Пролог
За линией горизонта начиналась земля без имени. Эта черта отделяла мир и пределы власти — то, что ещё нельзя было назвать своим.
На старых картах за этой линией тянулась пустота, заштрихованная серым. Позже серое пространство заполняли строки: сперва в тетрадях штурманов, потом в отчётах торговых домов и, наконец, в королевских реестрах, где каждое новое слово становилось поводом для налога и оправданием войны.
Земли к востоку знали давно: каменные стены, железные ворота, а на рынках за улыбками прятался холодный расчёт. Чужие корабли там встречали настороженно, готовые в любую минуту схватиться за оружие. Западные земли оставались неизведанными — местом, куда можно было принести свои законы, не спрашивая разрешения. Там не было стен, что отвечают ядром на ядро, и власти, которой чужак обязан кланяться.
Неизведанные земли сначала узнавали из рассказов: про реки шире любой гавани; про леса, где в полдень темнее, чем в храме; про меха, сухие даже под дождём, и дереве, что не гнило от влаги; про жёлтый блеск в песке у кромки прибоя, обещавшем богатство. Эти сказания приносили люди с потрескавшейся от ветра кожей; вместе с ними в комнаты входил запах древесной смолы и морской влаги.
Затем рассказы перерастали в жажду — не только золота, но и власти на чужую землю.
И тогда в купеческих конторах поднимали тугие рулоны карт, перекладывали полотнища на складах, выправляли записи в толстых книгах с медными уголками.
На верфях работали до рассвета: мастера примеряли рёбра кораблей, смолили швы.
Оснастка шла сухими строками: провизия, порох, ткань, железо, запасные реи, фляги, молитвенники и книги учёта. В конце списка — люди, которые будут всё это тащить, считать — и умирать.
На узких улочках перекатывались бочки и скрипели телеги, на пристанях шуршал такелаж, а на рынках дорожали хлеб, ром и продукты длительного хранения.
По вечерам у храмов зачитывали приказы о наборе: требовались те, кто умел держать нож, вёсла — и язык за зубами.
Поэтому утром на пристани собирались разорившиеся дворяне, ремесленники без работы, беглые каторжники и юнцы, которые хотели прославиться хоть одним удачным ударом сабли. Их вели не только карты и приказы короны, но и общий голод — к земле, к металлу, к власти. Каждый из них видел за горизонтом что-то своё: кто — сундук с золотом и новый дом, кто — возможность исчезнуть с прежнего места навсегда.
Среди прочих записавшихся оказался и Ардан Вэрих. Тёмные, почти чёрные волосы, спутаны ветром и влажные от морской влаги. Кожа обветрена, с лёгким загаром на скулах. На щеке — старый тонкий порез. Выше многих и широкоплеч. Внимание он привлекал не только ростом, но и глазами — серо-зелёными, с лёгким блеском, как у хищника. В этом взгляде не было страха — только довольство и предвкушение. Когда Ардан смотрел на людей, становилось ясно: этот человек плывёт не за хлебом и не за крышей над головой. Он отправляется за правом решать, кто будет жить, а кто — нет. Его имя ещё не знали, но в нём уже чувствовались власть и опасность.
Путь через океан для отправившихся в экспедицию к западным берегам оказывался дольше и жёстче, чем обещали карты. Штормы ломали реи, волны смывали людей за борт, штиль обжигал кожу солнцем, а сырость трюмов рождала болезни. Иногда корабль, вышедший из гавани с сотней душ, входил в новый порт с половиной.
По ту сторону океана земля встречала запахом — густым, тёплым, с горечью прелых листьев и смолистым дымком.
Днём в воздухе висело жужжание насекомых — настойчивое, непрерывное.
Лес подходил к воде и укрывал волны тенью. После дождя стволы темнели и блестели, будто дышали изнутри. В трещинах коры выступала смола — густая, янтарная, стекала тонкими нитями и застывала на солнце, покрывая стволы живым блеском.
Берег не жалел тех, кто привык к каменным набережным Старого света. Здесь всё цепляло и задерживало людей: вязкая глина тянула подошвы сапог, тёмный ил лип к вёслам, водоросли обвивались вокруг снастей, а туман с запахом речной воды ложился на плечи тяжёлым, мокрым покрывалом. Птицы кричали громко и насмешливо, будто высмеивали каждый неверный шаг.
Неизведанный берег также встречал чужаков дождями, что превращали тропы в вязкое месиво. Насекомыми, оставляющими на коже красные отметины. Но эта же земля и давала: рыбу, мясо, прочное дерево для стен.
У самой бухты вода меняла цвет: здесь в море впадала река, и морская зелень темнела, переходя в мутный чайный оттенок. В воде появлялись листья, ветки, обрывки пуха и грязь, вынесенная течением.
Те, кто жил здесь веками, знали свою землю по малейшей перемене ветра, по цвету рассветного неба, по поведению птиц перед дождём. Местные мало говорили и редко смеялись. Для них поступки значили больше, чем длинный разговор.
У воды лежали перевёрнутые каноэ; на жердях сохли сети и полосы рыбы. Дети гоняли камешки по мелководью, а старики сидели в тени, чиня остроги и луки. Они наблюдали за пришлыми с тем же терпением, с каким смотрят на реку весной: понимая, что вода уйдёт, но успеет оставить за собой изменения.
Одним ясным утром на горизонте этой бухты показались паруса — издали крошечные белые прямоугольники в дымке.
Когда корабли подошли ближе, их стало видно яснее: тяжёлый пузатый транспорт с двумя рядами потемневших пушечных портов. Рядом шёл узкий быстроходный корабль; следом — низкое рабочее судно со свежими смоляными латками на бортах, вперемешку с выцветшей старой обшивкой. Паруса местами были заштопаны грубыми стежками, краска на бортах облупилась, а на лицах моряков лежала тень усталости после недель в океане. На форштевнях — резные фигуры женщин, зверей и святых, одинаково спокойные при любом повороте судьбы. По палубам уверенно и слаженно двигались матросы. Впереди флагмана шла небольшая шлюпка с несколькими матросами — промеряли глубину и искали удобный вход в бухту. На носу держали поднятый сигнальный флаг — знак для главного корабля, что путь чист. С флагмана ударили в колокол: «Сбавить ход». Паруса чуть опустились, снасти загудели низко и деловито. В клюзах загремело железо, и якорная цепь с глухим звоном пошла в воду. Гул её ударов перекатился по камням мыса и быстро стих.
Суда выстроились ровно на рейде. Вода вокруг дрожала от расходящихся волн, пока цепи уходили на дно. На палубах открывали ящики, проверяли фитили, пересчитывали людей — после долгого пути.
Так начиналась история, которую позже назовут «освоением». В хрониках, эти дни назовут благопристойно: «грамоты», «фактории», «миссии», «цивилизация». Там будут лишь строки — о новых названиях бухт и рек. Но в этих аккуратных колонках не будет места запаху человека, целый день катившего бочку по сырому песку; соли, разъедающей кожу на ладонях; грязи, что забивается в расползшийся шов сапога и количеству смертей, которые уже никто не считал.
