь в кошмарном сне, а что предшествовало сну – не известно.

– Надо звонить в Скорую, надо искать, черт возьми, двадцать пять тысяч долларов просто растворились в воздухе.

– Успокойтесь, вам нужен покой, – настаивал врач, – мы все проясним.

– Да уж, проясните, иначе я напишу жалобу в саму прокуратуру, знаете какие у меня связи

– Знаю, знаю, – затараторил врач. – Я прошу Вас, не волнуйтесь.

Но было уже поздно. Мысли в голове Виктора Павлович достигли критической точки, и он почувствовал, как темнеет в глазах и настойчиво заговорил про себя: – "Тихо Витя, тихо, разберемся", – но Витя не унимался, поскольку не мог преодолеть негодование. Всегда, если дело касалось недополученной выгоды или защиты собственности, Виктор Павлович превращался в самого настоящего зверя, готового рвать и метать. Никто не имел право отнять у него ни рубля. Причина этой жадности затаилась где-то далеко в несладком голодном детстве, и Виктор Павлович считал, что ему очень повезло, поскольку именно жадность позволяла успешно двигаться вперед к богатству и успеху. В оправдание смертного греха, Виктор Павлович часто упоминал нескольких миллиардеров, которые так же отличались скупостью – он очень любил основателя ИКЕА, о котором ходили легенды, будто бы этот человек не менял машину по двадцать лет и летал эконом классом. Так же, Виктор Павлович вспоминал Бил Гейтса, который, как известно, ведет крайне скромный образ жизни, не смотря на вселенских размеров состояние. Но более всех он уважал мультипликационного героя Скрудж Макдака, который, как известно, убил бы родную мать за один сребреник.

4

Виктора Павловича отпустили через несколько дней, и в больничных коридорах наступила тишина. Устроивший скандал чиновник обещал последствия. В своих угрозах, он заявил, что если вопрос не решится в течение недели, то в поисках справедливости пойдет прямо к НЕМУ. Врачи трепетали.

Виктор Павлович приехал домой в десять часов утра, отпустил водителя, а сам, не спеша, поднялся по лестнице на третий этаж и зашел в квартиру. Пару недель назад, Виктор Павлович обновил пол, и теперь прихожая пахла свежим дубовым паркетом – Виктор Павлович вдохнул свежий запах полной грудью и решил, что дом – это лучшее место на свете. Где еще можно почувствовать себя настоящим? Здесь в уютной тишине, Виктор Павлович, наконец-то мог раздеться догола, сбросив с себя не только одежду, но и все маски, которые он носил в течение дня. Виктор Павлович раздевался по-особому, беспорядочно расшвыривая вещи. Дорогие пальто, рубашки, брюки, носки, снимались быстро, небрежно, прямо в коридоре летели на пол – при этом сам Виктор Павлович испытывал невероятное удовольствие от того, что наконец-то становился голым. Считая это забавной причудой, Лена не поддерживала мужа, переодеваясь в халат. А он, словно растолстевший Аполлон, ходил руки в боки, прикидываясь то похабным мальчиком, то жеманной девушкой. Лена смеялась: "Дожил до сорока восьми, а все как ребенок!" Виктор Павлович скалился, падал на четвереньки и принимался бегать подобно псу, бросаясь в ноги Лене в попытке укусить. Визжа, жена убегала в свою комнату – они жили раздельно – закрывалась, а он, рыча и бушуя, ломился в дверь. Иногда дверь Лены распахивалась, и возбужденный Виктор Павлович овладевал супругой.

Сейчас дом был пустым. Лена пошла в художественную галерею на открытие выставки к подруге, и Виктор Павлович, ценитель тишины, плавно освобождался от душившего ворота рубахи. Врачи дали ему пять дней выходного, и теперь можно было никуда не спешить, а предаться собственным делам, которые были менее требовательны, чем служба в министерстве, однако же, теребили телефон без умолку. Всего у него было три мобильника. Верту с оформленным на самого Виктора Павловича номером. Туда звонили только родственники и близкие друзья – он практически всегда молчал. Второй белый китайский телефон – рабочий. Виктор Павлович отвечал на него исключительно с девяти утра до шести вечера, часто сбрасывая звонивших, если они не значились в контактных списках. Третий – черный ноунэйм – Виктор Павлович называл его деловой. Сюда звонили исключительно партнеры по бизнесу и управляющие. Его Виктор Павлович не отключал никогда, но и не снимал трубку, предпочитая переписываться с помощью смс. Номер этого телефона был куплен возле метро за сто рублей и зарегистрирован на неизвестного ему человека.

