Глава третья. Что такое не везёт
Сколько раз за минувшие годы неумолимая память снова и снова прокручивала перед глазами тот августовский день?.. Сто?.. Двести?.. Тысячу?.. Миллион?.. Сколько ни крути, а упущенного не воротить.
…Два ряда ржавой «колючки» на покосившихся от времени столбах заставили поисковую группу остановиться, когда до цели оставалось всего ничего. Для собаки такая преграда – чепуха, как и для зверя, судя по налипшим на нижней проволоке клочьям шерсти, регулярно шаставшего здесь туда-сюда, а человеку так просто не пройти. Проползти – и то было бы проблематично любому из них, за исключением разве что щуплого собачьего проводника.
Это, разумеется, сразу поняли все. Не придал значения очевидному лишь служебный пёс по кличке Алмаз – его подобные нюансы не интересовали, его интересовал исключительно СЛЕД, свежий и отчётливый, поэтому он приплясывал на месте, еле слышно поскуливая от нетерпения. Остальные четверо, бежавшие за ним по лесу, значение придали. Но вслух никто не высказался – двуногие участники забега сопели, пыхтели, однако и не скулили, промолчали.
Промолчал Шамиль, давно понявший суть вещей, хотя пока и не до конца. «Алмаз идёт по следу явно не человечьему, а чьему-то ещё… Чьему?.. – да звериному, понятное дело. Что за зверь?.. а чёрт его знает!.. Собака, скорее всего. Найдём – узнаем точно. Не найти не можем – мой мальчик своего шанса не упустит, можно спорить на что угодно… Если эта тварь без крыльев или плавников – возьмём, возьмём обязательно… Была бы с крыльями – следа б на земле не оставила, была бы рыбкой… а какие, на фиг, рыбки посреди леса?.. Возьмём, возьмём…»
Промолчал жирный участковый. Его потная багровая рожа сказала всё сама за себя. «Вот ёлы-палы!.. – было написано на ней, – Не может быть!.. Что ж это получается, люди добрые?!.. Это ж выходит, мы сюда не за пройдохой-прапором припёрлись?.. А за кем же тогда?!..»
Промолчал главный в группе опер в штатском, но его костистое лицо тоже кое-о чём могло бы рассказать. «Ну и куда ж ты, мистер Анискин, возомнивший себя Холмсом пополам с Мегрэ, меня приволок?! – явственно читалось в обращённом к толстяку-энтузиасту презрительном взгляде, – Чтоб твой бывший танковый ворюга по чащобе лазил – хрен с ним, в это я ещё мог бы поверить… А вот что он смог просочиться сюда, под проволочку – это, брат, шалишь!..»
Промолчал и составлявший арьергард водитель. Он все два года безбедной службы просидел за рулём «УАЗика» и ни разу не прошёл пешком более сотни метров, а тут пришлось нестись сломя голову чёрт-те куда по кочкам-пням-буера́кам, да ещё и тяжёлый автомат с собой волочить!.. И ведь не оставишь в машине – не положено, блин!
Ему очень хотелось поскулить по-собачьи, только не от азарта погони, а от боли в натёртых до крови ногах. Но вид непреодолимого на первый взгляд препятствия мигом поднял настроение. «А ну-ка, бегуны-рекордсмены, – без слов произнесла просиявшая физиономия шофёра, по совместительству автоматчика, – Попробуйте-ка, перепрыгните!.. Слабо́?..» Он отдышался, не торопясь снял с ремня штык-нож, вынул, скрестил с но́жнами, несколько раз щёлкнул…
Погоня возобновилась. Ищейка промчалась мимо ряда потрескавшихся от времени бетонных строений и бросилась за угол крайнего, где взорам бежавших предстала собачья конура. Ветхое сооружение словно утопало в облаке ужасающей вони – от густого смрада тёплый воздух казался вязким, как навозная жижа… Источник отравы искать не требовалось: позади конуры возвышалась куча… нет, скорее холм… да какой холм – гора, состоящая не иначе как из дерьма. Да, там была именно гора дерьма, и воняла она, как целая стая ску́нсов.
Тишина заброшенного танкового склада была бы абсолютной, если б не топот и шумное дыхание отстающих – участкового и шофёра. Алмаз оглянулся, убедился: все на месте, можно начинать… и с лаем рванулся к конуре, словно намереваясь вытащить на свет божий и представить потрясённой публике автора симфонии ароматов. Проводнику стоило немалых усилий удержать его от опрометчивого поступка.