В бухте на якоре стояли корабли, а на их палубах люди, для которых этот берег был пустым местом на карте. Завтра каждый из них узнает, какой ценой сбудутся их мечты.
Глава 1. Берег без имени1 день
На рейде стояли три корабля, глубоко осевшие под тяжестью людей и груза.
Высадкой руководил Ардан Вэрих — человек без прошлого, но с правом командовать каждым: на берегу и на корабле. Его слово было приказом, и никто не спрашивал, откуда он пришёл, и кто поставил его во главе — важнее было его знание, что делать.
Они привезли сто пятьдесят человек — солдат, ремесленников, офицеров — и столько же надежд, что берег примет их. В книге учёта рядом с именами стояли маленькие кресты — отметки тех, кого шторм и болезни списали по дороге. За спинами высадившихся остались месяцы пути и неприветливые порты, где покупали провизию и набирали воду. С корабля сходили те, кто шёл по приказу, и те, кто отправился за удачей и шансом — на землю, золото или за упоминание имени в хрониках. Но теперь все оказались в одной лодке — в прямом и переносном смысле — и от того, как пройдёт эта высадка, зависело, останутся ли они живы и смогут ли достичь желаемого.
По меркам любого государства на берег сходила небольшая армия — достаточно, чтобы захватить и удержать кусок земли, но слишком мало, чтобы пережить долгую войну.
Суда держались на якоре, команды ждали приказа. Флагман спустил шлюпки и отдал первую партию людей на берег.
Туман тянулся по воде рваными лоскутами, будто порванный парус. Стелился низко, лип к щекам, забирался под воротники.
Первые лодки ткнулись носами в вязкий ил. Жёсткая прибрежная трава шуршала от ветра, а за ней стояла тёмная стена леса — без просвета, плотная, как частокол. Оттуда тянуло терпким запахом цветов, влажной листвы и чего-то ещё, незнакомого, чего не найти в портах и городах Старого Света. Воздух был тяжёл и влажен; кожа быстро покрывалась потом.
Ардан, несущий на себе соль моря, спрыгнул на берег. Под сапогом чавкнула земля — скользкая и липкая. Взгляд скользнул по берегу, цепляясь за возможные укрытия — те, откуда враг может подойти быстрее всего.
— Высадка в два захода, — сказал он негромко. — Первые — с оружием, закрепиться на берегу. За ними — груз. Остальные — последней ходкой.
Ошибиться нельзя: от их первых шагов зависело слишком многое.
На судах оставались десятки людей, глядевших с палубы, как первая партия людей высаживается в вязкую прибрежную грязь. Они ждали своей очереди — с ящиками, бочками и скатанными парусами, что должны были стать крышами над головами в новом лагере.
Среди них был и писарь по имени Роберт. Его хрупкое телосложение и тонкие пальцы, вымазанные в чернилах, казались чужеродными среди грубых мужчин и сильных рук, но без его книг ни одна бочка не вышла бы в путь, ни один ящик не нашёл бы места. Его наняли не за силу, а за умение вести счёт и летопись — и для ведения этих страниц он сел на корабль.
Одним из первых на вязкий берег ступил Марен — правая рука Ардана. Он был жилистый, лицо с жёсткими, рублеными скулами. Волосы коротко острижены, тёмные, в них блестела влага. На левом предплечье — старый шрам, тянущийся по руке. Говорил Марен редко и всегда по делу. Команды звучали твёрдо, без крика.
Весла скрипнули, лодка ткнулась в берег. Бочки с сухарями глухо стукнулись друг о друга. Мешки с крупой, ящики с порохом, от которых тянуло запахом серы и угля, стали споро передавать на берег из рук в руки.
Пока корабли стояли в бухте, путь домой ещё казался возможным. Но как только паруса скроются за горизонтом, с ними останется лишь неизвестность, а назад дороги уже не будет.
На кораблях, что держались на якоре, шла своя жизнь. Скрипели блоки, глухо отзывались удары киянкой по борту — звук, который в лагере слышался как живое сердце этих судов. На вахте стояли часовые с мушкетами, матросы латали паруса, проверяли снасти, чистили днище — скребли с досок зелёные водоросли и ракушки. В трюмах пересчитывали бочки и тюки, а в камбузе варили похлёбку для тех, кто завтра будет грести лодки с грузом.
На берегу же в песок вбивались первые колья под тенты; мокрое дерево глухо трещало. Между кольями, обращённая в сторону леса, выстроилась шеренга мушкетёров — стволы подняты, фитили тлели, дым клубился и рассеивался от ветра. Перед бойцами воткнули форкеты — подпорки для тяжёлых мушкетов, чтобы прицел не гулял.
Двое рубили корни, выползшие из земли, будто змеи; после каждого удара на лезвии оставалась влажная грязь, смешанная с древесным соком. Чуть дальше трое укладывали настил из сырых досок — по нему можно было спокойно ходить, и липкий ил, который цеплялся за подошвы, не пытался стянуть сапоги с ног. На гребень холма внесли фальконеты — короткие пушки на низких лафетах. Большие орудия оставались на кораблях: вытащить их быстро не получится. Эти можно поставить сразу — подсыпать порох, вставить пыж, и всё готово. Хоть какая-то защита, пока основные стволы не поднимут с трюмов.
Лес был спокоен, но в тишине чувствовалось чужое присутствие. В тумане никого не было видно, но по коже проходил лёгкий озноб от ощущения чужого взгляда из темноты леса. Ардан боковым зрением ловил неподвижные пятна между стволами — слишком ровные для случайной тени.
— Дозорных — вперёд, к границе берега и леса, — бросил он, не повышая голоса.
— Мушкеты держать наготове. Фитили — запалить.
Он обвёл рукой площадку:
— Ров от этой линии до вон той. Ширина — полтора шага, глубина — по пояс. Землю — на вал в сторону леса. По гребню — частокол, колья остриём наружу. Лес валить прямо перед будущей стеной, зачищая землю шагов на пятьдесят вперёд. Полоса чистого пространства даст стрелкам обзор, а срубленные стволы тут же пойдут на колья и укрепления вала. Колодец копать внутри лагеря, глубже человеческого роста.
Ардан знал: вода в реке рядом, но, если придётся держать осаду, пить можно будет только из своего колодца. И если колодец внутри — значит, враг не отрежет его людей от воды.
Здесь враг мог прятаться за каждым кустом. Любая ошибка в обороне значила бы не потерю земли, а потерю их ожиданий, а иногда и жизни.
Половина людей взялась за топоры, другая половина — за лопаты. Удары топоров отдавались в груди. Лес откликнулся на них треском падающих стволов. У костров точили колья, стружка вилась длинными светлыми лентами. Колья забивали кувалдами, стягивали поперечинами, волокнами и сыромятью. Снаружи росла канава; изнутри вал набирал высоту. По гребню вала пролегла тропа — носильщикам и стрелкам удобнее менять позиции.
