Страницаиз23
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Оформление обложки Александр Пензенский
© Александр Пензенский, 2021
ISBN 978-5-0053-0645-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Константин Павлович Маршал, помощник начальника столичного сыска, брезгливо морщился, прижимая к бледному лицу надушенный носовой платок. Надо сказать, что и его патрон, господин Филиппов, был лишён привычного румянца, и повод для того имелся более чем уважительный. За всю свою профессиональную карьеру, весьма богатую на разного рода душегубства, с подобным случаем сталкиваться Владимиру Гавриловичу ещё не доводилось. Единственный, кто пребывал в прекрасном настроении – полицейский доктор Павел Евгеньевич Кушнир. Отчасти он-то и являлся причиной неестественной бледности и Маршала, и Филиппова. Точнее, его комментарии, коими сопровождался осмотр женского тела, выловленного утром из Невы напротив Валаамского подворья.
– Горло рассечено, на лице три резаные раны, рот располосован практически от уха до уха. Посмотрите, Владимир Гаврилович, даже зубы видно.
Филиппов невольно бросил быстрый взгляд на лицо покойницы и тут же об этом пожалел – к горлу подкатил ком. С трудом сдержав в себе завтрак, он отвернулся, но страшная мёртвая ухмылка отпечаталась на сетчатке будто на фотографической пластине.
– Прямо иллюстрация к Виктору Гюго, – промычал сквозь платок Маршал.
– Долго она плавала, Павел Евгеньевич? – стараясь не смотреть никуда, кроме спины доктора, спросил Филиппов.
– Не думаю. Судя по всему, убили её вчера не раньше часов пяти вечера. Точнее смогу сказать сегодня после обеда. Тут вот что примечательно: я насчитал у неё на теле и на лице двенадцать ран. И колотых только половина. То есть убийца, умертвив жертву несколькими первыми ударами, а то и вовсе всего одним, после глумился уже над мёртвым телом. Да-с.
– Следы полового сношения?
– Владимир Гаврилович, побойтесь бога. Такую информацию только после осмотра в кабинете, да-с.
Филиппов отошёл к воде и осмотрелся. Место не бойкое, винные да пивные склады. Хотя, конечно, сбросить тело в реку могли где угодно выше по течению. Он раскрыл найденный у убитой «жёлтый» билет. «Настоящий заменительный билет выдан проститутке Блюментрост Анне Михайловне, 20 лет». С трудом перелистнул размокшие и слипшиеся страницы до врачебных отметок. Последнее посещение было три дня назад, 15 июня 1909 года.
Заменительный («жёлтый») билет
Вернулся к месту осмотра. Там рядом топтался под надзором околоточного дедок лет шестидесяти в помятом сером пиджачишке и клетчатом картузе, почти до самых глаз заросший нечёсаной седой бородой – сторож с Калашниковского пивного склада, выходящего как раз к Неве. Это он, обходя в очередной раз с колотушкой на рассвете территорию, обнаружил прибитое к берегу тело. Старик давно уже с надеждой поглядывал на суровое полицейское начальство, ожидая, когда на него обратят внимание, потому чуть ли не вприсядку кинулся навстречу Филиппову, поймав его взгляд.
– Я что ж гутарю-то, господин хороший, это где ж видано-то, чтоб девок, хучь бы и гулящих, так кровянить-то, а? Ну прибил ты её по дурости малёха, для разумения, ну со злобы пырнул ножиком-то раз, но где ж это видано-то, чтоб всю так разукрасить, а?
Прервав жестом эту нежданную словоохотливость, Владимир Гаврилович спросил:
– Вас как прикажете величать-то?
– Так Филиппыч я! Парфён Филиппыч, сторож я складской.
– Вы, Парфён Филиппович, расскажите теперь мне ещё раз, как вы нашли покойницу?
– Так дело-то не дюже антиресное. Я ж тут при складах обходчиком служу, стало быть, по часам и хожу округ забора, в колотушку стучу.
– Не страшно тут ночами-то?
– Да не шибко. Чего тут лихому люду делать-то? На складах у кажных ворот по будке со стражником, у тех левольверты. Я так вообсче мыслю, что меня тут держут, чтоб я энтим будошникам дрыхнуть не давал. – заговорщицки подмигнул Филиппову сторож. – Так вот, шёл, значится, по новому кругу…
– В котором часу?
– Да уж кочеты в Лавре прокричали, стало быть, ночь-то уж минула. Я к реке-то спустился, умыться хотел, а то уж глаза не разлеплялись. А тут вона какая каракатица, – перекрестил он мелко живот, переведя взгляд на мёртвую «желтобилетницу».
– Что ж она, мимо плыла?
– Зачем плыла? Аккурат юбкой об чевой-то на пристани зацепилась.
Филиппов махнул Маршалу, взял сторожа под руку, и они втроём спустились на дощатый настил «пристани» – небольшой площадки, у которой пришвартовывались при необходимости лёгкие судёнышки Финляндского речного пароходства. Доски были нечистые, в маслянистых дегтярных пятнах и мучной пыли.
– Парфён Филиппович, вы барышню сами из воды вытащили?
