2
– В общем, все обошлось, – в голосе брата слышалось облегчение. – Он где-то сожрал колбасу в заводской пленке, та застряла внутри, вот и болело так сильно, что даже ходить не мог! Ощупали всего, грешили на спину, уже повели на рентген. Врач с помощником затащили на стол, и его там вывернуло, представляешь? – Тоша улыбалась, слушая смех Тимура в трубке. – Эта пленка и вылезла. Он сразу деру с этого стола! Как ни в чем не бывало! Ну, пришлось оттирать там все, конечно… Зато взяли только за прием. Слава богу, не успели рентген сделать!
– Отлично, – ответила Тоша.
Она устроилась на постели в своей комнате на втором этаже. Стены здесь сужались к потолку, чем создавали особенно уютное настроение. Комод с одеждой громоздился напротив кровати, там же стояли и полки с учебниками и всякой всячиной: виднелись яркие бока коробок со старыми CD с записью выпусков «Топ Гир», стопками лежали книги, болтались какие-то огрызки проволоки, крючки для штор и пилочка для ногтей. На стене справа висели фотографии родителей, дедушки и бабушки, которую Тоша живой уже не застала, и ее собственное изображение, на котором она, одиннадцатилетняя, обнимала Ангелину. На письменном столе у окна чернел приоткрытый ноутбук, рядом лежала кучка тетрадей, исписанных английскими словами и сложными лингвистическими терминами. Из приоткрытой форточки доносились звуки города, редкий шум автомобилей; где-то недалеко по дереву размеренно стучал дятел. Тук, тук, тук.
По Тошиному телу разлилась усталость, пушистое покрывало нежно укутало ее теплом. Волнение ушло, и мысли потекли свободным ленивым потоком. Дедушка внизу дремал под тихий лепет телевизора, со Зверем все оказалось в порядке, и Тимур был счастлив. А Клим… Возможно, он вообще ей просто померещился? День вчера выдался такой суматошный…
– Жду вас, – успела она сказать перед тем, как сон ее окончательно сморил.
Ей снится лето. Небо такое лазурное и радостное, что у Тоши на душе легко-легко. Она – как облачко. Зелень травы блестит под солнечными лучами, пружинит под ее старыми чумазыми кроссовками. Машина, голубая и оттого будто воздушная, стоит во дворе и смотрит на Тошу круглыми фарами.
Дед учит ее менять моторное масло в «Москвиче» – для этого надо подобраться машине под брюхо. Удобного подкатного лежака для ремонта у них нет, и дед подкладывает под машину большой кусок картона, складывает на нем инструменты и ставит небольшой тазик. Сам он в легкой рубашке с закатанными по локоть рукавами, на ногах – старые, в пятнах, брюки. Ремень обхватывает его худое поджарое тело. Он опускается на колени, устраивается на картонке и забирается под «Москвич».
– Давай сюда, Нинок!
Дед – единственный в семье, кто зовет ее Ниной. Сам он Лев Антонович, а жену, Тошину бабушку, звали Антонина Львовна. Такой получился у них каламбур, и Тоша словно объединила в своем имени несколько поколений. Сама она – Антонина Антоновна.
Тоша залезает под машину следом за дедом, устраивается с ним рядом. Смотрит, как он откручивает сливную пробку, подставляет тазик под струю черной жижи. Прогорклый запах старого масла смешивается в ее носу с дедушкиным одеколоном, по́том и отдаленным, витающим в воздухе ароматом цветов.
Тоша внимательно слушает деда, наблюдает за движениями его мозолистых рук.
Из дома доносится мамин крик:
– Папа! Тоша! Идите обедать!
В этих звуках и запахах – само счастье.
Тоша резко открыла глаза. На губах застыла улыбка, по щекам бежали дорожки слез. Все-таки расплакалась.
Она вытерла рукой лицо и прислушалась. За окном тоже кто-то кричал, видимо, поэтому она и проснулась. Слов разобрать не смогла, но узнала рассерженный голос Тимура.
Тоша встала, спустилась на первый этаж, заглянула в комнату к деду. Тот заснул, сидя в кресле, голова свесилась набок. Она укрыла его колени пледом, а сама тихонько пробралась в прихожую. Зверь храпел на своем коврике у двери, его огромные лапы подрагивали во сне. Она потрепала собаку за ухом, но тот даже не пошевелился. Видимо, ему тоже снился хороший сон. Тоша влезла в мамины валенки, в которых обычно чистила снег во дворе, и, прихватив куртку, вышла на улицу.
Подгоняемые ветром тяжелые облака быстро неслись по небу, сквозь них упрямо пробивалось солнце. По двору мелькали тени – светло, темно, светло, темно. Будто ночь быстро сменялась днем. «Москвича» видно не было – значит, Тимур загнал машину в гараж. Точно – у Тоши же выходные, а у Мура с завтрашнего дня, наконец, каникулы.
Сверху что-то заскрежетало, посыпался снег. Пригнувшись, она быстро выбежала во двор, отошла на пару шагов и глянула на пологую крышу веранды. Наверху Тимур чистил снег.
