Глава 7. Анна
Я держалась за свою веру, но это было непросто. В моем новом жилище – у меня не поворачивается язык называть домом этот унылый барак! – слишком темно. Хотя с приходом весны световой день здесь, на севере, длится долго, в промозглых стенах этого убогого каменного обиталища мрак царит постоянно. Мое сердце сжимается каждый раз, когда я вспоминаю свой просторный и светлый дом в Бергене и все те удобства, которыми я пользовалась не задумываясь и принимала как должное.
К тому же, как сообщила мне Хельвиг, последний обитатель моей нынешней тюрьмы – ссыльный священник из Ругаланна – умер буквально неделю назад на той же самой кровати, где теперь предстояло спать мне.
Тем не менее в первый мой вечер на Вардё я так сильно устала после трудной дороги, что могла бы уснуть на земляном полу у чадящего очага. Однако Хельвиг увела меня в мрачную спальню.
Кровать с потрепанным пологом и покрывалами из зловонных звериных шкур казалась реликтом древних времен.
– Это свежее постельное белье? – спросила я у Хельвиг, памятуя о старом священнике, умершем на этом ложе.
– Конечно свежее, – обиженно проговорила она. – Энгельберт под конец стал ходить под себя. – Она сморщила нос. – Мне пришлось все вычищать и менять постель.
Глядя на ее грязные руки и сероватый передник, я усомнилась в ее усердии. Запах, стоявший в спальне, напоминал смрадный дух в некоторых домах, где люди умирали от чумы. В бледном свете свечи, что держала в руках горничная, я разглядела в стене небольшое окошко, занавешенное лоскутом странной плотной материи, похожей на рыбью кожу. Я подошла к окну и приподняла занавеску.
– Там, на полке, есть палка, чтобы ее подпереть, – сказала Хельвиг, но не предложила помочь.
Я осторожно подперла заслонку палкой, и в комнату хлынул живительный свежий воздух.
– Будет холодно, – предупредила меня Хельвиг. – Лучше закройте.
Пламя ее свечи трепетало на ледяном сквозняке.
Но под лившимся в комнату светом полной луны я воспрянула духом. Только теперь я заметила большой сундук в углу спальни и задохнулась от радостного потрясения.
– Что это? Откуда? – спросила я, указав на сундук дрожащим пальцем.
– Его привезли на санях перед последней бурей. – Хельвиг понизила голос до хриплого шепота: – Я думаю, это от короля!
Я опустилась на колени и открыла сундук. Мои руки тряслись в предвкушении. Сверху лежало сложенное письмо со сломанной печатью. Письмо с указаниями губернатору Финнмарка, что я должна получить все содержимое данного сундука в целости и сохранности. Внизу стояла твоя королевская подпись. Отложив письмо в сторону, прямо на потрескавшиеся половицы, я принялась разбирать твои дары. Хельвиг с благоговением наблюдала за мной. Я уверена, что она никогда в жизни не видели таких роскошных вещей.
Ты прислал мне белоснежное белье, накрахмаленное до хруста: три чепца, несколько нижних юбок – одна с большими карманами, – три воротничка со шнуровкой, две ночные рубашки и три сорочки с высоким стоячим воротником, чтобы надевать их под атласные платья, которых было два: одно голубое под цвет моих глаз и одно черное для торжественных случаев. И это было еще не все! В сундуке я нашла теплый корсет из буклированной красной шерсти, темно-синий кушак и нарядный корсаж, украшенный черными розами на золотом фоне. Меховую муфту, меховую накидку и шляпу со страусиным пером. Пару домашних туфель из золотой парчи и пару выходных туфель, темно-синего цвета с черными шелковыми розами. И еще – башмаки на деревянной подошве, грубые, но наиболее полезные в моем положении.
Помимо одежды в сундуке обнаружилось маленькое ручное зеркальце, инкрустированное перламутром, пузырек с розовой водой и флакончик розового масла, который я сразу открыла и поднесла к носу, чтобы перебить зловоние, царившее в спальне. В самом низу стоял деревянный ларец, наполненный свежими лимонами, а рядом с ним лежала завернутая в бумагу сахарная голова, нисколько не раскрошившаяся в дороге.
Каждый раз, запуская руки в сундук, я находила все больше и больше сокровищ: флягу с женевером, пакетик засахаренного миндаля, две книги в дополнение к моей потрепанной Библии и Новому Завету в переводе Педерсена: «Демонология» короля Якова и новейший труд Расмуса и Томаса Бартолинов, датских врачей, которыми я восхищалась.
