Глава 3. Варой из Шэлка
Мелкая сучка Лесса их сдала. Все рассказала отцу, когда тот заподозрил ее в лицедействе и вывел-таки на правду. Небось ревела, пальчики заламывала – мол, это все Берт, Берт подговорил, вынудил, заставил! И ему тоже пришлось сознаться. Да, одурачил отца. Да, пробрался к нему в кабинет. Но не брал, не брал никакие бумаги! Ничего не брал!
– А что ж ты там делал тогда, дружочек? Искал, где тятька держит сокровища?
– Я б не стал! Я б не взял! Я не такой!
– А какой же ты? – Человек посмотрел на него с вопросом в глазах, но Берт не знал, как надо отвечать. Берт он. Лордский незаконнорожденный сын. Вот-вот признают. Если признают теперь, конечно… – Ты не подумай. Я тебя не осуждаю. Я и сам человек простой. Кто из нас не мечтает о богатстве?
Берт замотал головой.
– Зачем мне богатство? Я и так лордом стану!
– Ишь! – Мужик расхохотался. – Думаешь, после такого станешь? У отца важные бумаги пропали. Аккурат в тот самый день, как сестричка твоя захворала, и ему пришлось спешно кабинет покинуть. Куда ж они делись, а?
Берт снова замотал головой. Он не знал. Они туда пришли совсем за другим. Мышка искала там свой мешочек заветный, драгоценность свою, а не какие-то важные бумаги. Зачем они Мышке в самом деле? Она обычная кухонная девка!
Но стоило Берту упомянуть ее, стоило сказать правду, хоть и стыдную правду, что из-за девчачьей безделушки отца надурил, как у человека с полей в глазах будто все внезапно прояснилось. Он громко свистнул. В каменную комнату пришли стражники, которые по его велению заперли Берта в клетке. Потом он ушел, ничего не объясняя, как бы сын лорда ни просил.
Так он и просидел там весь оставшийся день в надежде, что к вечеру его освободят. Проголодался и очень хотел поговорить с отцом, объясниться, просить прощения. Глупо вышло, из-за безделушки какой-то, а все вот так вот… не брал он бумаги. Да и Мышка не брала. Зачем они ей? Может, лорд искал плохо? Может, завалились куда его бумаги?
Но за Бертом не пришли ни вечером, ни на следующий день. Как он ни звал к себе стражу, как ни просил их позвать отца – все без толку. Лишь единожды за все это время к нему пришла старая котломойка Кана – принесла хлебную корочку и полплошки похлебки без мяса.
– Кана! Позови лорда! Позови ко мне лорда!
Кана сплюнула сквозь щель меж гнилых зубов:
– Ага, щас-ка! Поссать токмо схожу… лорда ему, тьфу…
Сидел он в этой клетке и весь третий день. На четвертый уже не подрывался, как только к нему входила Кана, уже не просил ни о чем стражу. Просто сидел на каменному грязном полу и смотрел перед собой, словно бы пытаясь что-то там разглядеть. Устал. Хотелось выйти и подышать свежим воздухом, на солнышко посмотреть. Погонять Лессу по коридорам, поиграть с Мышкой в камешки, как в детстве. В щенячьи годы он страсть как любил эту игру. Мышка повзрослела раньше, ей быстрее их забава надоела, но она все равно играла с ним. Вот бы и сейчас поиграть. Выкрасть с кухни пару плюшек. Мамку навестить в приоратских землях. Еще разок в тайне ото всех помахаться с рыцарем.
За ним пришли очень ранним утром на пятый день. Берт даже умудрился в это время спать на твердом лежаке из соломы и старой лошадиной попоны. Но проснулся, стоило тяжелому ключу пару раз провертеться в замке его темницы. На пороге стоял полевой человек с двумя гвардейцами. На его сером плаще блестели капельки дождя. Значит, во дворе морось.
– А ты, гляжу, любитель поваляться? – Человек улыбнулся ему, и Берт невольно улыбнулся в ответ. Ну наконец-то, подумал он, отец оттаял и решил с ним поговорить. – Пора-пора, дорогуша, вставай.
Берт медленно встал, чувствуя, как затекли все мышцы, а сон все еще мутил голову.
– Там дождь?
– Да, всю ночь поливало, слыхал? – Мужик дружески хлопнул Берта по плечу, подталкивая к выходу.
– Не, спалось крепко.
– Это хорошо. Крепкий сон – это полезно. Правда, парни?
– Так точно.
– Уже и не припомню, когда последний раз крепко спал. Это, верно, черта молодости. Правда, парни?
