2
День, когда все изменилось, начинался примерно как и все остальные. Я проснулся от звонка механического будильника, позавтракал хлопьями, которые на что-то выменял, и несколько часов работал за столиком у окна во вращающемся ресторане, медленно двигавшимся над моей комнатой в квартале соцжилья.
Вы, наверное, уже догадались, где я поселился, – старое казино. После банкротства из-за Великого тасманского кризиса его выкупил за гроши кооператив и сдавал маленькие и немодные номера тем, кому требовалось социальное жилье. Людям вроде меня.
Казино, как известно, стояло на скалистом утесе над рекой, и сверху – оно было всего в семнадцать этажей, но все равно самым высоким зданием в округе, – виднелся как на ладони весь город. В основном этим я и занимался: наблюдал, как медленно вращается мир.
От меня ждали книгу о моем нервном срыве. (Вот чем тогда занимались многие молодые люди – писали книги о себе и своих проблемах.) Мне дали приличный аванс, но серьезно, что я такого мог сказать о своем коротком злоключении, чего не узнаешь за пять минут на «Ютубе»? Я был жертвой, а о жертвах интересных книг не бывает. Очевидно, должно было произойти еще что-нибудь драматическое, чтобы утяжелить рукопись. А в Хобарте после ГБИ писать было не о чем.
Пока не прибыл корабль.
В сюжете еще появится кое-кто из моих соседей, а парочка из них, конечно, и вовсе прославятся. Так позвольте их представить.
Ресторан стал импровизированным клубом под названием «Местечко Арта» – в честь домовладельца. Раньше Арт работал на сборке автомобилей, но его сократили, когда пять-шесть лет назад закрылся последний автозавод в стране. Потом автомобили собирались только роботами в странах вроде Филиппин и Японии.
Арт снял помещение на свое выходное пособие, потому что, как он рассказывал, он уже останавливался в этом казино много лет назад – и оно до сих пор ни капли не изменилось. Это не преувеличение. На ресторан не тратили ни доллара как минимум лет сорок, и Арта это устраивало. Прикрученные к стенам телевизоры были из эпохи до плоских экранов – он сказал, что оставил их из-за слухов, будто скоро на остров вернется аналоговая трансляция. А все цифровое, вроде машин, отнявших у него работу, стало для Арта заклятым врагом.
Его любовь ко временам детства распространялась даже на блюда в ресторане. В тот вечер меню, насколько я помню, было типичным: «Рыбные палочки с картофельным пюре – 3,95 доллара, наличными или бартером». Рацион менялся в зависимости от того, на что Арту удавалось выторговать пиво, которое он варил в подсобке. То отбивные и фасоль, то колбаски и фасоль; порой закатывали пир из стейков и консервированного горошка, за чем следовал десерт – консервированные персики и фруктовый торт. «Местечко Арта» существовало не только вне мировой сети, но и вне времени.
Как и его завсегдатаи. Мы были замененными, устаревшими, больше не нужными миру. И я говорю вполне буквально.
Барни служил штурманом на торговце и, по его уверениям, мастерски владел компасом, картой, визиром и секстантом. Читал карты как нечего делать. Барни обожал моряцкую жизнь и все еще считал себя скорее в увольнении на берегу, чем на пенсии, дожидаясь следующего судна. Фуражка словно приросла к его голове, и, уверен, он надеялся, что однажды во вращающийся ресторан войдет капитан и возьмет его старшим штурманом. Но правда в том, что его уже много лет назад заменили глобальные технологии геолокации. Между Барни и спутниковой навигационной системой хватало различий, и, пожалуй, самое очевидное – спутнику, чтобы сказать, где ты находишься, не нужно полбутылки скотча каждый день. Никто не знал, что случилось раньше – алкоголизм Барни или его замена на GPS, – но это и неважно. У него имелся собственный стул у окна, откуда он сообщал о погоде, и к вечеру он обычно уже был в стельку.
