Артур Морлендер встречает своего отца
В майское утро по Риверсайд-Драйв с сумасшедшей скоростью мчался автомобиль.
Молодой человек весь в белом, сидевший рядом с задумчивым толстяком, почти кричал ему в ухо, борясь с шумом улицы и ветра:
– Не успокаивайте меня, доктор! Все равно я беспокоюсь, беспокоюсь, беспокоюсь!
Из фильма «Мисс Менд»
Толстяк пожал плечами:
– Я бы на вашем месте не делал слона из мухи. Мистер Иеремия слишком умный человек, Артур, чтобы с ним что-нибудь случилось.
– Но телеграмма, телеграмма, Лепсиус! Чем объяснить, что она от каких-то незнакомых лиц? Чем объяснить, что она не мне, а секретарше Кресслинга, этой бархатной миссис Вессон, похожей на кобру!
– Очень красивую кобру, – вставил, подмигивая, доктор.
– Черт ее побери! – вырвалось у Артура. – Вы знаете, как мы дружны с отцом, – ведь мы даже считываем мысли друг друга с лица, словно два товарища, а не отец и сын. Можно ли допустить, чтоб он поручил кому-нибудь телеграфировать о своем приезде на адрес Вессон, а не на наш собственный, не мне, не мне?.. Что это значит, что под этим скрывается?
– Адрес Вессон – это ведь адрес Кресслинга, Артур. А Кресслинг – босс. Мало ли что помешало мистеру Морлендеру дать эту депешу лично! Он знал, что из конторы хозяина вас тотчас же известят, как это и произошло.
– Известят, известят… Чужой, противный, мурлыкающий голос по телефону, неприлично фамильярный тон, – какой я «Артур» для нее? Почему «Артур»? «Милый Артур, – как она смеет называть меня милым! – отец прибывает завтра на “Торпеде”… депеша от капитана Грегуара…» И вы еще уверяете, что не надо беспокоиться! Почему «отец», а не «ваш отец»? Кто, наконец, она такая, эта самая миссис Вессон?
– Мистер Иеремия ни разу не упоминал вам об этой ужасной женщине? – спросил толстяк. И когда его сосед резко замотал головой, он незаметно пожал плечами.
Доктор кое-что слышал. Иеремия Морлендер, овдовевший уже пятнадцать лет, мужчина редкого здоровья и богатырской корпуленции. Слухи ходили, что он близок с какой-то там секретаршей. Возможно, с этой самой Вессон. Один сын, как всегда, ничего не знает о делах собственного отца.
Стоп! Шофер круто повернул баранку и затормозил. Автомобиль остановился. Перед ними, весь в ярком блеске солнца, лежал Гудзонов залив, влившийся в берега тысячью тонких каналов и заводей. На рейде, сверкая пестротой флагов, белыми трубами и окошками кают-компаний, стояли бесчисленные пароходы. Множество белых лодочек бороздило залив по всем направлениям.
– «Торпеда» уже подошла, – сказал шофер, обернувшись к Артуру Морлендеру и доктору. – Надо поторопиться, чтобы подоспеть к спуску трапа.
Молодой Морлендер выпрыгнул из автомобиля и помог своему соседу. Толстяк вылез, отдуваясь.
Это был знаменитый доктор Лепсиус, старый друг семейства Морлендеров. Попугаичьи пронзительные глазки его прикрыты очками, верхняя губа заметно короче нижней, а нижняя короче подбородка, причем все вместе производит впечатление удобной лестницы с отличными тремя ступеньками, ведущими сверху вниз прямехонько под самый нос.
Что касается молодого человека, то это приятный молодой человек – из тех, на кого существует наибольший спрос в кинематографах и романах. Он ловок, самоуверен, строен, хорошо сложен, хорошо одет и, по-видимому, не страдает излишком рефлексией. Белокурые волосы гладко зачесаны и подстрижены, что не мешает им виться на затылке крепкими завитками. Впрочем, в глазах его сверкает нечто, делающее этого «первого любовника» не совсем-то обыкновенным. Мистер Чарльз Диккенс, указав на этот огонь, намекнул бы своему читателю, что здесь скрыта какая–нибудь зловещая черта характера. Но мы с мистером Диккенсом пользуемся разными приемами характеристики.
Итак, оба сошли на землю и поспешили вмешаться в толпу ньюйоркцев, глазевших на только что прибывший пароход.