Твой выбор книг показался мне противоречивым, поскольку одна из них представляет собою теологические рассуждения о классификации демонов и видов колдовства, а вторая – научный трактат. «De nivis usu medico observationes variae». Различные наблюдения о медицинском использовании снега. Или ты просто хотел надо мной подшутить? В моей новой обители будет достаточно снега, да и ведьм тоже в избытке.
Последний предмет в сундуке был жестокой насмешкой, не так ли? Я взяла в руки свиток пергамента – плотного, кремового, наивысшего качества. Однако ты не прислал ни чернил, ни пера, мой король. В глубине души я понимала, что их отсутствие отнюдь не случайно.
Я совсем растерялась, не понимая, что означают твои дары. Может быть, это был знак, что меня скоро помилуют? Или же, наоборот, твой последний прощальный подарок? Может быть, ты действительно надо мной насмехался, подарив мне красивые наряды, которые мне просто некуда надевать в этом проклятом месте моего изгнания, и пергамент, на котором я не смогу ничего написать? Я боялась, что эта последняя догадка была самой верной, потому что ты сильно переменился, как я обнаружила, когда мы с тобой виделись в последний раз. Наверное, так всегда и бывает, когда принц становится королем: он отрекается от сострадания ради власти; теперь он стоит выше всех и не желает выслушивать жалобы простых смертных.
Я взяла с собой в ссылку только платье, которое было на мне, мамин жемчуг, зашитый в подол для сохранности, и свой аптекарский сундучок, без которого никогда не уезжала из дома. Как же я была рада, что взяла его в Копенгаген, ведь я не могла даже предположить, что не вернусь домой в Берген.
Моя радость от твоих нежданных даров быстро сменилась горестными размышлениями. Мне вдруг подумалось, что ты прислал мне сундук, полный всего, что я так любила, из-за чувства вины, и теперь, успокоив свою совесть, постараешься и вовсе забыть о моем существовании.
Вонь, стоявшая в комнате, была невыносимой. Я опять поднесла к носу флакончик с розовым маслом, вдохнула поглубже и открыла свой аптекарский сундучок. Его содержимое всегда действовало на меня успокаивающе.
Я вынула из сундучка пучок сушеного розмарина из моего бергенского сада.
Хельвиг с подозрением покосилась на травы, но ничего не сказала.
– Дай мне свечу, – велела я.
Я подожгла розмарин и прошлась с ним по комнате, чтобы окурить ее всю ароматным дымком. Хельвиг настороженно за мной наблюдала.
– Лучше бы Локхарту об этом не знать, – сказала она, покачав головой. – Он решит, что это колдовство.
– И будет не прав, – ответила я. – Я не раз использовала эти травы, когда очищала дома больных чумой.
При слове «чума» Хельвиг встревожилась еще пуще. Она поставила свечу на маленький столик у кровати.
– Я буду рядом, в соседней комнате, – сказала она и поспешно ушла.
Я ждала, что меня пригласят в губернаторский дом для знакомства, но прошла целая неделя, а губернатор не спешил слать приглашение. Меня оскорбляла его неучтивость, но одиночество тоже тяготило. Всю неделю я не общалась ни с кем, кроме Хельвиг, простой служанки, которую мне каждый раз приходилось упрашивать, чтобы она присоединилась ко мне в ежедневной молитве, и с которой мне было не о чем поговорить.
Весна вступала в свои права, долгие часы темноты сокращались, и светать начинало уже в середине ночи. Когда снег растаял, все вокруг сделалось тусклым и серым. Каждое утро я поднимала заслонку на окне своей спальни и смотрела на размокшую грязь в тех местах, где еще недавно лежал плотный снег. С наступлением весны на Вардё непрестанно шел дождь. Я просыпалась при блеклом унылом свете, не становившемся ярче на протяжении всего дня. Я поняла, что скучаю по чистому белому снегу и ясному небу в россыпи звезд, каким оно было в ночь моего приезда.
Прожив столько лет в Бергене, я привыкла к дождю. В городе дождь мне даже нравился: нравилось смотреть на мокрые булыжные мостовые, мерцающие в сребристом от влаги свете, нравилось сидеть у камина и слушать, как капли барабанят по крыше. Шум льющейся воды придавал дому уют. Но здесь, на севере, дождь был суровым и ожесточенным. В нем не было никакой красоты.