– Фу!.. – приказал Шамиль, для верности перехватываясь за ошейник, – Нельзя!
– Гав, гав!! – ответил Алмаз.
«Что-о?!.. – услышали бы люди, понимающие собачий язык, – Хозяин, ты в своём уме?.. Почему нельзя?..»
– Фу, я сказал!
– Гав, гав!.. – «какого лешего?.. я же нашёл – вон оно, зарыто позади будки… не хочешь сам лезть в говно – ну и не лезь, пусти меня, я мигом откопаю!» – Гав, гав!
– Нельзя! – непреклонно повторил проводник, он же для служебной овчарки самый главный начальник, царь и бог в одном лице, – Сидеть!.. Фу!!!
Овчар ещё пару раз тявкнул чисто для порядка и выполнил приказ, как положено образцово воспитанной собаке – умолк и сел. Но надежды добраться до законной добычи не терял – по-прежнему тянулся вперёд, топо́рща шерсть на загривке и скаля зубы.
И снова все участники уже близкого к завершению лесного похода восприняли происходящее каждый по-своему.
На честной собачьей морде явственно читалось недоумение: «Как же так?»
Шофёр, успевший к концу пробега прилично упа́риться, полной грудью хватанул настоянный на дерьме воздух и теперь изо всех сил сдерживал тошноту. «Ф-фу, блин… Финиш… Вот уж действительно – «фу», иначе не скажешь… Ну и вонища, боже ж мой!.. Хоть противогаз надевай!..» Он отошёл в сторонку, где воняло не столь интенсивно, сел на пыльную чахлую траву, положил рядом бесполезный против газовой атаки автомат, с наслаждением снял ботинки, подтянул сползшие носки и заново обулся. «Назад, надеюсь, бежать не придётся… Фу-у… А у псины от этого парфюма вообще крыша конкретно поехала!.. Да-а, брат Алмаз, это тебе не маковую соломку по карманам вынюхивать…»
Одетый в штатское майор из следственного отдела закрыл нос рукавом и сочувственно покивал проводнику, на пару с собакой изобразившему скульптурную группу «Пограничник в дозоре». «Ну и ну… А ведь пёсик-то хвалёный, сдаётся мне, никуда не годится… Кроме бестолкового лая, проку от него ни на грош!.. Ладно бы охотничьим был, так он же – наш, ментовский… Списывать таких надо, пусть на цепи сидит, там ему самое место – сельмаг какой-нибудь от алкашей с бомжами охранять!..»
Участковый снял фуражку, вытер слезящиеся от вони глаза и потную лысину клетчатым носовым платком. «Эх, Алмаз, Алмаз!.. Не оправдал ты высокого доверия… А я так на тебя, скотину, надеялся… И этот татарчонок молодец – ишь, вцепился в ошейник, боится, как бы его пёсик в дерьме по уши не вывалялся… Цепляйся, цепляйся, раз не осмелился вовремя сказать: «Не туда бежим, ребята, не того ловим!..» Держи его теперь покрепче, любителя пикантных ароматов, а то самого мордой в кучу окунёт…»
Шамиль, не ослабляя хватки, повернулся к сыщику в гражданке. По-видимому, кинолог собирался извиняться, оправдываться – и за себя, и за собаку, но капитан опередил. Пацана следовало немедленно поучить жизни, что он и сделал.
– Смотри сюда, сержант!.. Видишь, чьи следы?.. Это енот, чтоб ты знал!.. Логово у него тут, а Васильич его подкармливает… Жрачкой снабжает, там, у своего забора. Понял, в чём дело?.. Хорош твой Алмаз, нечего сказать!.. Мастак ходить по говня́ному следу!
Ситуация прояснилась окончательно. Майор, не дыша и не тратя лишнего времени, махнул рукой в обратном направлении, и группа развернула оглобли. Порядок движения кардинально изменился: теперь впереди прихрамывал водитель, за ним оба офицера, а замыкал процессию влекомый кинологом унылый пёс.
Ни сам участковый, ни майор, ни тем более автоматчик не заметили смены выражений на лице проводника в ходе поучительной капитанской тирады: от смутной тревоги до некоторой озадаченности и, в завершение – к безмерному облегчению.