– Знамо так. Я хучь и седобородый, да пока ещё в силе, бабу-то могу поднять. Хотя, прямо скажем, тяжелёхонька была, одёжа-то намокла вся наскрозь.
– Здесь вы её на причал опустили. – Филиппов ткнул пальцем в ещё непросохшее пятно у самого края. – А потом, как я вижу, на руках отнесли наверх. Не волокли тело?
– Истинно так, – сторож осенил очередным знамением сивый рот.
Владимир Гаврилович склонился и начал пристально разглядывать доски под ногами. Помощник последовал его примеру, отойдя в противоположный угол. Двигаясь параллельными курсами, сошлись у того края помоста, что упирался в деревянную береговую подпорку. Филиппов присел на корточки, достал платок и потёр одно из тёмных пятен на посеревшей от времени и близости к воде древесине. Белая ткань испачкалась чем-то тёмно-бурым. Сыщик поднёс руку к носу и почувствовал знакомый железный запах – на платке была кровь.
– Павел Евгеньевич! – задрав вверх голову, крикнул Владимир Гаврилович. – Будьте любезны, спуститесь к нам со своим чемоданчиком!
Пока Кушнир семенил к ним по лестнице, часто перебирая короткими ножками, Константин Павлович внимательно разглядывал деревянную стену.
– Царапины, Владимир Гаврилович. – указал он на длинные борозды, вычерченные на серых брёвнах. – Похоже, от ножа. И тоже кровь.
Филиппов кивнул, обернулся к тяжело дышащему доктору:
– Павел Евгеньевич, мы тут с Константином Павловичем подозреваем, что именно здесь нашу новую знакомую и умертвили. Вы тут поскребите доски, соберите образцы крови – вот тут, на стенке, тоже. Необходимо подтвердить нашу догадку. А вы, Константин Павлович, пригоните сюда фотографа, пусть он потщательнее эту наскальную живопись отснимет. И карточку вот отсюда, – он постучал согнутым пальцем по раскрытому «жёлтому» билету: – Пусть переснимет, увеличит и отпечатает нам штук двадцать. Хорошо, голубчик? А я пока пройдусь до Рождественской части, навещу Аркадия Дмитриевича.
– Дорогому гостю моё почтение! – голос Аркадия Дмитриевича Иноверцева, «хозяина» Рождественской полицейской части, гремел радушно, рукопожатие было долгим и крепким, но в прищуренных глазах почти открыто читался вопрос: «На кой чёрт вас, Владимир Гаврилович, в мою отчину принесло?»
С трудом высвободив правую руку из могучей длани Иноверцева, Филиппов уселся в кресло для посетителей, достал из кармана ещё влажную бледно-жёлтую книжечку.
– Аркадий Дмитриевич, взгляните, из «ваших» особа? – протянул он собеседнику раскрытый на странице с фотографией заменительный билет. Тот взял документ двумя пальцами, развернул к свету и прищурился ещё сильнее.
– Блюментрост, – пробормотал он, вчитываясь в слегка размытые буквы. – Наша. Из новеньких. Из Новгорода пожаловала в начале года, очень хорошо её помню. Примерного поведения, хм, ну если можно так выразиться, учитывая, так сказать, специфику ремесла. Это её выловили из речки нынче?
– Её, – Филиппов закурил, разогнал ладонью дым и сочувственно покачал головой: – Что же это делается-то? В пяти минутах от полицейского участка так не по-христиански умерщвляют барышню, хоть бы и сомнительного образа жизни? Ах, да вы же подробностей ещё не знаете?
Иноверцев развёл руками, а для верности ещё и головой затряс.
– Дюжина ножевых ран. Чуть не освежевал какой-то изверг бедняжку. И всё прямо под боком у полиции.
И без того сощуренные веки Аркадия Дмитриевича почти сомкнулись:
– Так ведь сами видели, Владимир Гаврилович – у нас же тут одни стены да заборы, не чета вашим местам. С одной стороны Лавра огородилась, чисто кремль. С другой склады. Я вовсе ума не приложу, как туда, – он подсмотрел в билет, – Анну Михайловну занесло. Обычно-то барышни наши вокруг Знаменской площади промышляют, там многие и комнатки свои имеют, да и не шибко дорогих гостиниц хватает, которые по часам номера сдают. Не иначе как клиент попался не сильно денежный, не пожелал по летнему времени за номер доплачивать.
– Понятно. – Филиппов затушил папиросу и поднялся с места. Встал и Иноверцев.
– Мы вот как поступим, Аркадий Дмитриевич: я к вам в огород лезть не стану, не переживайте. Но живодёра этого нам сыскать нужно предельно споро. Так что вы остальных барышень, что у вас состоят на учёте, опросите крайне внимательно и пристрастно: с кем их товарка вчера вечером уходила, когда её и кто в последний раз видел, где, одну ли? Были ли постоянные поклонники? Не было ли среди них господ с садистическим склонностями? Ну да не мне вас учить, не первый год службу справляете. И о результатах неотлагательно меня извещайте. Договорились?
Финальное рукопожатие было не в пример мягче, но, пожалуй, что и искреннее.