Фримен, бывший банкир, приходил каждый день с таким видом, будто брился тупым лезвием, в лохмотьях от когда-то дорогого костюма и с побитым чемоданом со старыми номерами «Экономиста», которые присылал бывший коллега с Большой земли, когда на Хобарт отправляли контейнеры. Карьеру он начинал математиком в Кембридже – это иронично, учитывая, что с ним случилось, ведь в этом колледже изобрели современный компьютер, – но, купившись на фантастические зарплаты, в начале девяностых устроился количественным аналитиком в большой нью-йоркский банк. Думаю, ему просто нравилось работать с числами, что на самом деле редко выпадает одаренным математикам. И он был хорош. Его таблицы славились своей сложностью – на самом деле такой сложностью, что только он и мог их правильно прочитать, благодаря чему и пережил волны арестов и сокращений, превращавших фондовую биржу банка в ряды компьютерных серверов. Его друзей в розничном секторе тоже постепенно вытесняли автоматизированные кассы. Казалось, только Фримен поистине незаменим – пока и его не выпроводили из здания, установив взамен очередную новую программу.
Последним завсегдатаем была профессор Джоан Харкорт, или просто Проф. Проф – думаю, ей было около сорока пяти – читала университетские лекции по экономике; предположительно, последняя кейнсианка на кафедре. Студенты ее любили, а ее скандальная критика экономической политики правительства приобрела немалую популярность у читателей еженедельной колонки в левацкой газете. Поэтому ее увольнение стало сюрпризом; официальная причина: университет приобрел у Гарвардского университета огромный открытый онлайн-курс по макроэкономике, а также разработанный «Гуглом» алгоритм проверки экзаменов и сочинений. В паре эти инновации обслуживали студентов куда быстрее и дешевле любого человека. Когда загнулась и газета, Проф в итоге попала к нам.
И нам подходило «Местечко Арта». В основном мы коротали время, слушая радиостанцию классического рока, которую непререкаемо включал Арт, и обсуждая, что творится внизу, глядя в бинокль, который передавали со столика на столик.
Самое лучшее в работе во вращающейся башне – каждый раз, когда оторвешься от пустой страницы, увидишь что-то новенькое. То полицейская машина патрулирует заколоченные торговые ряды в поисках наркодилеров; то пожар, устроенный сквоттерами в заброшенном доме; а то, например, неподвижные краны в пустой гавани. Время от времени видишь, как мощный речной прилив срывает с якоря ржавеющий заброшенный корабль и прибивает к пилону моста. Может, упадочному городу недоставало драмы, но все-таки что-то да отвлекало от монотонности жизни.
В день, когда прибыл корабль, мы обсуждали свои обычные темы. А их было всего две: местонахождение Дандаса Фоссетта и коноплянки. Барни особенно увлекала первая.
– Я слыхал, Дэ Эфа видели в Египте, он покупал там антиквариат, – сказал Барни, нарушая долгое молчание, когда мы обозревали вращающийся город. – Ему всегда нравились фараоны.
– Мне говорили, он живет в Антарктиде на мясе морских котиков, – сказал Фримен.
Местонахождение Фоссетта стало неисчерпаемым источником гаданий с тех пор, как его личный самолет пропал с небес города. Несмотря на весь ущерб, что он причинил тасманской экономике, здесь еще жила наивная вера, что однажды он явится и исправит наше житье. Большой процент оставшегося в Хобарте населения, снизившегося до всего нескольких тысяч, каждое воскресное утро слушал вместе с Барни проповеди местного архиепископа, просившего Бога вернуть нам Дандаса.
Арт, скептически относившийся к заслугам Фоссетта, не горел желанием поддерживать этот разговор.
– Кому еще налить? – спросил он, делая радио погромче.
Барни поднял руку.
– Видимо, записать на твой счет?
– Так точно.
Пока Арт ходил за виски для Барни, мы услышали за окнами слабый и необычный звук. Мы уже привыкли к пустым и безмолвным небесам, поэтому, естественно, заинтересовались. Это было непохоже ни на один самолет, что мы слышали. Рокотало, будто в старом военном фильме.
– Кольцевой двигатель, – сказала Проф. – Не иначе.
Мы увидели над гаванью старенький серебристый самолет, направлявшийся к аэропорту.