– Я тебя разбудил? – крикнул он, заметив сестру.
– Нет, – отмахнулась Тоша. – А с кем ты говорил?
– Забирайся, расскажу!
Тоша поднялась по приставленной к дому лестнице, осторожно ступила на крышу. Тимур поддержал ее под локоть, отложил лопату и подвинул к ним разбухшую от влаги деревянную доску, чтобы сидеть было не холодно.
– Чай хочешь? – спросил он, достав из кармана термос и устроившись рядом с Тошей. – С облепихой. Как ты любишь.
– Давай.
Горячая терпкая жидкость обожгла губы, но Тоша с удовольствием сделала пару глотков. Несмотря на резкий ветер стало легко и уютно. Она положила голову брату на плечо и спросила, вернув ему термос:
– На зачет сегодня не успел?
Тимур отмахнулся.
– Сдам потом. Не переживай.
Тимур учился там же, где и Тоша – в Ивановском университете, на обычного менеджера. Долго не мог определиться, кем бы хотел стать, и выбрал эту специальность просто ради диплома. «Менеджер – универсальный солдат», – любил приговаривать он, когда родители попрекали Мура неясным будущим. Тоша ему слегка завидовала – лучше вообще не знать, чем хочешь заниматься по жизни, чем знать и учиться на другое.
– Помнишь, как мы забирались сюда в детстве? – приобнял ее Тимур.
Тоша прыснула. Они занимали две мансардные комнаты и раньше частенько вылезали из окна и по козырьку пробирались на плоскую крышу веранды. Это было их секретное место, где они считали звезды и делились тайнами и мечтами. Единственным, о чем она никогда не рассказывала ни одной живой душе, кроме Лины, были ее чувства к Климу. Подобно древней крепости Плёса, она выстроила вокруг них стены, держала взаперти и любовь, и ненависть.
– Конечно, – прошептала Тоша.
– Ты все хотела стать автомехаником. А сейчас хочешь? – с серьезным выражением лица спросил Тимур.
Она удивилась неожиданному вопросу и повторила:
– Конечно.
– И что бы ты делала потом? После учебы?
Тоша ответила без промедления, будто всю жизнь знала, для чего она родилась:
– Открыла бы в Плёсе автосервис. У нас тут ни одного нет…
– Думаешь, Градсовет одобрил бы? Они за строительством домов-то вон как следят, чтобы фасады в общий стиль вливались.
Тоша вздохнула, отобрав у Тимура термос, и с наслаждением сделала еще пару глотков. Она и сама гадала над этим вопросом, но, как говорится, было бы желание. И вообще – мечтать не вредно.
– Надо будет – сделаю хоть в виде конюшни, – уверенно сказала она. – Чтобы как в XIX веке, только для железных коней. И вывеску в том же стиле – с твердым знаком на конце.
Тимур засмеялся, крепче обнял сестру.
– Уверен, у тебя получилась бы отличная конюшня.
– Ага. И жуть какая дорогая.
Они какое-то время помолчали – обоим не хотелось обсуждать деньги. Тоша спросила:
– Так с кем ты ругался?
– А, это… – стушевался Тимур. Он определенно хотел улизнуть от ответа, но под взглядом сестры сдался: – В общем, Кириллина приходила. Опять про дом спрашивала.
Тоша застонала и невольно бросила взгляд на соседнюю лощеную избу. Свежевыкрашенные наличники, ажурные водостоки, добротная крыша. Терраса украшена гирляндами, огни горят даже днем. Сменяются попарно – желто-красные, сине-зеленые. Солнце – звезды, день – ночь. То одно, то другое…
Это один из многих гостиничных домов, раскиданных по Плёсу. Большинство из них – в коллекции Анфисы Кириллиной, местной предпринимательницы. Тоша ее на дух не переносила – та задешево скупала у пожилых людей дома, на скорую руку делала бюджетный ремонт внутри и селила туристов, чтобы они за конский ценник могли проникнуться духом левитановского Плёса и атмосферой XIX века.
На их дом Кириллина зарилась давно, еще когда родители были в городе, а дед – в своем уме. Как же, такое лакомое место, Заречная слобода, исторический центр! Здесь как на дрожжах выросли несколько гостиниц. Некоторые горожане и сами сдавали гостям свое жилье в аренду, а многие избушки использовались как дачи и пустовали в холодное время года. По-настоящему жилых домов в этом районе осталось не так уж и много: тетя Оля с улицы Кирова, пара художников на переулке Кропоткина, да несколько семей на Горе Левитана.
И они, Лисицыны.
– Ты ей сказал, куда идти? – буркнула Тоша, недобро поглядывая на соседний дом.
– На пальцах объяснил, – усмехнулся Тимур, делая глоток чая и убирая термос в карман.
Тоша перевела взгляд на видневшуюся за крышами Волгу. «Вот и хорошо», – подумала она. Свой дом она на съедение туристам никогда не отдаст. Это ее крепость.