Константин Павлович Маршал шёл по пустынной набережной Невы мимо длинной, высокой стены из оштукатуренного камня. Поверх этой ограды, нависая тяжёлым шатром над стелящейся вдоль неё дорожкой, перешёптывались с рекой тёмные липовые ветки. Странно, он бывал здесь и раньше, но ему казалось, что забор вокруг Никольского кладбища был чугунный, а не каменный. В глубине ограждённой территории как-то истерично заголосили церковные колокола Александро-Невской лавры. Константин Павлович хотел было перекреститься, но устыдился этого невольного желания – человеком он себя считал прогрессивным, и к религии и её служителям относился скептически.
Спрятав правую руку в карман, подальше от соблазна, он перебежал проезжую часть и остановился над рекой. С Невы пластался белый рассветный туман, и поверх молочной воды тихий женский голос разливал какую-то слезливую песню о нелёгкой девичьей судьбе:
Невидимая певица выводила куплет за куплетом, жалуясь на горькую долю деревенской девушки, обманутой заезжим городским волокитой. Константин Павлович достал папиросы, чиркнул о коробок, затянулся, проводил глазами улетающую в Неву спичку, скользнул взором по мелким речным волнам. Взгляд его споткнулся о какую-то цветную груду тряпья, бившуюся о дощатый причал. Между лопаток пробежали мурашки от нехорошего предчувствия. Маршал нахмурился, сделал ещё одну затяжку и медленным, осторожным шагом двинулся в сторону этого непонятного объекта. Песня приближалась – похоже, певунья сидела у самой реки. Спустившись по скрипящим ступенькам, он ступил на покачивающийся и пружинящий под его шагами понтон, подошёл к самой кромке воды и заглянул за край настила. Оттуда, обрамлённое колышущимися в неспокойной воде распущенными волосами, ему неестественно широко улыбалось молодое женское лицо. Глаза были блаженно закрыты, рассечённые от уха до уха губы шевелились, тщательно выговаривая рифмованные строчки:
Низкое просыпающееся солнце ударило по глазам Маршала, отразившись от дешёвой стеклянной брошки на груди ундины, он дёрнул головой – и проснулся.
Калашниковская набережная, Церковь во имя святых князей-страстотерпцев Бориса и Глеба (не сохранилась)
По мокрой подушке полз солнечный зайчик, в открытые настежь окна влетал далёкий колокольный перезвон, с кухни доносилось аппетитное шкварчание, сопровождаемое тихим пением – Зина готовила завтрак.
Константин Павлович натянул на лицо одеяло, вытер липкий пот, отгоняя остатки кошмара. Вчера, проводив Филиппова в Рождественскую часть, он ещё попросил фотографа сделать несколько крупных кадров истерзанного лица убитой. Родилась у него по этому поводу одна идейка. Само собой, и сам насмотрелся. Отсюда и сны.
А идея была в следующем. Предстоял долгий и рутинный опрос гулящих барышень. Публика эта хоть от полиции и сильно зависящая, и порой вынужденная делиться интересующей правоохранителей информацией, но инициативой в этом самом сотрудничестве не сильно-то отличающаяся. А фотографии ужасной улыбки бывшей товарки должны были поспособствовать их откровенности.
Маршал сел, потянулся, а потом резким прыжком выскочил из кровати. Упал на руки, несколько раз быстро отжался от пола, взялся за гири. Когда чугунные шары громыхнули об пол, обозначив набатом окончание утренних упражнений, из столовой раздался Зинин голосок:
– Константин Павлович, завтрак на столе.
Он накинул халат и быстрым шагом прошёл в соседнюю комнату, надеясь застать там сладкоголосую певунью, но в прихожей уже хлопнула дверь. На белой скатерти стоял кофейник, плетёная корзинка манила свежей сдобой и что-то ещё пряталось от глаз, прикрытое салфеткой. Но даже плотная ткань не могла удержать многокомпонентного и невероятно аппетитного аромата, от которого у Маршала моментально рот наполнился влагой. Он судорожно сглотнул и сдёрнул салфетку. От тарелки поднялось облачко скопившегося под салфеточным гнётом пара, ещё сильнее обдав дивным запахом Константина Павловича и открыв взгляду какой-то невероятный омлет с разноцветной овощной начинкой. Откуда Зина выискивала свои рецепты, опытный сыщик не сумел выяснить даже после того, как их отношения вышли за рамки, принятые между прислугой и работодателем.
Молодой человек уселся за стол, схватился за вилку, но в памяти так не вовремя всплыло бескровное лицо Анны Блюментрост, что рука, готовящаяся заложить за ворот салфетку, сжала горло в попытке сдержать рвотные судороги. Вилка вернулась на стол. Маршал встал, скомкал накрахмаленную ткань и грустно посмотрел на завтрак. Похоже, в жизни нерелигиозного полицейского намечался не определённой длительности пост. С трудом проглотив залпом чашку кофе, он направился в ванную комнату.
Спустя полчаса он уже мерил широкими шагами Большую Конюшенную, время от времени морщась от кухонных ароматов, вылетавших из раскрытых окон и хлопающих дверей.