Проф подошла к стойке.
– Двойной джин, Арт, – сказала она, любуясь на него через очки в роговой оправе, но была проигнорирована. Арт целиком сосредоточился на машине, рыскавшей на встречном ветру.
– Это DC–3, Арт. Построен в Америке. Из тридцатых. Это, знаешь, ли, моя тема, – сказала она. – Эпоха Кейнса.
– Ну и что он тогда делает в Хобарте в 2022 году?
– Этого я тебе, Арт, сказать не могу, но знаю, что для «Куантаса» он староват.
Барни отрыгнул, глядя на самолет. На его лице возникла улыбка.
– Я же говорил, что он вернется, – сказал он.
– О, дай угадаю, – хмыкнул Арт. – Фоссетт!
– На этом старом корыте? – сказал Фримен. – Дэ Эф может купить любой самолет. Глупости говоришь.
– Он нас еще удивит. Этим Дэ Эф и занимается – удивляет людей.
Разговоры о Дэ Эфе, как обычно, разозлили Арта. Он просто терпеть не мог его легенду. В основном из-за связи ГБИ с теми, кого он звал «лощеными позерами» от мира глобальных технологий и винил во всех своих разочарованиях последних десяти лет. Об этом с ним лучше было даже не заговаривать.
– Вы, блин, можете говорить хоть о чем-нибудь другом? Дандас Фоссетт то, Дандас Фоссетт се… – Он сопроводил свою вспышку жеманной жестикуляцией. – Если никто не сменит тему, я закрываю бар пораньше.
– Двойной джин, – повторила Проф, чувствуя себя забытой.
Мы продолжили пить и не думали о самолете. Через минуту кто-то крикнул:
– Коноплянки, на десять часов.
Все похватали бинокли и посмотрели налево вниз. С улицы в витрину глядела босоногая и загорелая парочка. У них были дредлоки, почти вся их одежда – из конопли. У девушки в переноске на спине сидел маленький ребенок. Такие люди время от времени попадались на глаза и стали поводом для бурных дискуссий о возвращении в обширные леса штата уклада охотников и собирателей. В текущей экономической ситуации многие считали это вполне правдоподобным. Но сообщения о встречах с лесным народом так разнились, что большинство разумных людей относились к ним так же, как к сообщениям об НЛО – тоже известного в Тасмании явления.
– Говорят, они когда-то протестовали против вырубки, но так и остались в лесу размножаться, – сказал Фримен, – как первые люди. Питаются корешками и ягодами.
– Я ставлю на пещеры, – сказал Барни. – Кто будет жить на дереве, на всех ветрах, когда можно уютно греться у костерка да жарить себе валлаби? И пить мед.
– И не то чтобы это было что-то неслыханное для этих краев, – сказал Фримен. – Пока вы сюда не заявились. Бесплатная еда, никакой арендной платы, шей одежду сам. Оно и правильно, если вдуматься.
– Говорят, им для счастливой жизни хватало трех часов работы в неделю, – поддакнул Барни.
– Уже на три часа больше, чем у любого из вас, – заметил Арт.
Всего этого я уже успел наслушаться. Скучая, я обозревал медленно двигавшуюся передо мной панораму. Поэтому и заметил корабль раньше других.
– А вот это не каждый день увидишь, – сказал я.
Вверх по реке, по направлению к городу, пробиралось чудовищное серое судно с потеками красноватой ржавчины и черной смазки на корпусе. Из труб росло огромное облако маслянистого черного дыма. Корабль казался большим даже с семнадцатого этажа. Когда он поравнялся с нами, могучая носовая волна шлепнула по прибрежным скалам так, что по нашей выпивке пробежала рябь. Тут мне пришло в голову, что однажды я уже видел такой корабль – в музее Сан-Франциско. Было в нем что-то отчетливо, если можно так выразиться, нематематическое – я имею в виду, когда видно, что проектировал человек, а не компьютер. Мы уже отвыкли от несовершенного внешнего вида. Хотя его посадка была низкой, намекая на полную загрузку, на палубах контейнеров не было – только много предметов разных форм под брезентом цвета хаки между восьми массивных кранов. На флагштоке висел большой белый флаг с синим числом «19».