Виктор Павлович освободил тело от лишнего и пошел в спальню. Шторы были закрыты, и в комнате царил легкий полумрак. Он с разбега прыгнул на кровать, как в бассейн – шелковое покрывало накрыло его волной, лаская приятными прикосновениями. Побарахтавшись, моржеобразный Виктор Павлович перевернулся на спину и увидел что-то странное. Сначала ему показалось, что на люстре висит украшение, вроде японской гирлянды, но приглядевшись, в полумраке комнаты Виктор Павлович разглядел знакомые очертания любимого котика. Пушок, как его ласково называли, смотрел на Виктора Павловича мертвым стеклянным взглядом красных блестящих глаз, высунув из сухой пасти тонкий язычок. Виктор Павлович медленно, не отрывая взгляд от котика, поднялся и отошел на несколько шагов в сторону. Пушок не шевелился, и был мертв. Его хрупкое тельце было привязано к люстре за собственный хвост. Виктор Павлович перестал дышать, вслушиваясь в зловещую тишину квартиры – ему представилась жуткая сцена казни животного. Бедный Пушок, такой ласковый и не способный ни к какому сопротивлению, скорее всего, доверчиво пригнул на колени незнакомца, а тот сдавил ему горло железной хваткой и оставил мертвое тело в таком жутком виде.

Виктор Павлович сообразил, что преступник может быть еще где-то здесь, притаился в одном из укромных мест, коих в двухстах квадратных метрах было хоть отбавляй. Виктор Павлович не думал, как убийца пушка проникнул в квартиру, сейчас это было не важно, главное, теперь что он мог быть все еще тут. Белый от ужаса, Виктор Павлович медленно подкрался к комоду и, порывшись в первом ящике, извлек газовый пистолет немецкого производства, который подарил ему приятель из МВД. Полезная вещь, необходимая в любом хозяйстве, очень нравилась Виктору Павловичу изящностью своей формы и тем как легко рукоять пистолета ложилась в руку. Правда, он ни разу не стрелял из него, и вообще не умел обращаться с оружием, но помня, как это делают крутые парни из фильмов, вытянул пистолет перед собой на двух руках и пополз к двери. Медленно высунувшись, Виктор Павлович посмотрел влево и вправо. Задыхаясь от волнения, Виктор Павлович вернулся в комнату и стал напряженно думать, как ему быть. Вызвать охрану комплекса или сразу позвонить в полицию? Так следовало бы поступить, но что-то удерживало Виктора Павловича от решительных действий по закону, он отчего-то решил, что сможет разобраться самостоятельно, представив, какая шумиха может подняться из-за случившегося. Виктор Павлович подошел к окну и открыл шторы – дневной свет придавал уверенности.

Виктор Павлович медленно вышел из комнаты и пошел по длинному коридору, оканчивавшемуся большой светлой прихожей с широкими панорамными окнами. Надо добраться до нее, и занять круговую оборону – принял решение Виктор Павлович и с криком

– Убью сука – сделал рывок. Если бы в этот момент, кто-то из живых оказался на его пути, Виктор Павлович стрелял бы без разбору. Ничего не видя перед собой, запыхавшийся чиновник добежал до гостиной и спрятался за длинным диваном, сел на корточки, сжимая пистолет побелевшими от напряжения пальцами.

– Выход тварь! – закричал он. – Выходи, и скажи, как ты сюда попал?