Он шёл в хвосте колонны, машинально переставляя ноги, успокаивающе поглаживал лохматую собачью башку, а в его собственной голове стремительно носились, взлетали, сталкивались и опадали десятки взлохмаченных мыслей. Процесс напоминал морскую бурю, шторм, грозу, извержение вулкана… Оставалось радоваться отсутствию грома, молний и прочих заметных кому-либо, кроме него самого, проявлений внутричерепного катаклизма.
«Сейчас, сейчас… Нет, прямо сейчас, конечно, не получится – надо вернуть Алмаза в вольер… чёрт, как жаль – не добился разрешения, чтоб он жил у меня… ага, где у меня – в казарме?.. эта общага только называется «жилой комплекс для вольнонаёмного личного состава», а на деле – самая обыкновенная казарма…
Значит, так: мальчика – в питомник, самому отметиться, отписа́ться, отпроситься – типа спешу на почту или к врачу… да, лучше к врачу… скажу, клеща под мышкой нашёл… машину бы или мотоцикл… погоди-ка, у кого из наших ве́лик есть?.. Да-да, велосипед – это класс… Эх, скутер бы, так нет же ни у кого… До темноты нужно обернуться, кровь из носу…
Сколько там бабок, интересно?.. Вчера эти, из казино, говорили – сотня с лишним штук зеленью… охренеть!.. А может, служебную «Ямаху» взять?.. нет, нельзя, это надо идти к командиру, объяснять… с ве́ликом проще…
Ну, даёт дед!.. енота обучить – просто фантастика какая-то… Полоскуны́, говорят, дрессуре вообще не поддаются, даже хуже котов… А он же ещё и дикий… Ну, даёт… все Дуровы с Филатовыми отдыхают… Повезло нам с тобой, Алмазик, повезло… Зря говорят: от дураков один вред – бывает и польза от них, бывает… Попадись среди этих дуроломов хоть один мало-мальски соображающий – фигу с маслом тебе тогда, Шамилёк, а не мешок с баксами!..
Идиоты, одно слово: «собака, мол, за енотом пошла…» какой, на́ хрен, енот?!.. Ты, боров с капитанскими погонами, что́ ей понюхать дал там, возле калитки, где коробка лежала?.. ено́тову какашку?.. Нет, ментя́ра, сунул ты под нос мальчику моему мешочек банковский, с запахом чего?.. правильно, денег… Кто сказал: «Денежками пахнет, ни с чем не перепутаешь…»? Ты, боров, собственным языком сказал, и через час всего сам о своих же словах забыл, потому что дурак… Не звериный след пёсик почуял, а денежный… По нему и пришёл на эту говняную базу, к этой говняной куче, и вас, идиотов, привёл…
Слава богу, успел я его тормознуть, пока он за конуру не завернул, копать не взялся, а то было бы уже поздно… А так подумают одно из двух – либо я его просто так остановил, чтоб не вымазался зазря, либо чтобы в будку не полез, где тот енотик сидел… А может, он там и сидел?.. Нет, это вряд ли – он же не глухой. Мы-то с майором бежали нормально, не шумели, а эти двое топотали за целую роту…
Да, енот в конуре – это супер… Вот этот вариант, малыш, мы с тобой и возьмём за основу, насчёт зверька в будочке… типа я тебя не пустил, опасаясь за твоё драгоценное здоровье: сцепишься с ним, поранишься, а у него зараза какая-нибудь… сойдёт… Поверит командир?.. Поверит, не поверит – один чёрт не проверит… теперь главное – успеть забрать валюту, пока ворюга-отставник не опомнился… Без ве́лика не успеть… Эх, скутер бы…»
Повторно во двор домика на окраине Шамиль Алмаза не повёл, наблюдал завершающую беседу от машины, шагов с пятнадцати. И, в отличие от толстяка-дурака, наблюдал внимательно. Только дурак мог не заметить, с каким обречённым лицом протягивал отставник руки стоявшему перед ним толстому менту. «Ваша взяла!.. – говорило это лицо, – Виноват!.. Берите, сажайте…» А дурак ничего не заметил, заржал по-дурацки, а на прощание ещё и поблагодарил: «Спасибо за помощь диким зверям в их нелёгкой дикой жизни», и всё. Дурак – он, откуда ни глянь, всегда дурак.