Мы наблюдали за продвижением корабля, выгибая шеи из-за вращения зала. Наконец пришлось встать и медленно пойти против вращения, чтобы не упустить странное судно из виду.
Барни, бывший матрос, заявил будничным тоном:
– Это «Либерти». Рвота ведрами, как говаривал мой дед. Качка как на аттракционе.
– Твой дед?
– Да, это корабль сороковых.
Мы провожали судно взглядами до самого города. И удивились, когда оно не обратило внимания на гавань и продолжило путь вверх по реке.
Вернулся рокот над головой. Тот самый древний самолет, который мы уже видели. Я навел на него бинокль и в этот раз заметил, что и у него, как на флаге корабля, на фюзеляже и крыльях было синей краской нарисовано «19».
Теперь на него смотрели все. Он развернулся к нам и прошел метрах в пятидесяти на высоте ресторана. Я услышал, как чей-то бинокль со стуком упал на стол.
– Глазам не верю, – воскликнула Проф. – Мне только что помахали из кабины. Готова поклясться, что это… – она опасливо покосилась на Арта, – Дандас Фоссетт.
– Я же говорил, – сказал Барни. – Дандас вернулся.
Наконец корабль исчез за городом, но, судя по валившему из его труб дыму, могло быть только одно место, куда он направлялся, – бывшая ГБИ.
Через два дня, когда он возвращался вниз по реке в океан, мы заметили, что его посадка стала куда выше. Барни объяснил, что он освободился от большого груза и шел пустым. Мы понятия не имели, о чем говорит появление корабля, но сомнений не осталось: Дандас Фоссетт снова здесь, как все и предсказывали.
Так продолжалось весь остаток лета и следующие месяцы. Каждую пару недель корабль типа «Либерти» возвращался с полным грузом, разгружался и снова выходил в океан. Мы всякий раз смотрели как завороженные – признаться, больше заняться-то было нечем. Мы научились угадывать груз. Иногда на палубах стояли старые автомобили – по словам Проф, грузовики «студебеккер» и пара джипов. Затем они сменились чем-то вроде больших стальных балок и паллет с кирпичами. По прикидкам Барни, корабль перевозил по 10 тысяч тонн груза. Естественно, обсуждали мы только это, но правдоподобных теорий набрали немного. Например, оставалось загадкой, откуда приходит корабль. По времени отсутствия Барни рассчитал, что, по всей видимости, с Восточного побережья США. Стал привычным зрелищем и DC–3 на бреющем полете над городом, и уже мало кто сомневался, что в нем летает Дандас Фоссетт.
После третьей или четвертой ходки – когда корабль привез, как мы поняли, пассажиров – поднялся стук молотков. В угрюмом городе посреди экономического упадка шум беспрепятственно разлетался над водой и в холмы, разнося надежду красноречивее любой проповеди.
Старая ГБИ была практически скрыта от взгляда – мы мало что видели даже с семнадцатого этажа. Но через пару недель грохота различили, как над заслонявшими вид холмами что-то поднимается. Это был массивный саркофаг – как тот, что поставили на взорвавшийся реактор в Чернобыле. Должно быть, так они хотели скрыть от мира то, что там происходило. И у них получилось, потому что за следующий год наружу не просочилось ни единой подробности. Никто из строителей не появлялся из высокого комплекса – разве что на корабле, – и мы так и не узнали, кто они. Единственное, что покидало стройплощадку, – это шум: выстрелы клепальных молотков и вибрации коперов, чередующиеся гул и стук. По ночам в наши квартиры падали тени от охранных прожекторов, на стенах и потолках плясали синие, белые и желтые отсветы сварочной дуги, словно молнии грядущей бури. Вместе со всем городом мы затаили дыхание.
Новости о загадке разошлись по стране, а потом и по миру. Уже скоро в небе роились дроны, пытаясь снять, что там затеял Дэ Эф, но так ничего и не добились. Были репортажи о том, что по ночам дроны отстреливают трассирующими пулями и беспилотные машины падают на почти пустые городские улицы. Не смогли подобраться даже «Гугл Мэпс».