Я могла бы погрузиться в беспросветную меланхолию и потерять всякую надежду, как это, возможно, произошло с тем старым священником, умершим в моей постели, но это совсем не мой путь. Ты знаешь сам: я упряма, как горная коза, – и я составила распорядок на каждый день, назначив себе обязательные занятия.
Каждое утро я начинала с молитвы, как и пристало набожной христианке. Большую часть своей жизни я просила Господа услышать мои смиренные жалобы, и у меня хорошо получалось молиться, но теперь, стоит мне сцепить руки в замок, у меня в голове начинают роиться вопросы, отвлекая от благочестивых молений.
Мне хотелось бы узнать у тебя, Фредерик, каково тебе быть королем, абсолютным монархом по воле Божьей. Слышит ли добрый Господь каждую из твоих королевских молитв?
И все же в нашу последнюю встречу я не сумела разглядеть твою божественную природу, потому что ты сжимал губы в тонкую линию, а твои глаза были темными и жестокими. Я вспоминаю твой сумрачный холодный взгляд и не понимаю, отчего же ты смотрел на меня вот так, и твой образ преследует меня, когда я молюсь, и мне приходится крепко зажмуривать глаза и петь псалмы во весь голос, чтобы прогнать его из головы.
После молитвы я читала Хельвиг отрывки из Библии. Я хорошо читаю вслух, и мне самой было в радость заняться образованием этой девочки.
Моя служанка была в восторге от полчищ саранчи в Книге Исхода, ей пришелся по вкусу суровый, не знающий милосердия Бог из Ветхого Завета, а я находила себе утешение в историях об Иисусе Христе, сыне Божьем. Сорок дней и сорок ночей он бродил по пустыне, но, боюсь, мое собственное изгнание продлится гораздо дольше.
Когда церковный колокол отбивал полдень, мы ели похлебку и пили эль. На десерт я съедала ломтик лимона, посыпанный сахаром.
Когда Хельвиг впервые увидела, как я ем лимон, она удивленно уставилась на меня.
– Что это такое?
– Лимон.
– А это что, сахар? – с благоговением прошептала она и облизнула губы.
– Это для утонченного вкуса, – сказала я, повернувшись к ней спиной.
Я не дала ей ни кусочка, потому что эти лимоны и сахар так же дороги мне, как и жемчуг, зашитый в подол моего платья.
После молитв и чтения Библии я садилась за книги, которые ты мне прислал.
Я уже читала «Демонологию» короля Якова. Я знаю, что эта книга была написана еще до моего рождения, и я согласна далеко не со всеми предложенными в ней методами. Король Яков утверждает, что ведьму надо пытать, чтобы добиться от нее правды, но я сама не одобряю такой подход, варварский и беззаконный в наше просвещенное время.
Закончив чтение, я занималась ревизией содержимого аптекарского сундучка и каждый раз тяжко вздыхала, глядя на свои запасы лекарственных трав. Как мне их пополнять в этом холодном бесплодном краю?
Иногда я ходила в прачечную вместе с Хельвиг и наблюдала, как она стирает мое постельное белье, натирая его березовым щелоком. Я вдыхала горячий пар, наслаждаясь теплом от нагретой воды, и посыпала белье сушеной лавандой из своих запасов.
Каждый день, ближе к вечеру, я совершала прогулку по крепостному двору, независимо от погоды. В сильный дождь я надевала плащ и ступала по размокшей грязи в своих новых башмаках на высокой деревянной подошве. Сравнивая это место с твоим столичным дворцом и его обширными территориями, я понимала, что сей мрачный анклав твоей власти в крайних северных пределах твоих владений вряд ли можно назвать собственно крепостью. Я считала шаги от моего тюремного барака до прачечной и солдатской казармы. До сторожки у наглухо закрытых ворот. До замка, где жил губернатор. Окна в замке были сделаны из стекла, но в них никогда не было света, разве что в одном или двух иногда пробивался слабый огонек. Время от времени я видела стражников у ворот, но их было так мало… Весь гарнизон крепости Вардёхюс состоял из шести солдат, призванных сражаться со злом на студеном севере.
Последним зданием, мимо которого я проходила, завершая свой круг по двору, была ведьмина яма. От хибарки падала длинная густая тень – или мне так казалось под серым дождем, – и от одного только вида этой мрачной постройки без окон у меня пересыхало во рту, а сердце сжималось. Но не от страха, а от предвкушения.
Сейчас ведьмина яма пустует, но я знаю, что пустовать ей осталось недолго.