В яме будущего колодца двое человек работали по колено в грязи: лопаты месили её в липкую кашу, а она, словно в отместку, липла ко всему, чего касалась. На дне медленно проступала вода — мутная, с серыми хлопьями, будто поднятая со дна болота. Первую воду вычерпали ковшами и вылили в сторону, давая источнику наполнить дно колодца заново. Стенки ямы утрамбовали и подбили досками, чтобы не осыпались. К вечеру в колодце уже стояла мутная вода — её решили не трогать до утра, чтобы отстоялась, а пили прокипячённую речную воду.
Работа шла без крика: только стук, скрежет лопат, короткие команды и тяжёлое дыхание.
К окончанию дня частокол замкнул лагерь. Колья, вбитые вплотную, держались на валу, у входа сложили ворота из двух толстых стволов, перевязанных поперечинами. Внутри — ряды тентов и навесов из парусины, у очагов сушились рукавицы и плащи.
Бочки с порохом поставили ближе к центру лагеря, под навес с подветренной стороны и вдали от костров — ни стрела, ни искра не должны были до них добраться. Солонину оттащили ближе к кухне — так её было проще брать для готовки.
Берег переставал быть пустым местом. Он становился местом, где они намерены остаться.
Далеко за лесом тянулась тонкая полоса света — последняя перед тем, как ночь придёт сюда.
С наступлением темноты пришёл туман. Он играл со звуками: то растягивал их в вязкий гул, то сжимал в звонкий, тугой удар. Из глубины леса громко, злорадно выкрикнула птица. Почти сразу послышался другой звук — будто треск старой ветки. Дальше, в стороне, сухие листья быстро прошуршали и смолкли.
Сторожевых меняли по песочным часам; сигнал подавали коротким звуком горна. Ардан лично определил, куда смотреть в первую ночь: одни дозорные держали лес, другие — воду. И там, и там оставалось слишком много неизвестного. Лес мог укрыть подход врага, вода — подвести его тихо и быстро. Лодку можно услышать раньше, чем увидеть, и ухо уловит звуки даже в полной темноте.
В лесу стояла тишина, но это спокойствие было обманчиво. Шорохи, короткий неясный звук, потом тишина — будто кто-то наблюдает, но не решается выйти. Ардан знал: на этом берегу есть люди. Просто сейчас они смотрят, кто пришёл.
Он стоял у кромки лагеря, ладонь лежала на холодной деревянной рукояти сабли. Под ногами настил проседал. Сзади потрескивали костры. Под тентами слышен глухой, утомлённый шёпот; каждый засыпал в своём ритме.
— Не спится? — голос Марена возник, казалось, из ниоткуда, как и он сам.
— Ещё слишком рано спать, — сказал Ардан. — Сначала нужно понять, что вокруг.
— Думаешь, кто-то придёт? — спросил Марен.
— Придёт, — подтвердил Ардан. — Сначала поглядят издалека, потом сунутся ближе.
— И что?
— Посмотрим, кто первый ошибётся — мы или они.
Марен усмехнулся.
— Уже прикинул, где у нас крепко, а где тонко?
— Прикинул. Если сами не поймём — они покажут.
На дальнем краю рва прошёл тихий шёпот — один, затем другой, лёгкий, будто шелест травы под мягкими лапами зверя.
— Тсс… — Ардан чуть повернул голову. — Пригнись, не высовывайся.
Во дворе горели костры. Из леса свет был виден далеко — на его фоне любая фигура выделялась, как на ладони. Ардан соскользнул в тень, двигаясь по периметру, зная его, как собственный дом. У частокола Хал и Терен замерли, вглядываясь в узкую щель между кольями.
— Что там? — тихо спросил Ардан.
Хал прошептал:
— Движение. У леса. Миг — и исчезло.
Ардан присел. В темноте что-то едва дрогнуло — как, если бы трава легла под ногой и снова поднялась. Там было что-то непривычное — скорее даже живое, человеческое.
— Сигнал тревоги не давать, — сказал он. — Если выйдут — подпустить на несколько шагов. Потом — стрелять. Не насмерть. Хочу видеть, как они бегают.
Он знал такие вылазки. Это не нападение ради захвата. Так проверяют границы дозволенного: подойти на край, уколоть и уйти. Узнать, насколько быстро чужие реагируют, кто командует, где у них слабое место. И показать: берег не пустой — здесь для чужака всегда найдётся стрела.
Ждали молча, каждый вслушивался в темноту. Тишина тянулась, пока её не прорезало шипение — будто огонь коснулся мокрой травы. Стрела пискнула и вонзилась в глину вала.
— Раз, — шёпотом сказал Ардан.
Следом вторая стрела вошла в землю у ноги Терена. Мимо.
— Два.
Хал приподнялся и выстрелил по звуку. В ответ из темноты раздался короткий, сдавленный крик — и снова стало тихо.
— Не лезть, — сказал Ардан. — Ночь их укрывает, а нам сейчас важно достроить лагерь. Завтра продолжим строить укрепления. Если придут с войной — ответим. А, если придут с миром — узнаем, чего хотят.
Он вынул стрелу из глины. Перья пахли жиром и дымом; наконечник — каменный, острый, как скол стекла. Такой камень не делают наспех — на него тратят время и умение мастера. Каждый скол выверен, чтобы добыча падала с одного выстрела. Значит, железа у них мало. Или берегут его для клинков, которых мы ещё не видели. Сегодня стрела ушла в землю, завтра может войти в горло. Но против камня сталь всё равно сильнее.
Он отдал приказы: костры приглушить; смены — по часу, только парами; на рассвете — продолжать вал и ставить второй ряд кольев; днём — разведка вдоль воды и кромки леса.
К полуночи всё устоялось. Костры тлели, давая тусклый свет, сторожа менялись без шума.
В эту первую ночь Ардан не спал — оставался на ногах. Он слушал лагерь: скрип настила, короткий кашель у тента, плеск рыбы в реке. Стрел больше не летало.
С рейда раз в полчаса доносился глухой звон склянок и редкий скрип снастей — люди на кораблях тоже не спали. На кормовых фонарях дрожали малые огни, их тусклый свет временами мигал сквозь туман.
На рассвете туман расползся и лёг на листья росой. Воздух стал прозрачнее. На дальнем каменном гребне тонкая фигурка приподнялась и застыла. Приглядевшись, Ардан понял — это человек. Худой, в длинной, до колен, накидке из чего-то жёсткого, морщащегося складками, будто кора. На голове — кожаная шапка с узким хвостом сзади; тонкие ленты развевались на ветру. В руках у него было что-то небольшое, и держал он это бережно.
— Видишь? — спросил Ардан.
— Вижу, — ответил Марен. — Женщина?
— Или старик.
Фигурка подняла обе руки — ладонями к морю. Не махала — стояла. Потом медленно опустила, повернулась к лесу и ушла так, словно её потянули туда за невидимую нитку.
— Это не воин, — сказал Марен. — Скорее всего, это разведчик. Руки ладонями вперёд — будем надеяться, что он пришёл не воевать.