Мы предположили, что под гигантским покровом обретает форму какая-то невероятная конструкция. По словам Проф, единственная сравнимая по масштабу стройка, столько же державшаяся в тайне, – это Манхэттенский проект, и то о нем в конце концов узнал даже Сталин. Только потом я понял, почему мир ничего не выяснил. Строительство велось вне всех сетей – независимо не только от общественных коммуникаций, но и интернета. Нигде нельзя было найти ни единого килобайта достоверной информации.
Последовали месяцы сварки и грохота. Пришла и ушла осень, зима перетекла в весну, и снова наступило лето. Минул почти год, а никто по-прежнему не имел ни малейшего понятия, что там творится. Очевидно, в итоге нам раскроют нечто грандиозное, но люди поняли, что ждать еще долго, и тогда стук стал белым шумом, на который просто не обращали внимания. Мировые СМИ заскучали. Разъехались новостные бригады, прихватив с собой дроны. Стало ясно: что бы там ни делал Дандас Фоссетт, торопиться он не собирался.
Неизбежно развеялась эсхатологическая атмосфера и рассосались толпы прихожан – хотя Барни по-прежнему ходил на службу каждое воскресенье. Гадания местных становились все обыденнее. Новый музей? Может, склад? А то и новый торговый центр – но тогда в него придется завозить и покупателей, раз на острове теперь немного людей с деньгами. В конце концов большая часть оставшегося населения Хобарта пришла к выводу, что это очередное безумство Дандаса Фоссетта, обреченное закончиться ничем. Как же они ошибались.
Летом 2024-го – спустя два года после того, как впервые показался корабль, – я проснулся и обнаружил, что мне пришло письмо. Настоящее, из тех, которые в бумажных конвертах и кладутся в почтовый ящик – правда, в моем случае просунули в щель под дверью. В конверте лежала белая карточка, на которой было напечатано старомодным шрифтом:
ЕСТЬ ВАКАНСИИ
ТРЕБУЮТСЯ РАБОТНИКИ
ЛЮБЫЕ СПЕЦИАЛЬНОСТИ
По прибытии покажите эту карточку в отделе кадров.
Я тут же понес ее в столовую, где обнаружил, что такую получили все жильцы. Судя по услышанным разговорам, большинство подозревало, что их пособия по безработице отзовут и «эти сволочи в Канберре» заставят их искать работу, которой не существует. Но тут появилась Проф и сообщила, что видела, как конверты доставлял почтальон на древнем красном фургоне, будто у Почтальона Пэта из мультика.
– Вы ничего не заметили на конверте? – спросила она, доставая свой. На нем стояла марка с профилем короля Георга VI. Цена: 2½ пенса. «Читайте водяной знак».
Я выхватил у нее конверт. Водяной знак был размытым и размазанным, но насколько я мог разобрать, он гласил: «1 марта 1948 года».
– Это от Дандаса Фоссетта, – сказала она. – Наверняка.
Что он затеял?
На следующий день нас ждал новый сюрприз. Когда я собирался в столовую на завтрак, раздался стук в дверь. Сейчас это, пожалуй, может показаться необычным – ведь больше никто не стучится, как минимум не предупредив сперва в мессенджере, правда же? – но в нашей высотке это было житейским делом.
Я открыл дверь, ожидая увидеть соседа, но увидел мальчишку, которому не было и пятнадцати, в форме, как мне сперва показалось, гостиничного посыльного. Синяя шерсть, жакет на пуговицах, кюлоты, заправленные в ботинки высотой по голени, маленькая фуражка с козырьком, как у полицейского. Он что-то достал из кожаной сумки и протянул мне.
– Телеграмма, сэр.
– Прошу прощения?
Он сунул конверт мне в руку. Тот был из грубой коричневой бумаги и намного меньше пришедшего вчера. Без марки, зато в прозрачное окошко я разглядел «П. Ричи, доктор философии».
Мальчик стоял в дверях, глядя на меня с ожиданием. Я не сразу сообразил, что он ждет чаевые.