К счастью, не толстый и не совсем тупой майор во двор не пошёл – уже сидел на переднем сиденье, нетерпеливо барабаня пальцами по панели. Алмаз в «зековском» заднем отсеке вконец приуныл. Лежал с обиженной мордой, даже от честно заработанной косточки отказался. Зато шофёр пребывал в нирване: сменил опостылевшие форменные башмаки на пляжные шлёпанцы, подставил натруженные ступни ласковому ветерку и блаженствовал вовсю.
Кинолог предполагает, а начальство располагает. Как ни хотелось проводнику поскорее сплавить питомца и заняться задуманным делом, его великий план, подобно «Титанику» в океане, налетел на ледяной айсберг начальственной воли и в точности повторил судьбу гигантского парохода. Буль-буль, и каюк.
Едва вышел из питомника с одной мыслью: где бы раздобыть велосипед – вслед выглянул дежурный вожатый, позвал к телефону, и все планы пошли прахом. Его вызывал не командир группы и даже не начальник кинологического центра. Явиться надлежало прямиком в областное управление.
«Этого только не хватало!.. неужели придётся переписывать служебку?..» Акт о применении служебной собаки Шамиль уже написал, как положено, в двух экземплярах, в журналах расписался, к акту приложил краткий рапорт, где сухо указал: произошла чисто техническая ошибка, собака взяла след хищника… командир поймёт: ерунда, ничего особенного, впредь он, как и любой опытный проводник, такого не допустит. Однако начальство думало по-иному.
В полковничьем кабинете, кроме самого начальника всей городской милиции, ждали двое майоров, ледяной душ, пара подзатыльников и командировочное предписание. Душем заведовали по очереди сам начальник и майор в гражданке, подзатыльники отвесил главный кинолог, а предписание выдали на выходе из кабинета.
«Служебно-розыскная собака, то бишь твой пёс пяти лет от роду по кличке Алмаз, не просто ошиблась. Она, товарищ младший инспектор, сорвала важнейшее мероприятие, поставив под вопрос престиж всей, можно сказать, службы!.. – сообщили стоящему по стойке «смирно» посреди кабинета проводнику, – А поскольку она, то бишь он, псина, у нас как бы на хорошем счету, если не самый лучший, то её, то бишь его, морду этакую, следует немедленно протестировать на предмет годности к дальнейшей работе!.. Вам понятно?.. А раз понятно, то вот приказ: пса покормить, на поводок, в машину… она, машина, уже ждёт, свою отряжа́ю… и – в региональный кинологический центр, где её, то бишь его, Алмаза твоего, два года учили уму-разуму, да, видать, недоучили!.. С руководством этого самого центра уже всё договорено, вас с ней, то бишь с ним, уже ждут. Всё ясно?.. Выполняйте!»
– Но мне надо к врачу… – осмелился промямлить проводник недоученной ищейки, сам не ожидавший от себя такой дерзости.
На полковника смотреть он не отважился и обращался к главному собачнику, как самому знакомому из всей грозной троицы и потенциально наиболее лояльному.
– Зачем? – раздражённо спросил собачник, – Тоже какого-нибудь говна нанюхался?
– Нет, товарищ майор, ничего я не нанюхался… Клещ у меня, под мышкой… кажется…
– А ну покажи!.. – вдруг скомандовал полковник, резво вскакивая из-за стола, – Раздевайся!
Он надел очки, подвёл внезапно и обильно вспотевшего Шамиля к окну и, морща нос от ядрёного молодецкого амбре, лично осмотрел якобы укушенную лесным злодеем часть тела.
– Херня!.. Родинка там у тебя, а никакой не клещ. По лесу набегался, вот и мерещится… У меня тоже так бывает, после каждой дачной вылазки. Пока сто грамм не приму, не проходит. Налить?..
– Спасибо, товарищ полковник, я не пью.
– Да ну!.. – хором усомнились офицеры, – Совсем?
– Совсем… А может, я лучше на поезде поеду?.. Ночью как раз есть вроде бы… – попытался проводник втиснуться в последнюю шлюпку, – В купе и Алмазу спокойнее будет…
– Нет, на машине быстрее. Езжай, командировка тебе выписана на неделю, по возвращении доложишь о результатах.
Ах, насколько же спокойнее было бы на поезде не Алмазу, а самому Шамилю, особенно если б он успел сделать всё задуманное!.. Ах, как он понимал в эту минуту бедную Катерину, с тоской восклицавшую со сцены: «Отчего люди не летают?.. Я спрашиваю: отчего люди не летают, как птицы?..»