Стражники угрюмо заугукали. Видно, их тоже подорвали с постели очень рано.
Когда дверь на волю отворилась, Берт едва удержался, чтобы не выбежать и не начать плясать под этим серым небом, орошающим пустующий двор мелкими острыми, как щепки, каплями. Так на него пахнуло свежестью и сыростью, что аж голову закружило. Сейчас бы Мышку разбудить да вытащить на свежий воздух. В прошлом году они в такую рань бегали в отцовские охотничьи угодья, там если по кромке ходить можно было насобирать целый подол черных и красных ягод. Надо бы повторить, подумал Берт.
– Идем, дружок. – Человек с полей снова легонько потрепал его за плечо.
– А куда?.. В такую рань?
– Пойдем, пойдем, скоро узнаешь.
Стражник сзади посильнее толкнул его в спину, и Берт пошел. Дали бы хоть плащ накинуть, думал он, недовольно морщась – ветер переменился, и дождь теперь бил ему прямо в лицо, брызгая в глаза. Волосы мигом промокли и липли к щекам. Мерзко было. Как-то совсем не уютно. Нет, ну дали бы хоть плащ с собою взять!
Полевой человек вел его к воротам, потом прямо по тракту и все дальше и дальше к старой роще, где они с Мышкой и Томуном сыном кузнеца играли в Королевскую охоту. Здесь Томун и помер в девять лет – рухнул с дерева и башкой прямо о булыжник. Берт вспоминал об этом с грустью – кузнецкий сын был единственным мальчишкой, с которым они дружили. Остальные Берта недолюбливали, как служанки не любили его мать, некогда облюбованную лордом. Мышка говорила, это зависть. К ней ровно и бабы, и мужики склонны.
– Твоя подружка, кстати, во всем созналась, – как бы невзначай заметил человек с полей, заворачивая вглубь рощи.
– Мышка?
– Так ее зовут? Ну, стало быть, Мышка.
В животе неприятно закрутило.
– Что она сказала?
– Всякое говорила, знаешь. Болтала, не переставая. То одно, то другое.
Человек вдруг встал на распутье, повертел головой, а потом свернул влево – в той стороне рос самый старый тополь, они с Мышкой часто сидели на его толстенных ветках и глядели, как солнце уходит за зеленые холмы.
– То она, – продолжил человек, – тебя костерила. Дескать, это ты ее заманил к отцу в кабинет, чтоб под юбочкой ей пошурудить.
– Я?!
– Ага. Правду говорю, парни?
– Так точно.
Но… Мышка не могла… что это за чушь?.. она б так не сказала…
– Потом все ж таки призналась, что это она забрала бумаги. Но и тут ее, дескать, ты подговорил. А еще, что дружбу с неким рыцарем завел… Это еще двое слуг подтвердили. Видели вас, значит, уходящими и приходящими в поместье в темный час.
Берт вдруг встал, как вкопанный. Голова закружилась, стало дурно. Он не верил. Чушь какая-то. Мышка так не сказала бы. Зачем ей бумаги? Зачем они ему? Зачем бы она так сказала?!
– Вперед, давай! – Стражник снова толкнул его в спину.
– Я не брал…
– Да, похоже, не брал. Но вот ей взять помог.
– Я не знал!
– А она говорила, знал. И кому ж нам верить, а, парни?
На этот раз гвардейцы промолчали.
– Ну, пришлось с девушкой поработать серьезнее. Потом-то созналась, что бумажки передала своему полюбовнику. Некоему рыцарю. Представился, кажется, Вароем из Шэлка. Думаю, это не его настоящее имя. Они редко настоящим называются. Это не очень умно. Но время он выбрал удачное. Север бурлит, сегодня-завтра война, всякий сброд навроде наемников и рыцарей выползает из нор в поисках, куда бы пристроить свой меч. Никто и не подумал о нем дурного. Просто еще один рыцарь.
Рыцарь… бесов рыцарь… Берт знал, что с ним что-то неладно! Проклятье, если отец узнал, что он с ним в тайне занимался… Он же и правда мог подумать…
Впереди, над головой человека в плаще уже проглядывались могучие очертания старинного тополя. Они вышли к поляне, и мужчина, наконец, остановился.
– Уф. Ну тут и дорога, все силы можно оставить. Пришли.
Когда он отошел в сторону, в груди Берта что-то замерло. Колени подкосились, он инстинктивно шагнул назад и тут же уперся спиной в выставленную руку гвардейца.
– Мышка…
Склонив голову на грудь, подружка висела на самом толстом суку, раскачиваясь от разбушевавшегося у реки ветра. Что-то красное стекало у нее по ногам, вырисовывая узоры на песке. Ее огромные черные глаза неподвижно глядели вперед.