Ардан не знал, как у местного населения называют того, кто хранит знание и говорит за остальных. Но такие опаснее воина с дубинкой — они решают, будет ли война вообще.
2 день
Утро впустило в лагерь запахи дыма и варёного мяса. В котлах булькала похлёбка — из того, что достали из корабельных бочек. Дым от сырых дров тянулся низко, щипал глаза. Люди, сидя прямо на брёвнах, ели торопливо, чтобы скорее вернуться к делу. В основном молчали, лишь иногда перебрасывались короткими фразами. Рыжеватый юнец, жуя слишком жадно, закашлялся; Хал хлопнул его по спине так, что изо рта брызнуло кашей. Чуть слышный смешок прокатился по ряду — не от радости, а чтобы разрядить тугой комок тишины.
После еды Ардан взял пятерых солдат и повёл их вдоль кромки леса. Не для «прогулки» — нужно было проверить подступы и понять, откуда могут выйти люди или зверь. Он шёл вторым, сразу за Мареном. Лес стоял плотный, с густым подлеском, который мешал обзору. Под ногами пружинил мох, по бокам цеплялись заросли кустарников. Ардан первым заметил следы — крупный зверь, судя по их длине. Чуть поодаль темнел свежий отпечаток ладони. Следы уходили вглубь.
На поляне, где деревья разошлись и пропустили солнечный свет, лежала связка сломанных стрел — каменные наконечники, перья, стянутые тонкими сухожилиями. Рядом — аккуратно связанный травой круг из веток. Почти игрушка, но сделано уверенной рукой. Ардан присел, осмотрел. Такие вещи всегда что-то значат: запрет, границу, ловушку или приглашение. А иногда всё сразу.
— Не трогать, — сказал он. — Не знаю, что это значит, но такие вещи просто так не оставляют. Может, метка. Может, предупреждение.
Марен наклонился, глядя на круг.
— Даже не сломать? — спросил он, губы тронула привычка к улыбке, но самой улыбки не было.
— Тронешь — вдруг это именно то, чего они ждали. Мы пока слишком мало знаем. Возвращаемся.
Ещё утром он велел поставить столб под знамя на видном месте. Когда вернулся с дозора, столб уже стоял: ровный, очищенный от коры, с перекладиной наверху. Ардан поднялся к нему, закрепил на верёвке большой кусок ткани и отдал команду. Флаг пошёл вверх и задрожал на ветру.
— Чтобы было видно: место занято, — сказал он.
С дальнего конца лагеря, где стояли склады под тентами, раздался резкий голос сержанта:
— Командир! Тут один идиот вскрыл бочку бренди!
Вслед за словами проскочил отборный мат.
Ардан повернулся и пошёл туда — медленно, но так, что каждый шаг звучал как предупреждение. Возле тента стоял Иен — тот самый, что вчера уронил ящик с провиантом. В руках — кружка. В глазах — мутная пустота крепкого вина. Под тентом — приоткрытая бочка, пробка валялась в песке. Рядом замерли двое солдат, сжимая рукояти сабель.
— Ты, — произнёс Ардан.
Мужчина обернулся на окрик. Лицо вытянулось, он мгновенно словно осунулся — в глазах мелькнуло понимание, что веселье кончилось.
— Мы с рассвета работали… — начал он и посмотрел на бочку. — Я только кружку налил. Для людей же.
— Для людей, — согласился Ардан. — Но не ты решаешь, кто и когда может пить.
Он протянул руку. Иен, нехотя, вложил в неё кружку, словно вместе с ней отдавал право утолить жажду. Ардан сделал маленький глоток, запомнил вкус. Остальное вылил в песок.
— Ремень, — приказал он.
Иен качнулся, будто не понял.
— Командир, я же не вор! — выдохнул он, шагнув назад. — Всего кружку…
Двое солдат двинулись вперёд, без слов. Схватили нарушителя порядка за предплечья.
Воздух сразу сгустился. Даже ветер, казалось, перестал шевелить парусину. Люди у костров медленно подняли головы; кто-то замер с ножом в руке, другой так и остался стоять с бревном на плече.
Марен уже держал в руках гладкую кожаную полосу.
— Десять ударов ремнём. За то, что пьёшь без приказа. Сегодня ты делаешь что вздумается — завтра будешь мёртвый, — хмуро сказал Ардан.
Марен бил сильно, с жестокой точностью. На четвёртом ударе мужчина перестал ругаться, на восьмом — ноги подкосились. На десятом он стоял только потому, что его держали под руки двое солдат. Звук ремня о тело гулко отдавался в груди у тех, кто стоял рядом.
— Полить водой и в холодную его, пусть остынет. Через час — поставить на работы.
Выполнили без лишних слов. Жалость Ардан не поощрял: здесь она быстро превращалась в слабость. Он учил другому — скорости и точности. Скорость не даёт времени на лишние мысли, точность бережёт силы.
После наказания лагерь быстро вернулся к размеренному ритму. Работа продолжалась, разговоры стихли. Наказание было нарочно проведено на виду у всех — чтобы каждый запомнил: в этом лагере нельзя своевольничать и решать за командира, что и когда брать. И теперь никто не рискнёт тронуть что-то без приказа.
Писарь занёс в книгу короткую строку: «Иен — наказан за бренди без разрешения, десять ударов».
К полудню из леса вышли женщины — по одной, по две, держа между собой дистанцию. В руках — корзины из тонких прутьев, плоские блюда с густым мёдом, свёртки в ароматных листьях. На головах — широкие тканые повязки с вышитыми узорами; в некоторых блестели тонкие костяные шпильки. Подол тёмный от росы, на плечах — накидки, выделанные из шкур.
— Не стрелять, — приказал Ардан дозорным. — Всем быть внимательными.
Он вышел к воротам с двумя вооружёнными солдатами. Женщины двигались медленно, остановились в нескольких шагах. Когда первые подошли ближе, Ардан подал знак, и створка ворот скрипнула, открывая проход.
Корзины и блюда приняли солдаты. Мёд блестел в деревянных чашках. В Старом Свете мёд подают как угощение. Здесь он мог быть знаком дружбы, приманкой или даже вызовом. Без переводчика это могло быть чем угодно. Ардан велел отнести всё под навес к столу — разложить и не трогать — ждать его приказа.
Одна из последних женщин подошла к краю вала, опустилась на колено и положила на песок плоский камень размером с ладонь. На его поверхности — три длинные линии, между ними мелкие насечки, тонкие, толщиной с волос. Камень был влажный, будто недавно достали из воды. Ардан поднял его, ощутил его тепло, провёл пальцем по борозде — неглубокая, но вырезана уверенно.
Женщина что-то сказала. Звуки сливались в непривычный глухой ритм, без пауз, в которых можно было бы зацепиться и уловить смысл. Она коснулась пальцем углубления в центре, потом повела ладонью в сторону леса и снова посмотрела на него. Ардан прикинул: либо это знак их земли, либо предупреждение о чём-то за деревьями. Он показал рукой на столб с флагом у входа в лагерь, провёл в воздухе линию берега и поставил палец на то место, где стояли они. Женщина проследила за его рукой, затем кивнула — как человек, который видит, что его поняли хотя бы наполовину, — и отошла.