Нет, не летают люди. И не дано ему ни слетать туда, к заросшей грязью и дерьмом конуре, ни промчаться на велосипеде… Шамиль скрепя сердце уселся рядом с водителем полковничьей «Вольво», говорливым старшиной Марком Усе́нко, приказал вольготно устроенному на заднем сиденье Алмазу: «Лежать!» и перестал сдерживаться. Слёзы, горькие слёзы обиды и разочарования покатились из раскосых глаз проводника. Как же ему не хотелось никуда ехать – ведь сто́ит ночи опустить на мир свой чёрный занавес, и денежки, уже практически его, Шамиля, денежки – все сто тысяч долларов!.. – кто-то унесёт, и их никогда, ни за что не вернуть!
– Да не переживай ты так! – по-своему понял горе соседа шофёр, – Подумаешь, облажался пёсик… Спишут, в крайнем случае, так ему же и лучше будет. Здесь гоняют каждый день как проклятого, а там, на цепи – никаких тебе проблем и команд, беготни бестолковой, риска на бандитский нож или вообще на пулю нарваться…
– Ничего ты не понимаешь, Марик, – печально вздохнул некстати командированный кинолог, – Облажался… это не он – это я облажался по самое не хочу… мне самому бы сейчас побегать, для снятия стресса…
Он утёр дурацкие слёзы, и в воспалённом стотысячной иллюзией мозгу мелькнула шальная мысль: «А что, если?.. А вдруг самая распоследняя шлюпка пробитого айсбергом лайнера ещё не спущена на́ воду и в ней найдётся одно-единственное местечко?»
– Слушай, а давай на полчасика туда, в лесок, завернём?.. Ты бы воздухом подышал, расслабился, а я прогулялся, Алмаза потренировал… А?..
– Нет, братан! – дисциплинированный водитель нажал на газ и безжалостно утопил последнюю шлюпку с названием «Надежда», – Мне приказано доставить вас в центр, и точка. Никаких лесочков.
……….
Все тесты «охотник на енотов», как мигом окрестили Алмаза в центре служебного собаководства, прошёл без сучка без задоринки. И здоровье у него было отменное, и все анализы, и всё-всё-всё. «А разве могло быть иначе, – удивлялся про себя Шамиль, – Ведь на енотов охотился не мой мальчик, а идиот-участковый!..»
Днями напролёт он водил пса по ветеринарам и спецплощадкам, а ночами почти не спал, вспоминая набитую деньгами кучу дерьма и скрипя зубами от бессилия.
Неделя пролетела, и тот же Марк на той же машине с ветерком помчал пса-отличника с его проводником в обратный путь. Ехали, болтали о том, о сём…
– Да, кстати, – между делом сообщил старшина, – Тебя ждут не дождутся две новости.
– Одна хорошая, другая плохая?
– Я бы сказал, обе не очень… Но одна, да, похуже.
– Выговор дадут, премию отберут? Нам к этому не привыкать.
– Не угадал.
– Тогда давай, выкладывай. Начинай с той, что похуже.
– Похуже?.. Ладно. В целом ничего страшного, но ты, это… будь готов к разборке, у мужиков на тебя зуб конкретный.
– На меня?!.. За что?
– Вот ты говорил, типа не Алмаз там облажался, а ты сам… говорил?
– Ну, говорил… И что?
– А то!.. Наш майор собачий… то есть ваш, начальник по собачкам, назавтра, после того как я вас сюда отвёз, тоже усомнился.
– Как это – усомнился?.. В чём?
– В Алмазе, или в тебе… кто его знает, он толком не рассказывал… мне, во всяком случае. Только с утра пораньше взял троих парней, с противогазами, и – туда, где вы в говне копались.
– Ни в каком говне мы не копались!
– Не в этом дело. Вы, может, и не копались, – Марк хихикнул, – А они порылись, конкретно.
– И что?.. – холодея от нехорошего предчувствия, спросил Шамиль, – Откопали чего-нибудь?
– Ага, откопали… Хрена лысого они откопали. Короче, съездили… Он-то сам в кучу не полез, издалека руководил, а ребятки потом дня три отмывались!
– А я тут при чём?
– Ты, может, и ни при чём… вот сам им и объяснишь, если успеешь… но это вряд ли.
– Почему – вряд ли?.. Слушай, кончай загадками говорить! Из-за второй новости, что ли?
– Из-за неё… Алмазик твой, насколько я понял, в полном шоколаде?
