Глава 8. Ингеборга
Марен вывела Ингеборгу из леса в дикую тундру с другой стороны. Еще никогда в жизни Ингеборга не отходила так далеко от родной деревни.
– Куда мы идем? – спросила она и ускорила шаг, стараясь не отставать от Марен.
– Хочу тебе кое-что показать.
Снег уже почти растаял, земля размякла и превратилась в тяжелые комья, налипавшие на сапоги Ингеборги. Наконец они остановились, и Марен приложила палец к губам, призывая к молчанию. Она крадучись шагнула вперед, стараясь ступать как можно тише. Ингеборга тихонечко двинулась следом.
Под выступом скалы перед ними, в гнезде, выстланном мхом, сидел белый заяц. Его длинные уши были напряжены, нос встревоженно подергивался, но заяц не убегал.
– Это та самая зайчиха, которую ты собиралась съесть, – прошептала Марен. – Она беременна.
Ингеборга пожала плечами. Но в глубине души она была рада, что не убила зверушку.
– Дней через двадцать она родит восемь зайчат, – сказала Марен, обернувшись к Ингеборге. – Ты знаешь, что зайчата рождаются с открытыми глазами?
Ингеборга покачала головой. Она смотрела на белую зайчиху, и та тоже смотрела прямо на нее. Почему она не испугалась?
– Когда мама-зайчиха уйдет кормиться, я присмотрю за ее малышами. – Марен взяла Ингеборгу за руку и повела прочь. – Давай оставим ее в покое, – прошептала она.
В Марен все было странным, удивительным и тревожным. Ее трепетная забота о диких животных. То, как спокойно, без тени стеснения она взяла Ингеборгу за руку. Когда они уже подходили к лесу, Марен остановилась и растерла ладонями окоченевшие пальцы Ингеборги.
– У тебя очень холодные руки, – сказала она. – Но глаза теплые. – Марен улыбнулась. – Светло-карие, мягкие, как у зайчихи.
Ингеборга резко вырвалась. Она не любила, когда ее называют мягкой.
– Мне надо домой, – сердито проговорила она. – Вот только приду я с пустыми руками, и нам будет нечего есть.
– Вовсе нет, – улыбнулась Марен. – Я дам тебе масла и молока. У нас его много.
Ингеборга не хотела ничего брать у Марен, но с другой стороны, именно из-за нее ее охота окончилась неудачей.
– Ты Ингеборга Иверсдоттер, да? Моя тетя – двоюродная сестра твоей мамы. – Марен шагала быстро, поэтому Ингеборге приходилось почти бежать, чтобы не отставать. – Сперва я приняла тебя за мальчишку. Ты и одета как парень. Но для мальчишки ты слишком красивая.
Ингеборга почувствовала, что краснеет. Ее пугали манеры Марен. Слишком дерзкие, даже предосудительные. Наверное, это из-за того, что она дочка ведьмы.
Да, дочка ведьмы. Ингеборга сразу же вспомнила, что ведьмы погубили ее брата.
– Я ничего у тебя не возьму… – проговорила она.
Марен резко обернулась к ней и вызывающе подбоченилась:
– Почему не возьмешь?
– Моя мать говорит, что твоя мать была ведьмой.
– Да, это правда, – ответила Марен, к вящему изумлению Ингеборги.
– Она говорит, твоя мать утопила моего брата Акселя.
– А вот это неправда! – горячо возразила Марен. – Она никогда бы не стала вредить рыбакам. Ее собственный муж утонул в море! Моя мать никогда бы не причинила вреда кому-то из нас. Наоборот, она пыталась нас защитить от купцов и их жадности.
Ингеборга закусила губу, не решаясь посмотреть Марен в глаза.
– Тогда что она сделала, если ее объявили ведьмой?
– Губернатор Финнмарка боялся ее, потому что она дружила с саамами, – сказала Марен и снова накрыла холодную руку Ингеборги своей теплой ладонью.
– Пастор Якобсен говорит, что саамы поют хвалы дьяволу, – нахмурилась Ингеборга. – Что они нехристи и безбожники.
– Он так говорит от невежества и от страха, – возразила Марен. – У саамов свои пути. Они знают север, как нам не узнать никогда. Где мы голодаем, они благоденствуют. – Глаза Марен переливались всеми цветами арктических океанов: зеленым, и серым, и даже вкраплениями ледяной синевы. – Моя мать и саамка по имени Элли были подругами, но они никогда не служили злу.
Под пристальным взглядом Марен Ингеборге стало не по себе, но она ей поверила. Она не могла объяснить почему, но в Марен было что-то, притягивающее к себе. Что-то такое, от чего пересыхало во рту, а внутри все трепетало.
Когда Ингеборга вернулась домой, там не было никого. Но она слышала голос матери, которая вместе с другими соседками чинила рыбацкие сети в доме у вдовы Крёг. Мужчины уже вернулись с зимней рыбалки, и теперь надо было чинить лодки и сети, чтобы заранее подготовиться к осени, когда рыбаки снова отправятся в море, на юг за треской.