Ардан забрал камень и вернулся к центральному тенту. На грубо сколоченном столе под навесом лежала книга учёта — в неё каждый день заносили записи о дозорах, провизии и потерях. Он положил камень рядом с раскрытой страницей.
— Что это? — спросил Марен.
— Они тоже записывают, — сказал Ардан. — Только по-своему.
Линии на камне были другими, но в них чувствовалась та же структура, что и в книге: деление на части, повторение знаков. Может, это про сторожей. Может, про еду. Может, про оружие или воду. Уверенности не было, и от этого камень казался ценнее — как ключ, для которого ещё предстоит найти замок.
Когда женщины уже отходили, с вала донёсся окрик — один из молодых солдат крикнул им что-то, приправив жестами, смысл которых был ясен без перевода. Несколько человек засмеялись. Ардан обернулся приструнить солдат, но было поздно: женщины даже не замедлили шаг, лишь одна на миг подняла голову, посмотрев на крикуна, — и в этом взгляде не было ни стыда, ни страха. Ардан понял, что этот эпизод запомнили.
Подношения разобрали по местам: еду — на кухню, свёртки с листьями — к лекарю, остальное уложили в складской шатёр. Камень Ардан оставил у себя.
После этого взялись за лес — уже не для забора, а для первых построек внутри форта. Лиственницу валили на опорные столбы будущих стен: тяжёлые брёвна вкапывали глубоко, чтобы держали вес перекрытий. Кора трескалась под ударами топоров, пахло свежей стружкой. Берёзу брали на перекрытия. Ель — на смолу: её будут топить в котле и пропитывать мох для заделки щелей.
Работа шла в одном ритме: удар, хруст древесины, обрывки разговоров. Спины ныли, ладони солдат темнели от влаги и коры. Этот повторяющийся труд наводил порядок в их головах: никто не думал о доме, только о том, чтобы выстоять до вечера и не подставиться под падающее бревно.
К вечеру в центре форта уже стояли первые стены казармы — необтёсанные, с щелями, сквозь которые просачивался свет.
Первая кровь пролилась в сумерках, когда тени вытянулись, а комары нахально садились на голую кожу. Всё шло, как и в прошлую ночь: распределение дозоров, обход периметра, проверка вала. Днём приходили женщины с подношениями, и многие в лагере решили, что до утра будет спокойно. Люди расслабились: шаги стали медленнее, разговоры — громче.
В карауле на дальнем участке, где вал сходил к воде, стоял Ланс — тот самый, что утром выкрикнул женщинам грубость и сопроводил её жестами. Месяцы пути, редкие стоянки, отсутствие женщин рядом — всё это сидело в нём тяжёлым грузом. Ланс скучал сильнее других — и когда у вала мелькнула красивая женщина, он не выдержал, сорвался, выкинул слова и жесты, которые в другой обстановке могли бы прозвучать шуткой. Здесь же — стали грубостью. Он сам это понял в тот миг, но было поздно.
Мушкет держать Ланс умел, но не любил: слишком много возни с фитилём и перезарядкой. Предпочитал нож — всегда под рукой, не требует позы и времени на выстрел.
Он часто подходил к самой кромке берега, приседал и смотрел на воду. В этот раз отошёл от напарника подальше — и больше к посту не вернулся. Его хватились не сразу: несчастье произошло незаметно и быстро.
Хал, напарник Ланса в тот вечер, возвращался с другой стороны вала, когда на земле увидел тёмное пятно. Присел, коснулся — кровь. Рядом — неглубокие следы мокасин, уходящие в сторону леса. Он не стал идти дальше, только выхватил огниво, зажигая факел и крикнул, зовя Ардана.
Ардан пришёл быстро. Вместе с Халом они прошли по следам всего несколько десятков шагов и нашли Ланса. Он лежал на боку, ещё тёплый. Горло перерезано чисто, ровным глубоким резом, без рваных краёв. Кровь уже перестала течь и расползлась по земле густым, тёмным пятном.
— Сталь, — сказал Марен, присев рядом.
— Или хороший камень, — ответил Ардан. — Но я на такие камни не поставлю.
Он обвёл взглядом людей у вала. На лицах не страх, а глухое недоумение — то, что всегда приходит рядом со смертью.
— Всем запомнить, — сказал Ардан. — После заката без надобности за вал не выходить. На постах каждый должен видеть своего напарника. Всегда. Утром пройдём по их следу.
Тело солдата завернули в парусину и оставили под навесом у стены, поставив рядом двух человек в караул. Похороны — утром.
Ночью в вал прилетела ещё одна стрела. Нашли её утром: на перьях — тёмные пятна, словно их держали пальцами, перепачканными чем-то липким. Не ягодным соком точно.
— Что это значит? — спросил Марен.
— Не знаю, — сказал Ардан. — Может, предупреждение. Но это точно не шутка.
Ардан велел достать стрелу и положить в караульную, чтобы каждый, кто заступает в дозор, видел её и помнил, что за ними наблюдают.
3 день
На третий день воздух был сухой, а небо — чистое, ни одного облачка. Ночной туман ушёл в низины, оставив траву мокрой и блестящей. Лагерь проснулся рано. Утренние голоса звучали ниже обычного, без смеха и брани. На рассвете за валом, в яме, вырытой наспех, Ланса похоронили без лишних слов. Тело, завернутое в парусину, глухо приняло комья земли. На насыпи вбили кол с вырезанным именем, чтобы знать, где лежит.
Ардан смотрел, как тело исчезает под землёй, и жалел не о Лансе, а о том, сколько работы не будет сделано его руками. Каждый мёртвый здесь был для него не человеком, а вычеркнутой строкой. В этом счёте жалость не имела места.
Роберт, вернувшись к столу под навесом, взял перо и вывел в книге учёта: убит Ланс. Ночью. Страница осталась открытой, чтобы каждый видел.
Работы не остановились. У ворот ставили второй ряд кольев. На кухне коптили рыбу — дым стлался низко, перемешиваясь с запахом свежего дерева. У колодца цепочка людей передавала вёдра к бочкам.
Ардан обошёл периметр, глядя на каждую свежую секцию частокола, на вал, где земля ещё оседала. У ворот остановился и посмотрел на чащу.
— Сегодня пойдём в лес, — сказал он Марену. — Надо узнать, кто убил Ланса и какими тропами они ходят.
К полудню к вылазке было всё готово. Помимо Ардана шесть человек: Марен, Хал, Томас — лучший стрелок, Джек, Оуэн и Роберт. Каждый с заряженным мушкетом. У Марена и Томаса за поясом — по два пистоля, у Хала — топор, у Джека — длинный кинжал, у Оуэна и Роберта — сабли. Порох в кожаных пороховницах, мерки на ремнях.