– Абсолютно.
– А сам ты как?.. Не болеешь?
– Бог миловал… И что?
– Хрен на рождество!.. Ты горы любишь?
– Какие горы?
– Какие у нас ближайшие горы?.. Кавказ, ясен хрен, какие ж ещё?..
– Это смотря по обстоятельствам. Если типа экскурсии или на курорт – люблю, а если…
– Вот и будет тебе, братан, типа экскурсия. Или курорт, вместе с Алмазом твоим. Это, как ты уже догадался, новость хорошая – лично я бы не отказался проехаться.
– Зачем Алмазу на курорт?
– А это тебе полковник расскажет, зачем…
Никаких разборок не произошло, никаких зубов и претензий никто Шамилю не предъявлял – либо успели забыть, либо просто передумали. Усенко оказался кругом прав: по возвращении отличную собаку и её не менее замечательного проводника ждали две новости – одна плохая, а другой, с точки зрения шофёра хорошей, и вовсе бы не слышать. Отличной собаке обе новости были совершенно до лампочки, а вот её замечательному проводнику – отнюдь…
Никакой Америки старшина-водитель не открыл – к первой, плохой новости проводник был уже готов, и дело совсем не в разборках с отравленными енотовым дерьмом сослуживцами. Предчувствие его не обмануло и слёзы пролили́сь не зря – никаких денег на заброшенной базе не было и быть не могло. Ночью, на закате или утром, на рассвете, этот ворюга-прапорюга… как его бишь?.. Васильич?.. Васильич, Палыч, Иваныч – какая разница… не будь дураком, сбегал туда и унёс добычу. Унёс, где-то припрятал и затаился.
Да, к такому ходу событий Шамиль был готов и собирался по этому поводу предпринять определённые шаги – их он тоже продумал до мелочей.
После переподготовки и трудных экзаменов полагается денёк-другой отдохнуть и отличной собаке, и её замечательному проводнику. Этот день или два Алмаз проведёт в своём вольере, полёживая и набираясь сил, а Шамилю расслабляться некогда: ему надобно махнуть в дачный посёлок, взять вороватого отставника за жопу и хорошенько тряхануть. Все деньги отбирать не следует – иначе тот озлобится и донесёт, а половину – это будет по-честному… ну, или по справедливости. А когда денежки будут получены, пересчитаны… они, денежки, как известно, счёт лю́-юбят… пересчитаны и спрятаны в надёжном местечке, например, зарыты где-нибудь на опушке того же лесочка или зашиты в матрац… тогда можно и съездить – хоть на Кавказ, хоть на Урал.
Но подчинённые предполагают, а командиры располагают. Вторая новость оказалась не хорошей, не плохой и не «очень плохой» – она оказалась кошмарной и даже хуже, намного хуже. Времени на «определённые шаги» проводнику не дали. Не дали и честно заслуженного выходного – ни ему, ни собаке. В кабинете начальника областного управления, куда он прибыл для доклада о результатах собачьих тестов, полковник вполуха выслушал, кивнул и отдал новый приказ: его в довесок к Алмазу командируют в Кавказские горы и предгорья. Ни о какой экскурсии и тем более курорте речи быть не может – предстоит серьёзная и ответственная работа. На сборы – час. Отдохнёте в поезде. Выполняйте.
Там, в предгорьях, где гордые и свободолюбивые ичке́ры напохища́ли десятки мирных граждан, попрятали их в пещерах и нашпиговали подходы минами, Алмаз показал себя с самой лучшей стороны. И проводник от него не отставал. Без малого год собака находила и спасала похищенных мужчин, женщин и детей, разыскивала взрывчатку, оружие, наркотики и прочее. Их, собаку и её проводника, хвалили, награждали и фотографировали, о них писали в газетах. И к возвращению на собачьем ошейнике и проводниковом мундире висели медали, а на плечах проводника появились ещё и почти офицерские погоны.