– Ну хватит танцевать, милочка. – Человек ухватил Мышку за ноги, словно куклу, а потом глянул на Берта так спокойно, что ему стало еще жутче. – Ты не подумай, парень. Твой тятюшка это не из ненависти все. Из практичности. Ну и не своими руками, вестимо. Я здесь, знаешь ли, именно за этим. Чтоб такие дела делать. Неприглядные. Но необходимые.
– Я ничего не сделал…
– Вестимо, не сделал. Но леди Миалена очень уж просила меня, доброго слугу Оронца, чтоб ты все ж таки виновным оказался пред отеческими очами. Ну, кто я такой чтобы отказывать леди? Леди хочет добра своей дочке да будущим деткам, а вот ты ей совсем не к месту. Лишний, так сказать, наследник.
– Но отец… отец, он…
– А, отец… Как она бишь сказала… Иногда сильный мужчина совершает ошибку под влиянием силы более могучей всяких иных сил – любви. И надо бы его в такой час направить на верный путь.
– Нет! Не надо! Я не виноват! Я не…
– Пасть заткни, ублюдок. – Один из стражников врезал Берту в живот, и его согнуло пополам, а потом вся его скудная вчерашняя еда вывалилась наружу.
Кто-то бросил ему на шею веревку, туго затянул. Берт пытался вырываться, хрипел. Перед глазами пелена из слез.
– Ну-ну! Разве это достойно отпрыска лорда – реветь, как девка? – Человек с полей тряхнул его за плечи. – Мужайся, мальчик, я же обещал отпустить тебе грехи.
Он совсем по-дружески улыбнулся ему, а через мгновение в его глазу застрял болт. Он так и рухнул с улыбкой на лице и покатился по склону к берегу.
– Твою!.. Засада!..
Свист над ухом, и следующий болт пробил одному из стражников висок. Второй тут же отпустил Берта и бросился наземь. Но бедолаге это не помогло – третий снаряд прилетел ему прямо в спину. Берт стоял как вкопанный, дышал так часто, словно бы боялся, что воздуха не хватит. Он боялся пошевелиться, боялся, что четвертый болт уж точно будет для него. Но смертоносного свиста не повторилось.
Спустя еще мгновение слева зашелестели кусты, и оттуда вышел уже знакомый Берту мужчина.
– Так вот, значит, как Оронца решают проблемы, – сказал Варой из Шелка.
***
– Мне жаль твою подругу.
Рыцарь пошурудил палкой в костре, налил себе из котла похлебки. Предложил одну плошку Берту, но тот только головой мотнул. Еда не шла, как и мысли. Пустота.
– Но она поступила по чести. Эти бумаги важны для нас.
– Для кого?
Сир Варой встрепенулся – за весь вечер Берт впервые с ним заговорил.
– Для тех, кто устал от ига твоего отца и его клики. – Рыцарь невесело улыбнулся. – Теперь ты и сам видишь.
– Я ничего не понимаю.
Рыцарь пригубил из плошки, потом утер взмокшие от похлебки усы, с виду колючие, как щетина у кабана.
– Это сложно понять. Но ты поймешь. Позже. Знай только, в этой войне нет правых и виноватых. Все мы боремся за свое. Как можем.
– И за что боролась Мышка?
Взгляд сира стал холодным и жестким.
– Мышка влюбилась. Увы, не в того, в кого следовало.
Эти слова задели. Будто снова расцарапал бок, напоровшись на ржавый гнутый гвоздь, застрявший в кузнецком столе Оруна.
– А ты ею воспользовался?
Рыцарь немного помолчал, медленно пережевывая птичий хрящ, проглотил, а потом снова сказал:
– Все мы боремся за свое. Как можем. Ее смерти я не хотел.
– Но она умерла! Из-за тебя умерла! – Берт вдруг вскочил с бревна, все тело била дрожь. Ему хотелось схватиться за кинжал, которым Варой разделывал пойманную птицу – вот он, лежит прямо тут, только руку протяни. Но рука дрожала и не слушалась. – Если бы ты не попросил ее, если бы…
– Это был мой выбор. Использовать ее. Ты прав. Если бы я ее не выбрал, то Мышка, возможно, прожила бы гораздо дольше. Но помочь мне – было ее решением. Ее выбором. Понимаешь?
– Нет! Ничего не понимаю!
– Все придет со временем. Сядь, будь добр. Поешь.