Створки на воротах тихо скрипнули и тут же закрылись, выпустив группу людей. Они двинулись гуськом вдоль вала, пока не зашли в тень деревьев. Лес принял их влажной прохладой. Под ногами то пружинил мох, то хлюпала грязь; корни деревьев местами вылезали наружу — скрученные, как верёвки — и мешали идти. Пахло мокрой корой и прелыми листьями. Птицы не шумели, как обычно; тишина давила сильнее, чем крик.
Шли медленно, меняя порядок там, где нужно было. Ардан шёл первым, за ним Томас с мушкетом наготове, замыкал Хал, держа топор ближе к обуху.
Ложбина, куда они вышли, была не шире десяти шагов. Трава примята в нескольких местах, сухие листья сбиты в одну сторону — след долгого сидения. На ветках куста — большое крыло с узором перьев, перо к перу, положенное, судя по всему, нарочно. В стороне два камня, поставленные один на другой; под ними — чёткий отпечаток босой ступни.
— Разведка, — сказал Ардан. — Пришли, отметили место и ушли.
Следов костра не было. Отпечатки уходили вглубь леса, ровные, без суеты. Местные шли спокойно, зная, что погони не будет.
— Догоним? — спросил Марен.
Ардан покачал головой.
— Нет. Мы не знаем этот лес. Пойдём по следу — можем попасть в ловушку.
В лагерь вернулись к закату. Работы не прекращались: у ворот доделывали навес, у костров чинили одежду, в казарме расправляли свежую солому.
Ардан прошёл к центральному навесу, проверил фитили в кожаных футлярах, бочки с порохом — всё было сухим. Сухари и рыба под навесом у кухни, тюки с железом рядом. На ночь он удвоил дозоры на восточной и южной сторонах.
Позже, у костра, Марен присел рядом.
— Всё же хочешь их наказать?
— Хочу, — сказал Ардан. — Но не в лоб. Они пришли за одним — получили. Теперь будут ждать, что мы рванём сразу. А мы подождём. Пусть сами выведут нас к своему дому. И тогда не уйдёт никто.
Марен слегка улыбнулся. Пламя костра подсветило его лицо, и в глазах блеснуло то же, что прослеживалось у Ардана — сдержанная злость.
Ночь над лагерем была тихой, но не пустой. Лес стих, и Ардан ждал — зная, что первый, кто сорвётся, заплатит кровью.
Огоньки фитилей дымили в темноте.
4 день
С первыми лучами солнца лагерь начал просыпаться и шевелиться.
Внутри периметра уже стояла казарма — длинный сруб с просмоленной крышей и рядами гамаков из парусины. У стены офицерского дома выросли стойки под крышу, и плотники, стоя на лесах, подгоняли стропила друг к другу. Порох перенесли в новый склад с настилом и обмазанными смолой стенами; у дверей дежурил часовой.
«Холодную» углубили и укрепили: врытые в землю бревенчатые стены, сверху тяжёлая решётка на петлях, запираемая снаружи. Внутри всегда было сыро, холодно и пахло влажной землёй. Днём под решёткой стоял тусклый рассеянный свет, ночью же внутри царила полная темнота. Здесь можно было удержать кого угодно — без верёвок, замков и часовых у двери.
В лагере работали в два потока: одни ставили крыши и подгоняли доски, другие валили лес под новые укрепления. Вдоль периметра шёл внешний патруль — Томас и Хал, проверяли, не оставили ли местные следов за вырубкой.
К середине дня свет начал тускнеть — небо затягивало тяжелой свинцовой полосой со стороны моря. Порыв ветра принёс влажный запах, и вскоре первые капли ударили по земле. Дождь быстро перешёл в густую серую сетку, в которой исчезли линии леса. Земля почернела, доски потемнели, сапоги чавкали в глине.
Патруль возвращался к воротам, когда Хал заметил что-то в полосе кустарника у кромки вырубки. Листья дрогнули не от ветра, а чуть медленнее — так бывает, когда кто-то меняет позу. Женщина в накидке из жёсткой ткани сидела почти неподвижно, но дождь размыл почву, а она на секунду потеряла бдительность: нога скользнула в грязи, и тело непроизвольно качнулось.
Томас первым понял, что это человек, и перехватил мушкет, готовясь стрелять, а Хал шагнул вперёд, ступая по мокрой траве бесшумно. Женщина заметила их в последний миг, метнулась в сторону и рванула к лесу, но скользкая земля предательски потянула её вниз. Она успела подняться на колено, когда Хал навалился, сбивая её на землю.
Она отбивалась, царапала его, пыталась вывернуться, но Томас уже оказался рядом, схватил женщину за локоть и повалил на спину. Рука ударила Томаса в грудь, воздух вырвался с глухим стоном; грязь чавкала под ногами. Пальцы женщины были острыми, как когти, и каждый рывок отзывался царапинами на коже мужчин. Вместе они удерживали её, пока Хал выдирал из её правой руки нож с костяной рукоятью. Только когда оружие улетело в сторону, они смогли поднять женщину на ноги — мокрую, грязную, с прилипшими к лицу прядями волос и глазами, полными ярости.
Когда её ввели через ворота, разговоры в лагере стихли. Люди под навесами вытянули шеи; кто-то присвистнул и сразу умолк под взглядом старшего. Женщина шла босая, в мокрой накидке, с короткой косой; на шее — кожаный ремешок с подвеской в виде маленького рогатого зверька, отполированного до блеска частыми прикосновениями.
Ардан ждал под навесом у «холодной» — ямы для пленных.
— Внутрь, — сказал он.
Женщина молчала; только пальцы левой руки крепко сжимали подвеску. Ардан забрал её, разжав пальцы пленницы и положил подвеску на стол у входа.
Снаружи дождь мерно бил по крыше. Солдаты вернулись к делам, но краем глаза всё равно посматривали в сторону «холодной». Один шепнул соседу:
— А что, если в лесу их сильно больше?
Остальные занимались своими делами и невольно прислушивались, не донесётся ли из ямы голос женщины.
— Дальше что? — спросил Марен.
— Ждём, кто придёт за ней. Смотрим на лица — злость или страх. А потом я решу, кого убить первым, — сказал Ардан. — Чтобы каждый понял — у этой бухты есть хозяин.
Он не произнёс «я» — это слово и так стояло за каждым приказом. Для моряков и солдат, привыкших к подчинению, это было привычно. Для местных — должно было стать откровением.
Ночь пришла быстро. Дождь поредел, но не отступил. Костры горели плохо, дым тянулся низко. Одежда стала тяжёлой, сырость холодила кожу. Дозорные были злыми, но сосредоточенными — после последних событий никто не расслаблялся.
Из глубины леса раздались крики ночной птицы — низкие, с одинаковыми паузами между повторами. Через мгновение крик повторился, с другой стороны. Слишком выверенный ритм для природы.
Марен сделал вывод:
— Сигнал.
Ардан кивнул — он тоже понял.
— Поднять людей, — сказал Ардан. — На стены — стрелков. Остальным — оружие под рукой, но без шума.