Голос эхом пробежал по гостиной и откликнулся тишиной. Было слышно, как за окном жужжали редко проезжавшие по переулку машины. Виктор Павлович напряженно вслушивался, и вдруг услышал такое тихое постукивание, исходившее из недр коридора. Сначала он принял его за один из тех звуков, какие могут издавать дома, вследствие процессов просадки, но вот постукивание повторилось вновь, на этот раз отчетливее и громче. Виктор Павлович выглянул из-за дивана и посмотрел в темный проем коридора. Он не мог разглядеть ничего особенного. А между тем звук повторился и теперь был значительно ближе. Занервничав, Виктор Павлович взял в руки личный телефон и решил более не геройствовать, а вызвать охрану – он быстро листал список контактов. Наверное, было проще позвонить в полицию, но ведь они начнут задавать целую кучу не нужных вопросов, а времени оставалось в обрез. Преступник, судя по всему, совсем близко.

– Я звоню охране! Слышишь, ты! – заорал Виктор Павлович. – Ты хотя бы представляешь кто я такой? Ты труп, слышишь. Тебе не уйти отсюда живым, сдавайся, ложись на пол, я вооружен, сука. Ты не понимаешь, с кем связался, я канцелярист, понял, меня охраняет ФСБ, ФСО и вообще все спецслужбы России и мира, у меня связи, понял, тебя порвут, если ты немедленно не прекратишь. Я прощаю тебе кота, сука, он мне все равно особо не нравился, был слишком своенравным и частенько писал в ботинки, так что просто уходи.

Тишина. Положив телефон на пол, Виктор Павлович снова взял пистолет в обе руки, и стал аккуратно выглядывать из-за дивана и, в этот миг в его сторону побежало какое-то белое крохотное существо, Виктор Павлович, не разбираясь с криком "стоять" несколько раз нажал на курок. Оглушающий грохот всколыхнул стены, и комната стала наполняться газом. Зачесалось в носу, запершило в горле, слезы потекли из глаз, Виктор Павлович в приступе паники бросился бежать по коридору, и, добежав до спальни, нырнул в дверь, подлетел к окну и, открыв его навзничь, свесился на улицу, тяжело дыша. Сделал несколько вдохов, пытаясь успокоить сердце.

Он повернулся к двери, продолжая держать перед собой пистолет, жадно глотал воздух, в ожидании, что убийца вот-вот может появиться в дверном проеме, но никого не было. Наконец он вдруг начал осмысливать ситуацию. Расстрелянное им существо было крайне маленьким, и совершенно не походило на человека. Это было какое-то животное, и Виктор Павлович стрелял исключительно от неожиданности. В любой другой ситуации, он бы, наверное, просто пнул его ногой. Но что это за существо, и почему находилось в его квартире, Виктор Павлович понял, только когда посмотрел на люстру. Труп Пушка исчез. Люстра, как ни в чем не бывало, свободно болталась под потолком. Холодный пот прошиб Виктора Павловича, и он с ужасом подумал о том, что вероятно пушистое существо это и был Пушок. Только как он развязался, как ожил? А может он был живым? Или его там совсем не было? Виктор Павлович беспорядочно замахал руками перед собой, словно разгоняя ворох надоедливых мух. Так, нужно немедленно убрать пистолет, проветрить комнату. Нужно набраться смелости и посмотреть, что происходит в гостиной или не происходит? Может опять снится? Через мгновение Виктор Павлович очнется на больничной койке.

Вдруг в коридоре раздался звонок. Наверное, охрана услышала выстрелы, и теперь обходит квартиры. Виктор Павлович аккуратно прикрыл окно, и медленно вышел в коридор. Большая часть газа рассеялась, но легкий запах его все еще тянулся из гостиной. Сообразительный Виктор Павлович несколько раз брызнул духами из прихожей. Цветочный запах смешался со свежим паркетом, нейтрализовав остатки газа. Виктор Павлович включил экран домофона – как он и думал, перед дверью с озабоченными лицами жалось двое охранников.

"Какая глупая ситуация", – подумал Виктор Павлович. – "Какой скандал. Нужно приложить максимум усилий, чтобы сокрыть случившееся. Никаких улик или доказательств относительно меня у них нет. Стрелять мог кто угодно, да и кто сказал, что стреляли – может быть, я взрывал петарды или хлопушки. Грохот действительно стоял жуткий, но шумоизоляция, наверняка, сделала свое дело. Раздалось два или три хлопка, не более того. Опытное ухо, конечно сразу же определило пистолет. Но где доказательства, их попросту нет".