«Торпеда», огромный океанский пароход братьев Дуглас и Борлей, был целым городом, с внутренним самоуправлением, складами, радио, военно-инженерным отделом, газетой, лазаретом, театром, интригами и семейными драмами.
Трап спущен, пассажиры начали спускаться на землю. Здесь были спокойные янки, возвращавшиеся из дальнего странствования с трубкой в зубах и газетой под мышкой, точно вчера еще сидели в нью-йоркском Деловом клубе; были больные, едва расправлявшие члены; красивые женщины, искавшие в Америке золото; игроки, всемирные авантюристы и жулики.
– Странно! – сквозь зубы прошептал доктор Лепсиус, снимая шляпу и низко кланяясь какому-то краснолицему человеку военного типа. – Странно, генерал Гибгельд в Нью-Йорке!
Шепот его был прерван восклицанием Артура:
– Виконт! Как неожиданно! – И молодой человек быстро пошел навстречу красивому брюнету, постоянному клиенту конторы Кресслинга, опиравшемуся, прихрамывая, на руку лакея. – Вы не знаете, где мой отец?
– Виконт Монморанси! – пробормотал Лепсиус, снова снимая шляпу и кланяясь, хотя никто его не заметил. – Час от часу страннее! Что им нужно в такое время в Нью-Йорке?
Между тем толпа, хлынувшая от трапа, разделила их, и на минуту Лепсиус потерял Артура из виду.
Погода резко изменилась. Краски потухли, точно по всем предметам прошлись тушью. На небо набежали тучи. Воды Гудзона стали грязного серо-желтого цвета, кое-где тронутого белой полоской пены. У берега лаяли чайки, взлетев целым полчищем возле самой пристани. Рейд обезлюдел, пассажиры разъехались.
«Где же старый Морлендер?» – спросил себя доктор, озираясь по сторонам.
В ту же минуту он увидел Артура, побледневшего и вперившего глаза в одну точку.
По опустелому трапу спускалось теперь странное шествие. Несколько человек, одетых в черное, медленно несли большой цинковый гроб, прикрытый куском черного бархата. Рядом с ним, прижимая к лицу платочек, шла дама в глубоком трауре, стройная, рыжая и, несмотря на цвет волос, оливково-смуглая. Она казалась подавленной горем.
– Что это значит? – прошептал Артур. – Почему тут Вессон?.. А где же отец?
Шествие подвигалось. Элизабет Вессон, подняв глаза, увидела молодого Морлендера, слегка всплеснула руками и сделала несколько шагов в его сторону.
– Артур, дорогой мой, мужайтесь! – произнесла она с большим достоинством.
Молодой человек отшатнулся от нее, ухватившись за поручни трапа. Словно завороженный, он смотрел и смотрел на медленно приближавшийся гроб.
– Мужайтесь, дитя мое! – еще раз, над самым его ухом, послышался бархатный шепот миссис Вессон.
– Где отец? – крикнул молодой Морлендер.
– Да, Артур, он тут. Иеремия тут, в этом гробу, – его убили в России!
Миссис Элизабет проговорила это дрожащим голосом, закрыла лицо руками и зарыдала.
Скорбная процессия двинулась дальше. Лепсиус подхватил пошатнувшегося Артура и довел его до автомобиля. Набережная опустела, с неба забил частый, как пальчики квалифицированной машинистки, дождик.
Сплевывая прямехонько под дождь, к докам прошли, грудь нараспашку, два матроса с «Торпеды». Они еще не успели, но намеревались напиться. У обоих в ушах были серьги, а зубы сверкали, как жемчуга.
– Право, Дип, ты врешь! Право, так!
– Молчи, Дан. Будь ты на моем месте, ты, может, и не стал бы болтать. Ты, может, прикусил бы язык…
– Уж если молчать, не сюда нам идти, дружище! Пока я не залью ромом последние слова этой бабы… Ты сам слышал: «Убили в России, убили в России!» – а гроб-то при мне – я был вахтенный – погрузили к нам темной ночью в Галифаксе… Скажи на милость, десять лет плаваю – ни разу не делали крюка, чтоб заходить в Галифакс! Пока я не залью ромом…
Остальное пропало в коридоре, ступеньками вниз, подвала «Океания»: «Горячая пища и горячительные напитки – специально для моряков». Нам с вами, читатель, не для чего туда спускаться, тем более что кто-то неопределенной и незапоминающейся наружности, с жесткими кошачьими усами и кадыком на шее, с опущенными вниз слабыми руками, опухшими, как у подагрика, в сочленениях, уже спустился туда вслед за двумя матросами.