Команда пошла цепочкой.
С южной стороны к лагерю двигались трое. Шли спокойно, не прячась. На плечах — накидки из плотной, морщащейся ткани, на ногах — мокасины из тёмной кожи. Первый нёс на груди мешок, перевязанный ремнём. Второй и третий — небольшие свёртки, обмотанные травой.
Местные остановились у рва. Первый поднял пустые ладони, затем коснулся мешка и показал на лагерь. Ардан подошёл к воротам, задержался взгляд на каждом, затем приказал впустить. Створку приоткрыли ровно на одного. У порога каждого быстро осмотрели: прощупали рукава, проверили пояс, сняли ремни с ножами — внутрь их впустили без оружия.
В лагере их подвели к яме с пленницей. Она сидела, обхватив колени, и, задрав голову, не сводила взгляда с пришедших.
Первый раскрыл мешок. Внутри лежали маленькие фигурки из рога, ожерелья из жемчуга с тонкими вставками жёлтого металла — для них обычное украшение, для Ардана металл, за который в Старом свете легко проливают кровь. Он отметил про себя: у них золото не редкость — значит, принесут ещё. Второй вынул связку перьев — синих, с металлическим отливом, явно редких. Третий положил на стол плоский камень, отполированный до блеска, с вырезанным знаком, похожим на солнце.
— Пришли торговать, — сказал Марен.
— Пришли освободить свою соплеменницу, — ответил Ардан. — Но этого не хватит.
Он наклонился к первому, глядя ему прямо в глаза, произнёс:
— Если хотите её обратно — принесите то, что стоит дороже.
На их лицах мелькнуло непонимание, но тон и жест — от пленницы к мешку — сказали всё.
— Сегодня могу предложить другое — за то, что вы принесли, — продолжил Ардан.
Он сделал знак, и солдаты подали небольшое зеркальце в медной оправе, нож со стальным клинком, несколько стеклянных бусин и кусок ярко-зелёного стекла, сиявший даже в тусклом свете костра. Ардан медленно разложил всё перед ними.
Первый коснулся зеркала и замер, глядя на своё отражение. Второй осторожно провёл пальцем по лезвию ножа, кровь проступила на пальце. Третий взял бусины в ладонь и поднял их к свету, будто проверял — настоящие ли они.
— Это то, что у нас есть, — сказал Ардан, глядя прямо на первого. — За то, что есть у вас.
Слов они не понимали, но смысл уловили. Первый кивнул. Они собрали свои вещи, но не забрали всё — оставили ожерелье, несколько золотых фигурок и связку мехов. Взамен Ардан велел отдать им зеркало и кусок стекла.
Перед уходом первый указал на пленницу, затем на себя и на лес — жест простой и ясный: он вернётся за ней.
Когда ворота за ними закрылись, Марен произнёс:
— Дашь им ходить так — будут думать, что ты безобидный.
— Пусть думают, — ответил Ардан. — Легче бить, когда враг уверен, что ты беззубый. Ещё несколько таких встреч — и они сами приведут меня туда, где живут. Тогда я решу: торговый договор или выжженная земля. — У Ардана не было третьего варианта.
На стенах стрелки ещё долго оставались на местах. Лес за частоколом затих. Всё застыло в ожидании того, что будет дальше.
5-6 день
На следующий день Ардан отправил вниз по течению две большие лодки — в каждой по восемь человек: четверо гребцов, рулевой и трое мушкетёров. Их задачей было проверить изгибы берега, глубину реки, найти места, где можно высадиться или поставить ещё один лагерь. Оружие держали наготове — лес с обеих сторон был слишком тих, чтобы верить в его безопасность. К закату они должны были прибыть и доложить всё, что увидят.
Солдаты вернулись промокшие от брызг, но без потерь. В докладе было главное: в трёх милях ниже по реке берег делал широкую излучину и поднимался на песчаный пригорок, твёрдый и сухой даже после недавних дождей. Место открытое, подойти к нему можно только по воде или по узкой тропе вдоль кромки. Там было бы удобно разместить людей и держать вооружённый отряд в тени, не выдавая численность.
Ардан отметил точку на своей схеме берега: он знал, что такое место всегда пригодится.
Ещё два дня ушли на окончательное обустройство лагеря. На углах вала выросли сторожевые вышки с козырьками от дождя; под ногами скрипели свежие ступени, с площадок было видно и кромку леса, и тропы к воротам. Внутри периметра поставили склад с провизией, отдельное строение для трофеев и вещей на обмен, мастерскую, где чинили снасти и точили железо. На отмели вбили колья под невод, у кухни сложили каменную коптильню. Пары охотников уходили в лес с мушкетами и рогатинами, возвращались с зайцами, реже — с косулей. У ворот поставили будку дозорного с песочными часами и дощечкой смен для контроля дежурств.
К вечеру второго дня Ардан собрал у костра капитанов на совещание. Огонь горел, давая мягкое тепло.
— Если договоримся о торге, — сказал он, — дождёмся обмена, заберём всё ценное и отправим первым кораблём.
Один из капитанов произнёс:
— С доставкой груза справится и один корабль — товаров пока немного. Остальные останутся здесь; людей переместим в лагерь, на кораблях оставим минимум — только для несения вахт.
— Из столицы нужны люди, порох, мушкеты, железо, — перечислил Ардан. — Кузнецы, плотники, провизия. На обратном пути всё это должно быть на борту.
Писарь записал в книгу. Договорились: корабль ждёт торга на рейде, потом берёт груз, отчёт, карту берега и уходит в метрополию.
7 день
На третий день после ночной встречи к воротам подошли местные — десяток человек. Впереди шла женщина в мягкой накидке с подвеской из кости и золота. За ней — мужчины с корзинами и свёртками.
— Впускать по одному, без оружия, — приказал Ардан. — Пленницу — к моему шатру. Всем приготовиться открыть огонь, но без приказа не стрелять.
Женщина поклонилась и заговорила на ломаном языке:
— Я — Ная. Из рода Лисьего Хвоста, народ кайрук. Пять зим жила с морскими людьми — они обучили меня своим словам. Потом они ушли. Вы пришли. Род Серой Выдры из племени наррук попросил меня быть их переводчиком. Я помогу говорить с моими соседями.
Она была первой из местных, кто заговорил так, что Ардан понял почти каждое слово.
Пленницу вывели невредимой. Увидев Наю, она выдохнула; плечи чуть расслабились, но взгляд остался прямым, настороженным. Она на миг отвела глаза — будто пряча слабость, — и снова упрямо подняла голову.
Подарки сложили на стол: плотные меха, ожерелья с золотыми вставками, синие перья с металлическим отливом, костяные фигурки. Ная показала: это — за пленницу.
Ардан протянул руку. Ная обернулась к старшему и сказала на своём, что пришлые так подтверждают сделку и закрепляют устный договор — нужно протянуть руку в ответ и слегка пожать. Старший помедлил, затем шагнул вперёд и повторил жест. Ладони встретились — крепко, без улыбок. Сделка за пленницу была заключена.