Новенькие погоны с двумя серебристыми звёздочками новоявленному прапорщику вручал заместитель министра внутренних дел, на выходе из актового зала поджидала телевизионная бригада. Герой улыбался, говорил положенные слова, пожимал чьи-то руки, позволял желающим пожать собачью лапу и думал об одном: поскорей бы добраться до прапорщика отставного…
«И что толку мне с этого героизма?.. – уже назавтра после триумфального возвращения думал бывший простой сержант, он же заурядный проводник служебной собаки, а ныне старший инспектор-кинолог, – Жил, не тужил, служил помаленьку, Алмаза водил куда скажут… А теперь, блин…»
А теперь он, согласно утверждённому специальным приказом перечню служебных обязанностей, должен… чего только он не должен!.. Во-первых, непосредственно организовывать, обеспечивать и контролировать выполнение множество всякого разного; во-вторых, постоянно изучать и принимать кучу каких-то мер; в-третьих, ежедневно вести учёт абсолютно всего и что-то там непрерывно совершенствовать; в-четвёртых, выезжать, участвовать, принимать и оказывать…
Когда проводивший вводный инструктаж с новым старшим инспектором майор дошёл до слов: «Следит, подбирает, обобщает и исполняет…» Шамиль пожалел о невозможности сию секунду содрать с себя беспросветные погоны, а заодно уж и заново родиться на свет божий.
Впрочем, один плюс в новой должности всё-таки был: теперь он, при всей занятости и ответственности, мог, ни перед кем не отчитываясь, полноправно распоряжаться несколькими транспортными средствами, чем тут же не преминул воспользоваться. Кликнул собаку, оседлал мотоцикл и поехал к отставнику-ворюге, по совместительству валютному разбойнику, прохиндею и дрессировщику диких енотов.
Ехал, не имея иного плана, кроме твёрдого намерения взять-таки наконец пройдоху за заднее место, сказать пару ласковых, призвать к ответу и так далее… а в итоге сидел и страдал на крылечке явно и давно нежилого дома. Сидел, страдал и плакал, чувствуя себя несправедливо и жестоко обиженным, обманутым и ограбленным. Страдал и горько плакал по рухнувшим мечтам, по уплывшим, фактически украденным у него денежкам, понимая: ничего и никогда уже не вернуть. Он плакал, не стесняясь слёз – ведь их не видел никто, даже сидящий в мотоциклетной коляске Алмаз. Он-то, очень может быть, и видел, да вида не подавал, ведь собаки – не люди.
Собаки – не люди. Окажись на Алмазовом месте десять… да что там десять – сто человек, и девяносто девять из них, независимо от пола и возраста, ни за что не упустили бы возможности лживо посочувствовать, а заодно и позлорадствовать.
«Плачешь?.. – лицемерно вздохнув, положил бы такой псевдо-доброхот руку на вздрагивающее от рыданий плечо с новеньким погоном, – А кто виноват?.. Кто тебя обидел? Уж не сам ли ты себя?.. Кто нарушил все писаные и неписаные приказы и наставления?
Как там сказано, в одном из пунктиков, а?.. «Кинолог должен обращать внимание на демаскиру́ющие признаки, как-то: свежая вскопка, разрыхление, бугры и холмики, излишняя захламлённость, завалы мусора и тому подобное…» Да-а, ты обратил, а как же!.. Твои… хорошо, не твои, а енотовы кака́шки – разве не есть это самое «тому подобное»?
А дальше – как там идёт, в наставлении?.. Все подозрительные места – что?.. Правильно, «…вскрываются, проверяются, повторно обследуются с помощью собаки…» И ещё кое-что должен кинолог: «…умело управлять собакой, постоянно контролировать её работу, своевременно оказывать ей необходимую помощь…» А ты – умело управлял?.. оказал ты помощь Алмазу, нашедшему кучу говна с кучей денег внутри?.. Не-ет, милок, не оказал. Ты его, напротив, удержал, тем самым совершив служебный проступок, а если уж быть честным до конца – не проступок, а самое настоящее преступление… Долларов захотелось, да?.. Понимаю, понимаю…»
«Ну и что?!.. – мысленно возразил Шамиль, – Они же всё равно уже украдены, списаны, так сказать… Там у этих казино и банкиров всё застраховано!.. Им эти сто тысяч баксов – тьфу, плюнуть и растереть, а мне… Я б тогда уволился, в Бугульму вернулся, Кари́не предложение сделал, своё дело завёл… А теперь меня самого обокрали, и не будет ни дела, ни Карины, ни Бугульмы. Эх…»
Он сидел на крылечке и плакал. Мужчинам плакать не к лицу, это так, но сейчас старший инспектор ощущал себя не взрослым мужчиной, героем и борцом с нарушителями закона, а незаслуженно обиженным мальчиком. Слёз его никто не видел, и сочувствовать было некому.