Охранники переглянулись, и один из них пожав плечами, заключил, что, судя по спискам, Виктор Павлович должен быть дома.

– Может, спит или в ванной, – заключил второй, – неудобно тревожить человека, тем более он из больницы только. Слыхал, у него приступ на работе вышел.

– Вот оно как.

– Ага.

Чиновник облечено вздохнул, когда охранники ушли к соседней двери, где им тоже никто не открыл, потому что живший в сорок четвертой квартире известный в узких кругах художник Леонард Викторович появлялся дома редко и можно сказать никогда.

5

Пушок лежал на полу, одна пуля проскочила мимо, ударилась в паркет и рассыпавшись на десяток мелких частей, оставила незначительную вмятину, а вот две другие превратили игривую морду кота в кровавое месиво. Пол оказался залитым кровью. Вдобавок ко всему, испустив дух, Пушок справил естественную нужду и теперь в гостиной жутко воняло. Виктор Павлович торопился, поскольку каждый день по полудню, квартиру посещала уборщица. Заботливая Лена снабдила ее ключами, на тот случай, если хозяев не будет дома. Виктор Павлович закрыл дверь на щеколду, чтобы уборщица не застала его врасплох. А сам надел резиновые перчатки, медицинскую маску из аптечки, и, превозмогая отвращение, упаковал котика в пакет для мусора и уже получившийся сверток в фирменный картонный пакет из ЦУМа. Получилась неприметная ноша, которую можно было легко носить с собой, не вызывая подозрений.

На лакированном паркете кровь оттиралась легко, но она просачивалась в стыки между досками. Виктор Павлович вылил воду из ведра и энергичными движениями швабры принялся натирать пол, словно бы он играл в керлинг. Если бы жена видела его сейчас – то подумала бы, что в мужа вселились бесы. Никогда за двадцать лет совместной жизни ей не приходилось видеть, чтобы Виктор Павлович что-то делал своими руками. Этот человек не умел даже забить гвоздь в стену. Он никогда не стирал носки и не мыл посуду. И если та черной горой копилась в раковине, принимался кричать, что женился на свинье. Под угрозой развода Виктор Павлович требовал от жены проявить хозяйственность. Она кричала в ответ, что каждый достойный муж должен сделать в жизни две вещи – купить жене шубу и купить жене посудомоечную машину. В конце концов, Виктор Павлович, устав от бесконечных перепалок, на первые же крупные деньги, исполнил женский завет. И теперь посуда копилась внутри железного ящика, производства дорогой итальянской фирмы.

Запыхавшийся Виктор Павлович решил, что сделал достаточно. Чтобы окончательно замести следы, надо выбросить не только тряпку, но и швабру. Сломав ее пополам, он упаковал улики в несколько мешков, и выкинул в урну на дворовой территории. Охранник на КПП странно улыбнулся, и когда Виктор Павлович уже прошел мимо вдруг спросил:

– Извините, пожалуйста, Вы ведь днем были в квартире?

– Был, – статно ответил Виктор Павлович, уже составивший легенду для этого разговора.

– Мы просто делали обход, относительно жалоб жильцов на странные хлопки, похожие, как бы сказать, на пистолетные выстрелы.

– Да вы что? В нашем доме стреляли? Быть такого не может. Здесь ведь одна почтенная публика, кто здесь станет стрелять. Разве что генерал в отставке с четвертого этажа из табельного, – засмеялся Виктор Павлович, и охранник кисло ухмыльнулся.

– В том то и дело, что он был не дома. Но лично я не слышал никаких выстрелов. А Вы?

– Я все утро просидел в ванной. Возможно, поэтому, если Вы заглядывали и ко мне, я не слышал даже дверь. Вы долго звонили?

– Нет, не очень. Мы так и подумали. Так и подумали, – заключил охранник и извинился за то, что отвлек Виктора Павловича. Чиновник козырнул, и, пожелав молодому человеку хорошего дня, пошел вниз по переулку в сторону дальней помойки. Там было самое подходящее место, чтобы выбросить Пушка.