Ингеборга раздула тлеющие угольки в печке, подбросила торфа в огонь и сварила кашу, добавив в воду чуть-чуть молока, которое ей дала Марен. Она не стала есть сразу, решила дождаться матери и сестры.
Потом она взяла ведро и пошла за водой.
День близился к вечеру, на улице уже смеркалось. Опустив ведро в колодец, Ингеборга подняла голову и увидела Генриха Браше, который шел по тропинке, спускаясь по склону холма от своего богатого дома. Рядом с ним шагала Кирстен с овечкой Захарией в руках. Генрих положил руку ей на голову. Если бы не разница в их одеяниях – Генрих был в роскошном зеленом камзоле и большой черной шляпе, а Кирстен в старом шерстяном платье, доставшемся от Ингеборги, – они могли бы сойти за отца и дочь.
Ингеборга быстро подняла ведро. Ей надо было успеть позвать мать, пока никто ничего не увидел, но было уже поздно. Как назло, именно в эту минуту женщины вышли из дома вдовы Крёг и вынесли наружу только что починенную сеть.
Когда мать Ингеборги увидела Генриха Браше, она сразу же убрала волосы под чепец и оправила юбку. Ингеборга подняла тяжелое ведро и понесла его в дом, чтобы подойти к порогу одновременно с купеческим сыном.
– Добрый день, фру Сигвальдсдоттер. Я нашел эту малышку на дальних болотах, – сказал Генрих, погладив Кирстен по голове.
Другие женщины поспешно разошлись по домам. Никто не остался снаружи, никому не хотелось, чтобы их увидели за разговором с купеческим сыном, который к тому же мог поинтересоваться, не собираются ли их мужья отдавать долг. Но Ингеборга не сомневалась, что все соседки – все как одна – смотрят на них через щели в дерновых стенах. Следят, будто ястребы. Их мысли роятся, будто черные мухи.
– Что тебя понесло на болота, Кирстен? – укоризненно проговорила мать. – Ты же знаешь, как там опасно.
Ингеборга прекрасно знала, что, если бы рядом не было Генриха, мать отвесила бы младшей дочери знатную оплеуху.
– Я потеряла Захарию, – призналась Кирстен и сгорбилась в ожидании материнского гнева. Но мать отвлек Генрих Браше.
– Я могу к вам зайти на минутку, фру Сигвальдсдоттер?
Мать Ингеборги слабо кивнула и покраснела.
– Надо поговорить насчет долга вашего покойного мужа, – пояснил Генрих Браше.
– Да, конечно, – ответила мать и покраснела еще гуще. – Девочки, вы подождите снаружи.
Ингеборга поставила ведро на землю и стала ждать, пристально глядя на дверь, закрывшуюся за матерью и Генрихом.
Вдова Крёг вышла из своего дома и, ковыляя, направилась к ней.
– О чем только думает твоя мать? – прошептала она Ингеборге. – Я все слышу. Она играет с огнем.
– А что она может сделать? Он купеческий сын, – ответила Ингеборга, пытаясь защитить мать.
– Я хочу, чтобы он стал моим новым папой, – внезапно проговорила Кирстен.
– Тише, – шикнула на нее Ингеборга. – Он женат. У него есть свои дети.
– О том и речь. – Вдова Крёг печально качнула головой. – Твоя мать подвергает опасности всю деревню. Вот наступит зима, и увидишь. Я-то все уже видела. И боюсь, как бы история не повторилась.
– Что за история? – спросила Ингеборга, хотя ей совсем не хотелось услышать ответ.
– Маретта Андерсдоттер, известная также как Лирен Песчанка, околдовала губернатора Финнмарка и искушала его на греховные помыслы. Ее распущенность призвала дьявола, и тот не замедлил прийти.
Из дома донесся смех матери. Но это был неестественный, деланый смех.
Вдова Крёг покачала головой.
– Храни нас, Господи, от происков дьявола, голода, бурь и болезней. – Она истово перекрестилась. – И скажи Сигри, что ей надо поостеречься, а то и ее обвинят в колдовстве, как Маретту Андерсдоттер!
Вдова Крёг побрела к своему дому, тяжело опираясь на клюку.
Колдовство. От этого слова Ингеборга почти задохнулась от ужаса. Она зажмурилась и замерла, стоя у полного ведра колодезной воды. Из-за плотно закрытой двери все еще слышался смех ее матери. Он разносился звенящим эхом по безмолвному двору. Высокий, пронзительный, как крик чайки. Наверняка жена Генриха Браше слышала этот смех в своем большом доме на вершине холма. Наверняка его слышал и губернатор в крепости на Вардё. Наверняка его было слышно даже в глубоких пещерах под горой Домен.
Князь тьмы слышал смех ее матери. Дьявол ждал своего часа, и его черные злые глаза полыхали алым огнем.