Глава 8
В Испании сейчас позднее утро. У них на девять часов вперед. Мой папа, наверное, пьет травяной чай или делает приветствия Солнцу. «Будь здесь и сейчас», – вот что он, вероятно, сказал бы мне, будь он здесь сейчас. Он частенько это говорит. У него даже есть такая татуировка на левом запястье. Я часто думаю об этой татуировке, хотя, возможно, не закладываю в нее тот же смысл, что и он.
Последние десять лет после их развода я мечтала, чтобы он был рядом, чтобы мы с Джой были для него столь же важны, как паломничество к индейцам или ретриты с аяуаской в перуанских джунглях. И только когда я выпускалась из школы, в моей голове что-то щелкнуло. Я посмотрела на переполненные трибуны, где сидела моя мама в огромной красной шляпе, явно видимой из космоса, на Джой рядом с ней, всю в черном и со скрюченной спиной. И я поняла: он не вернется. Никогда. И даже если вернется, будет уже слишком поздно. Я знаю его по электронным письмам, видеочатам и запоздалым открыткам на день рождения с шокирующими ошибками. Я не видела его лично с моих восьми лет. Я выросла без него. Моя мама, сестра – это все, что у меня есть. И этого достаточно.
Во всяком случае, так я себе говорила.
Но, возможно, это оказалось не такой уж и правдой, потому что сейчас он мне нужен, пусть даже на экране или по телефону. Даже если он будет болтать о том, что Джой называет «тупой американской брехней о самопомощи», типа «будь здесь и сейчас», «наблюдай за своими мыслями, как за листьями, которые несет поток» или «сосредоточься на ритме своего сердца». Я прижимаю ладонь к груди. Меня это не успокаивает.
(Тук. Тук-тук. Живот крутит от этих тук-тук.)
Я никак не могу заснуть. Я выхожу в гостиную. Мама и Джой сидят на диване в халатах – мамин розовый и пушистый, Джой – с леопардовым принтом. Джой говорит тихо, напряженно, и ни одна из них не замечает моего появления, когда я сажусь в кресло рядом.
– Думаю, это была его кровь, – говорит Джой напряженным голосом.
– Ну, теперь ее на тебе нет, – говорит мама.
Джой поворачивается ко мне:
– Я оттерла его кровь со своей шеи.
– Гадость, – говорю я прежде, чем успеваю себя остановиться. – Прости, – тут же поправляюсь я. – То есть мне очень жаль.
Джой выглядит сейчас совсем иначе: никакого темного макияжа, волосы убраны назад, все лицо в веснушках. Она вытирает нос, глаза. Она будто протекающая труба.
– Это был Джошуа Ли, – говорит она мне.
– Я знаю.
– Тот парень из нашей школы.
– Я знаю.
– Мама сказала, что ты сказала… А я и не поняла.
– Да, так сказали в новостях.
Она сказала, что она сказала, что в новостях сказали. На какой же странной карусели мы прокатились.
– Он вошел – просто вошел и сказал: «Какая сука хочет быть первой?» – и начал стрелять, – рассказывает Джой.
– Я услышала выстрелы из соседней кондитерской, – говорю я.
– Я не слышала, чтобы он кричал, – говорит мама. – Я услышала выстрелы, а потом одна из консультанток… я увидела, как она пригнулась, и тогда я тоже спряталась.
– Я подумала: «Серьезно? Я погибну, покупая трусы?» – говорит Джой.
– А я подумала: «Не надо было браться за эту дурацкую работу», – говорит мама. – Потому что, если бы не этот тупой дресс-код…
– Ты думала об этом? – спрашиваю я.
– Это промелькнуло у меня в голове, наряду со многими другими вещами, – говорит мама. – Но главное, о чем я думала, это: «Пожалуйста, хоть бы нас не убили, пожалуйста, хоть бы не конец».
– Я помню, думала: «Я столько лет видела эти истории в новостях, и вот я здесь, это происходит со мной», – говорит Джой.
О чем бы я думала, находясь там, в метре от агрессивного человека с автоматом? Какие бы мысли мелькали в моей голове? А вместо этого я оказалась на шаг снаружи, лежала, закрыв глаза, дрожа от страха и думая только о маме и сестре.
Они не сказали, что думали обо мне.
Какая же я эгоистка, если у меня вообще возникла эта мысль.
– Я услышала выстрелы и не знала, бежать ли мне туда, – говорю я. – Я упала на землю и замерла. Зажмурилась.
– Джошуа Ли, – говорит Джой. – Это из средней школы? Кто он вообще такой?
– Помнишь парня, которого отстранили от занятий за то, что поджег мусорный бак? – напоминаю я ей.
– Может быть, – говорит она.
Я вижу, что она не помнит.
– Но… почему он? – спрашивает мама. – Думаешь, у него была какая-то причина нацелиться на тебя, Джой?
– Я с ним никогда не общалась. Я даже не узнала его, – говорит она.
– Он крикнул: «Вы, суки», – как будто у него была какая-то определенная цель, – говорит мама.
– Реально. Как будто он на нас злился, – говорит Джой.
– Мне кажется, что сейчас мы вряд ли поймем почему, – говорю я.
– Конечно нет, – говорит мама. – Но что мешает нам попытаться?
Мама встает и ставит пластинку: Блоссом Дири, старую белокожую джазовую певицу с тонким голоском. Мама приносит хрустальный графин с бурбоном и три бокала и садится рядом с Джой на диван. Она никогда не доставала ни бурбон, ни три бокала. Она и пьет-то редко, только по особым случаям: повышение на работе, выпускной, когда мы выиграли дело против нашего арендодателя прошлой осенью. И никогда не наливала нам. Она ставит бокалы на кофейный столик, три стука. Вздергивает одну бровь, три плеска. Мы поднимаем стаканы высоко в воздух и мгновение молчим.
– За жизнь, – наконец говорит мама.
– За жизнь, – повторяем мы.
Мы чокаемся. Мы пьем. Жжет. Слава богу, что жжет.