Избавившись от трупа, Виктор Павлович никак не мог избавиться от странного мерзкого ощущения внутри себя. Убийство невинного кота волновало его не столь сильно, сколько предшествовавшие этому события. Перед глазами все еще стояла странная картина – хвост, завязанный узлом на люстре, сухая пасть и высунутый тонкий язычок. Он готов был поклясться на библии, что кот был, и он был мертв. В противном случае, почему Пушок висел так покорно? А если он был мертв, то как ожил? Виктор Павлович совершенно не хотел возвращаться домой. Ему казалось, что в одной из пяти комнат двухсотметровой квартиры поселилась чертовщина. Где-то там, в одном из шкафов стоял огромный рогатый демон с секирой, и правил оттуда свой бал сатаны. Это просто какая-то постановка Булгакова, фильм ужасов, спектакль. Вдобавок ко всему, у Виктора Павлович теперь возникли сомнения, относительно того самого мерзкого сновидения, в котором над ним бесцеремонно глумилось мистическое существо – смесь сейфа с человеком. Как-то странно одно предшествовало другому. И было ли это сновидение? А если это было правдой? Виктор Павлович вздрогнул, и резко ускорив шаг, пошел по направлению к людной улице, так как пустота переулка внушала ему ужас. Он практически бежал ни о чем не думая, быстро перебирая черными замызганными грязью из луж ботинками, завернутый в пальто, накинутое на тонкую рубашку – одетый не по погоде Виктор Павлович, впрочем, испытывал приступ жаркого удушья. Он смог немного успокоиться, только оказавшись частью сгущавшейся под вечер толпы. Возникло непреодолимое желание выпить, хотя врачи запретили употребление спиртного на ближайший месяц. Но они не знают всех жизненных обстоятельств Виктора Павловича. Любой на его месте, не раздумывая, всадил бы бутылку красного. Что он и сделал, заняв шикарный столик в глубине зала одного из любимых ресторанов. Нервы успокаивал тихий джаз из динамиков, тихо шептали посетители, официанты бесшумно плыли между столиками. Первую половину бутылки Виктор Павлович осушил практически залпом, отобрав ее у официанта и самостоятельно налив себе в бокал, минуя какие-либо правила, по своему усмотрению. Вино мгновенно ударило в голову, приятное расслабляющее тепло побежало по телу, Виктор Павлович обмяк и улыбнулся. Через пятнадцать минут принесут рибай, сочное мясо будет таять во рту, наполняя Виктора Павловича ощущением достойной богатой жизни, которую он, безусловно, заслужил. Вот почему он сидит тут во вторник, в то время, когда рабы только-только покидают свои офисы, чтобы идти отсыпаться дома, готовясь к завтрашнему рабочему дню. Виктор Павлович может пить каждый день. Когда последний раз кто-то проверял его посещаемость? Даже если сам министр пожалует в кабинет Виктора Павловича и поднимет скандал, где этот бездельник пропадает – Виктор Павлович найдет ответ – был на важной встрече, господин министр, относительно наших дел со смазкой. На этом разговор был бы окончен. Министр понимающе кивнет головой, и лишь добавит, чтобы Виктор Павлович не забывал старших по званию.

Кивок головой был частью словарного запаса у государственных служащих. Некоторые вещи просто нельзя было произносить вслух и их не произносили, исходя из контекста, нужно было лишь понять требуемый смысл и еле заметным кивком головы подтвердить понимание. Это же касалось и мимики, которая позволяла сообщать, куда большую информацию, нежели кивок головы. Так, например, среди устоявшихся знаков, был воздушный поцелуй, обозначавший сразу несколько вещей – большие деньги, взятку и прощание. Подмигнуть правым глазом означало согласие, левым – отрицание. Брови поднимались в знак непонимания. Левая щека задиралась кверху, когда нужно было сообщить, что все отлично, правая – все плохо. Язык мимики был достаточно сложным для обратившихся к нему впервые. Часто новички путаются, и воспринимают информацию неверно. Для таких случаев существовал еще один самый примитивный язык – все печаталось на бумаге в виде сокращений. Причем, каждое слово печаталось на своем листе. Например, если нужно было передать секретное послание кому-то в кабинет, автор послания нес стопку, казалось бы, пустых бумаг, и клал ее на стол кому нужно. Тот брал бумагу и видел, что в верхнем левом углу на каждом листочке есть слова, состоящие не более чем из 3 букв и цифры. Листы раскладывались в порядке слов в предложении. Сами слова составлялись примитивным образом – из них убирались все гласные, а согласные сокращались до трех штук. Опытный глаз легко читал такой текст. При этом цифры так же несли тайный смысл. Например, единица могла обозначать как саму себя, так и миллион, а иногда тысячу, в зависимости от контекста.