Берт сел, снова уставившись в пустоту. Он сжал кулаки, усилием воли сдерживал слезы, хотя разреветься жуть как хотелось. Сейчас бы к мамке на могилу. Прижаться к земле, что укрывает ее навечным сном, и уснуть там же. Навсегда.
– Я посвятил свою жизнь очень важному делу, – снова начал рыцарь. – И я в него верю. Я не имею права тратить время на сожаления и муки совести. Это слишком большая роскошь, Бертур.
– Что мне теперь делать?
Сир снова поворошил угли.
– Ну, домой тебе путь заказан. Раз твой отец решился на такое, значит, леди Миалена крепко убедила его в твоем предательстве. А теперь ты еще и сбежал, оставив после себя трупы его людей. Для Тира все станет еще более очевидным. Значит, тебя будут искать…
Берту стало холодно, словно бы он сидел не у костра, а прямо в снегу голым задом. Он так гордился, что лорд готов был его признать. Сделать наследником. А теперь… теперь он снова никто. Даже хуже, чем просто сын служанки. Отец прощал ему разные проказы и выходки, но эту простить не смог, здесь все было очень и очень серьезно. А ведь Берт тут даже виноват не был… Или был? Но в чем? Что, дурак, повелся на бабьи слезы? Что с помощью него, Берта, добрались до его, лордских, важных бумаг? Берт понимал, что во всем виновата леди, жаждущая избавиться от соперника ее дочери… Но он все равно злился на лорда. Как отец мог поверить, что сын готов был его предать? Как он мог так легко от него отказаться?..
– Он даже не поговорил со мной… почему? Я бы мог…
– Видно, леди со слугой сделали все так, чтоб лорду разговор с тобой был уже не интересен. Насколько я знаю твоего отца, мальчик, ему лишнего трепа не нужно. Он человек жестких мер. Если появляются сомнения в инструменте, он его выбрасывает. Никаких поблажек и пощады. Когда даешь человеку шанс показать себя с лучшей стороны, вместе с этим даешь ему шанс снова сплоховать. А когда метишь так высоко, как Тир Оронца, раздача вторых шансов – риск, подчас со смертельным исходом.
Вот так. Он был для отца всего лишь инструментом, сломанным мечом. Фигуркой на доске для глеша, которую можно выгодно показать при дворе – глядите, мол, у меня есть наследник с хером, я исполнил свой долг по упрочению рода, долг, негласно давлеющий над высокородными во всем цивилизованном обществе. Вот и вся его, Берта, польза для отца. А он, идиот, уши развесил… Услышал в разговоре лорда и леди лишь то, что хотел, а остальное – мимо прошло, как благодатный дождь от проклятого на засуху ржаного поля в сказке про Порченое сердце. И вот тебе исход.
– Помимо того, ты сыграл на его слабости к дочери, – сказал рыцарь, когда Берт поделился горькими мыслями. – Этого, видно, он тебе тоже не смог простить. У людей, играющих высокими фигурами, совсем иные ценности и риски, друг мой.
Пусто. Пусто было внутри и страшно.
– Почему вы мне помогли?
Рыцарь пожал плечами.
– Похоже, я верю в тебя больше, чем твой отец.
– Я… могу пойти с вами?
– А ты хочешь?
– Я больше не знаю, куда… у меня родни нет, и друзей тоже…
Сир Варой помолчал, размышляя о чем-то, а потом улыбнулся.
– Что ж. Нас давно уже считают сборищем калек, сирот и безумцев. Почему бы нашей большой крысиной семье не приютить еще одного сироту?
Сирота… да, похоже теперь он может таковым считаться. Мать давно ушла в обитель Всесоздателя, а отец от него отказался. Пустота… Но в то же время, даже пустота – это уже хоть что-то, когда больше ничего нет.
– Надо подремать немного перед дорогой. Надолго оставаться не будем, хоть мы и далеко ушли. Ложись, я покараулю. Потом ты. Идёт?
Берт кивнул, принял из рук рыцаря плащ и, укутавшись в него, отвернулся спиной к костру, а лбом прижался к бревну, на котором сидел. Голова гудела, хотелось забыться сном, но мысли бегали по черепушке, словно толпа незваных гостей в бальной зале. Он вспомнил, что так и не поблагодарил сира Вароя за свое спасение, хоть теперь и жалел, что человек-с-полей умер не от его руки. Берт так и не узнал его имени… да и рыцаря…
– Сир? – позвал он, приподнявшись. – А вас и правда зовут Варой из Шэлка?
Рыцарь усмехнулся сквозь густую бороду, сощурив темные глаза.
– А что такое? Понравилось имя? Можешь взять себе.