– Я принимаю только наличные, сэр, – сказал он.
Я нашел кошелек и отдал пару монет. Похоже, это его удовлетворило. Затем он развернулся и скрылся за поворотом узкого кругового коридора.
– Эй, а ты кто? – крикнул я запоздало вслед. – Кто это рассылает?
Но его уже и след простыл.
Я аккуратно вскрыл конверт ножом и нашел листок с красной шапкой ТЕЛЕГРАММА. Ниже была вклеена телеграфная лента:
ОТВЕТЬТЕ НА ЗОВ ТЧК
И снова я отнес странное послание в ресторан, где уже начали собираться остальные с телеграммами в руках.
Было и еще кое-что необычное. Чего-то не хватало.
– Шум, – сказал Арт. – Он прекратился.
И он был прав. Шум стройки так долго был частью нашей жизни, что мы уже перестали его замечать. Но сейчас стояла полная тишина.
Проф посмотрела в бинокль на ГБИ. Огромный бетонный шатер пропал.
– Что видишь? – спросил я.
– Дым мешает, но это похоже… на трубы.
– Трубы? – переспросил Арт. – Ты уверена?
– Сам посмотри.
И тогда мы услышали сирену.
Совсем не цифровые сигналы, какие можно слышать сегодня. Этот звук был неровным. В нем чуть ли не чувствовалась его материальность, словно его принес ветер из огромных мехов. Что-то в странной гармонии, нестройности говорило, что ее произвел человек. Это был первый намек на то, что скоро все стороны нашей жизни очень и очень сильно изменятся.
– Такие сирены стояли на кораблях, – сказал Барни, – чтобы предупреждать об опасности в тумане. Это паровой свисток.
– Нет, – сказал Арт, опустив бинокль. – Это фабричный свисток.
– С чего вдруг…
– А вы не поняли? Это может значить только одно, – сказал Арт.
– Что?
– Работа, дурачье, работа. Что еще значит фабрика? Тысячи рабочих мест. Настоящих. На производстве настоящих вещей. Как в былые времена. – Арт вышел из-за стойки и вдруг решительно направился к лифту.
– Арт, – окликнул я, – ты куда?
– К себе, за карточкой. – На его лице мелькнула широкая улыбка – а он был не из тех, кто улыбается. – Дандас Фоссетт предлагает нам работу.
Фримен погнался за ним, следом – Проф и Барни. Затем к лифту поспешили и остальные.
Через пятнадцать минут все мы стояли на небольшом причале рядом с башней. Арт шел к каменным ступенькам, спускающимся к катеру Барни, на котором тот якобы ходил на рыбалку. Заскочил на катер, вошел в рубку и завел двигатель, выпустив в небо облако грязно-черного углерода, затем взревел им пару раз, словно ему не терпелось отправиться.
– Ну? – сказал он. – Кто со мной?
Мы стояли и переглядывались. Первым на борт заскочил Барни, свалившись на палубу. Затем – Проф, за ней, после недолгих колебаний, Фримен. Двигатель закашлялся, но оправился.
Я единственный из нашей компании остался на причале. Все смотрели на меня. Арт перекричал шум двигателя:
– Едешь или нет?
Я машинально обернулся к башне, к вращающемуся ресторану. Признаться, моя жизнь здесь была довольно ничтожной и бесславной, но в моем состоянии ничтожность меня даже привлекала. Я был только рад не замечать остальной мир.
Впрочем, конечно, от меня все еще ждали книгу.
– Едешь или нет? – снова крикнул он.
Я почувствовал, как ноги несут меня к башне, к ее успокаивающей уверенности.
– Ну? Последний шанс!
– Если остаешься, отдай швартовы, – сказала Проф.
Я колебался.
– Ну тогда отдавай швартовы.
Я повернулся и размотал веревку с кнехта. Снова прозвучала сирена – долгий плачущий зов, но какой судьбе навстречу – того я не знал. Не помню, чтобы принимал сознательное решение, но помню стук, с которым мои ноги приземлились на палубу. Катер отошел от причала. Это было безумие. Просто безумие.