Виктор Павлович решил позвонить Лене, и самым трогательным голосом пригласить жену в ресторан. И та, услышав в интонациях мужа нотки опьянения, чуть громче обычного воскликнула:

– Витя, ну как же так?

– Лена, послушай, я тебя люблю, – сказал Виктор Павлович и поставил полюбившейся жене ультиматум, или она немедленно приезжает, или он выпьет не одну, а целых две бутылки вина в одну рожу. И будь что будет. Поэтому заботливая Лена появилась на пороге ресторана уже через пятнадцать минут, устроив скандал и потребовав, чтобы официанты не смели подносить алкоголь к их столику. Сама же она, скинув полушубок в гардеробе, возбужденно подошла к мужу и, раскрасневшаяся посмотрела на него гневно, а он так ласково и нежно, словно бы они впервые встретились.

– Да что с тобой, котик? – промурлыкала Лена. – Да сколько же ты выпил? – она поднесла руку к горячей щеке, Виктор Павлович потерся о мягкую кожу и прослезился. Сколько всего прошел он с этой женщиной и никогда, ни при каких обстоятельствах не встречал от нее грубости. Да, они, как и все ссорились – но театрально – по-настоящему ни он, ни она никогда не испытывали друг к другу ненависти. Их отношения были выше детских эмоций – порхали вместе с ленивыми амурами. Что и говорить, Виктор Павлович и Лена – были друг для друга родными. Но даже ей он не мог рассказать о том, как убил котика Пушка. Бедного, несчастного котика, который просто хотел поиграть. Но тогда какого дьявола он подобно обезьяне повис хвостом на люстре. Глупое животное. И все же Виктор Павлович выпил в его честь сто грамм хорошего испанского.

– Лена, когда мы с тобой последний раз бухали?

– Никогда, ты всегда отдавал предпочтение другим, котик – есть в тебе такая дурная черта, получив что-то, ты быстро остываешь.

– Нет-нет, Леночка, я не остыл к тебе, я наоборот, как вулкан, из меня течет лава.

– Напился, – с улыбкой сказала Лена. – Что же, не буду отставать, – она хотела поднести бокал к губам, но Виктор Павлович резко остановил ее, брызнув вином на скатерть. Лена взвизгнула, ведь капли чуть не попали на любимое платье.

– Да ты с ума сошел.

– Сошел, Леночка, может быть и правда, сошел – но я хотел сказать тост, послушай. Признаюсь, многое в жизни я делал неправильно. Вот дожил до сорока восьми, и, если хочешь, считай у меня кризис средних лет – осознание что ли. Прозрение. Я вдруг понял, как ценю все что имею, а главное все, что буду иметь. У нас ведь с тобой Леночка впереди, ты не смейся, но богатство настоящее большое. Я куплю яхту, и мы отправимся с тобой в кругосветное путешествие, совсем как в мечтах, помнишь, как-то раз ты сказала, когда мы делили батон белого с "Ролтоном" на двоих: "Вот бы сейчас в кругосветку, бороздить бескрайние просторы океана". Будем, обещаю. Я уже посмотрел каталог, есть поддержанные варианты, да, может быть дороговато – тридцать миллионов. Но мы потянем.

– Витя, я тебя умоляю. Это были девичьи фантазии. Но к чему нам тратить тридцать миллионов, давай лучше купим еще квартиру и будем сдавать.

Конец ознакомительного фрагмента

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.