— В прошлый раз то, что вы дали, понравилось нашему народу, — сказала Ная, глядя на Ардана и чуть повернувшись к старшему, добавила. — Мы готовы менять ещё.
— Всё получите в образцах, — ответил Ардан. — Но большой торг — другое дело. У вас есть товар для него сейчас?
Ная спросила старшего, выслушала и перевела:
— Нет. Сегодня мы пришли только с тем, что для выкупа и даров. Много не взяли.
— Сколько вам нужно, чтобы собрать больше? — уточнил Ардан.
Старший снова ответил ей, и Ная перевела:
— Через семь раз как взойдёт солнце.
Ардан кивнул:
— Через семь дней. Торг можем провести прямо у вала. За воротами, но близко к лагерю.
Ная перевела. Старший выслушал, затем покачал головой и заговорил быстро, резко указывая в сторону леса.
— Они не придут к вашим стенам, — передала Ная. — Нужно место между нами, чтобы обе стороны видели друг друга издалека и знали, что это не ловушка.
Ардан обдумал и сказал:
— Хорошо. Полдня вниз по реке, на ровной площадке у излучины. Там поставим столы. С нашей стороны будет караул, с вашей — тоже.
Старший выслушал перевод, коснулся ладонью груди — знак согласия.
Ардан посмотрел в сторону пленницы, чтобы все видели, кто решает, и произнёс:
— Возвращаю целой. Наши условия: торг — без стрел. Придёте с оружием — уйдёте без рук.
Ная перевела. Мужчины подтвердили, принимая условия без споров. По знаку Ардана принесли два ножа, горсть стеклянных бусин, зеркальце и пучок игл. Он положил всё рядом с их дарами, подтверждая обмен.
— Образцы — за образцы.
Ная коснулась зеркала и сдвинула к нему ожерелье с золотыми вставками — знак согласия. Ардан протянул пленнице зеркальце, показывая, что сделка состоялась. Это был выкуп и временное перемирие: их род не поднимет оружие против людей Ардана, а он — не тронет их, пока это будет выгодно.
Когда все вышли за ворота, Ная остановилась и, повернувшись к Ардану, сказала:
— Я останусь переводить. Вождь моего народа велел быть рядом с вами, пока идут разговоры. Так будет легче понимать друг друга.
— Так будет проще, — ответил Ардан. — Займёшь шатёр, Марен покажет какой.
Её не запирали, не ставили караул — она могла уйти в любую минуту, но осталась.
С этого дня у лагеря появился голос, который понимал язык леса.
Вечером Ардан собрал старших отрядов. Он нарисовал план и расписал: кто идёт на торг, кто остаётся в лагере и прячется с оружием в полусотне шагов от места обмена, кто держит лодки у берега, где лежат запасные фитили и порох. Всё должно пройти чётко и без лишних движений — чтобы ни у кого не возникло сомнений, что они готовы к любому исходу.
— Стражу на торге усилим, — вставил Марен. — Две пары в кустах, одна на воде. Если дёрнутся — прижмём с трёх сторон.
Затем перешли к обсуждению товаров на торг:
— Мяса у нас мало, — заметил один из капитанов.
— Рыбы достаточно, — ответил Марен. — Второй невод закончим завтра утром — хватит.
— На обмен рыба не пойдёт, — отрезал Ардан. — Им нужны вещи, которых у них нет: ножи, иглы, топоры, зеркала, бусины. Отберём лучшее и сложим в отдельные ящики.
Ардан подвёл итог:
— Ножи начнём ковать сегодня. Пустим в дело старые пилы, кузнец нарежет клинки, рукояти выточим на верстаке. Сталь выйдет грубая, держать заточку будет недолго, но и такая лучше любого камня. Главное — чтобы потом это железо не обернулось против нас.
Под навесом у кузни уже гудел мех горна; красный свет от угля ложился на лица, а металл в жаровне светлел до белизны. Рядом лежали заготовки — будущие ножи и наконечники, которые через несколько дней окажутся на столах торга рядом с бусами и зеркалами.
Ночью дозоры стояли парами, менялись тихо, не давая силуэтам выделяться на фоне костров. С моря тянуло сыростью, и в темноте качались тусклые огни кормовых фонарей на рейде. Лагерь держал свою вахту, рейд — свою.
8 день
Перед рассветом Ардан обошёл периметр: на каждом углу — дежурный, в будке часы и дощечка смены. В мастерской на верстаке лежали два только что выкованных ножа, ещё тёплых от горна. Он взял один, провёл пальцем по спинке — сталь грубая, но ровная. Этого хватит, чтобы резать кожу и плоть, а не только верёвку.
— Семь дней, — сказал он Марену, — достаточно, чтобы собрать то, за чем они придут, и узнать, где они живут.
Марен кивнул, взгляд на миг задержался на ноже.
— И письмо в столицу уйдёт вовремя.
— С первым судном после торга, — ответил Ардан. — А мы останемся. И дождёмся часа, когда их дом будет без охраны.
Эти слова он уже говорил днём, в шатре капитанов. На столе лежала карта бухты, в углах которой застыл воск от сгоревших свечей. Один из капитанов настаивал хрипло:
— Три корабля на рейде долго не простоят — провизия тает, снасти требуют рук. Уйти всем сразу — разумнее. Да и груза больше поместится.
Другой качнул головой:
— Если уйдут все, защита форта будет ослаблена. С воды смогут ударить по лагерю.
Они спорили, пока Ардан не хлопнул ладонью по столу.
— Один корабль уйдёт в метрополию. Два останутся здесь. Их пушки прикроют бухту, их мачты будут знаком людям на берегу. Пока не придёт помощь — это закон.
Казалось, спор смолк, но капитаны зацепились снова — теперь уже о том, чей именно корабль пойдёт. Один орал про больных матросов: «Кого мне везти — полумёртвых?» Слова сыпались наперебой, пальцы тыкали то в карту, то в сторону рейда. Другой молчал, но в глазах читалась жадность: он хотел остаться и набрать здесь добычи больше других.
Ардан поднял взгляд.
— Уйдёт тот, кого я назову.
Он дал им короткую паузу и добавил:
— У каждого будет своя задача. Кто уходит — не менее важен, чем остающиеся. Без помощи из метрополии мы долго не протянем. Потому я дам каждому возможность заработать на безбедную старость и неувядающую славу.
После этих слов все замолчали. Никто не ответил. Только слышно было, как по холсту шатра прошёл ветер.
Когда солнце поднялось, утро было сухим и тёплым. Ветер уносил дым костров в сторону леса, в лагере привычно стучали топоры и гудел мех горна.
Семь дней до торга. Семь дней, чтобы достроить стены, собрать то, что станет приманкой, и решить, кто выйдет к столам, а кто останется в засаде с мушкетом.
Ардан уже знал: к моменту, когда местные придут за товаром, он сможет забрать у них гораздо больше, чем они готовы отдать добровольно.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Страницаиз1
СкороКнижный режим
