5
Мы с Джесси познакомились, когда нам обоим было четырнадцать лет. В середине третьей четверти в восьмом классе наша классная руководительница попросила меня показать школу новому ученику. Мне часто давали подобные поручения: опекать новеньких, собирать листочки с контрольными и относить их на учительский стол, читать вслух всему классу, если учителю надо куда-нибудь выйти посреди урока.
Новенький мальчик (это был Джесси) стоял, привалившись плечом к дверной раме, и ждал меня. Он уже тогда был высоким, но долговязым, худым и нескладным, как это часто бывает с подростками, чьи тела еще не сформировались до конца, а они сами пока не освоились в новом теле, которое резко вытянулось в длину чуть ли не за одну ночь. Я знаю, что это такое. Мой скачок роста случился еще в пятом классе. В последние годы в начальной школе я была самой высокой девочкой во всей параллели, чувствовала себя каланчой, выставленной напоказ, старалась соответствовать ожиданиям тренера нетбольной команды, считавшим, что из меня выйдет отличный вратарь, слегка сгибала колени на всех групповых фотографиях и делала вид, что мне все равно, когда у меня с изумлением спрашивали, точно ли я младшая сестра Лорен.
Я провела Джесси по школе. Он сказал мне, что раньше жил с мамой, а теперь переехал к отцу, но сказал таким тоном, что сразу стало понятно: лишних вопросов лучше не задавать. Поэтому я сразу сменила тему и рассказала о своем рейтинге учителей – от самых хороших до тех, кто может позволить себе откровенно женоненавистнические замечания.
Недели через две-три нас поставили в пару для совместного проекта по английскому языку. Надо было сочинить рассказ с дополнительным творческим элементом. Мы с Джесси весь урок обсуждали идеи, а в школьном автобусе по дороге домой он сел рядом со мной, как будто так и надо. Как будто мы с ним сидели вместе всегда. Обычно в автобусе Джесси садился с мальчишками в задних рядах, так что все обратили внимание, когда он перебрался ко мне ближе к центру салона.
Он предложил вместе придумать сюжет, а потом «ты напишешь рассказ, а я его проиллюстрирую картой».
Джесси показал блокнот со своими эскизами: домами, замками, башнями. Глядя на его рисунки с четкими линиями, тонкой штриховкой и кучей деталей, я очень живо представила фантастический мир, который мы создавали. У меня зачесались руки, забурлило в животе, а во рту появился особый привкус, как бывало всегда, когда мне не терпелось засесть за историю.
Сколько я себя помню, я всегда сочиняла истории. С самого раннего детства. У мамы и бабушки сохранилась целая стопка рукописных брошюрок с рассказами, сочиненными мною в семь, восемь и девять лет. В основном это были истории о животных, по большей части – о лошадях, и особенно – о гнедом пони по имени Звездочка, которого я пыталась воплотить в реальность силой мысли. Когда я стала старше, я перешла к более серьезным рассказам, самодовольно считая их «настоящими литературными произведениями», и вовсю строила планы будущих романов. Когда папа уехал в Перт, а Лорен вечно гуляла с подругами и ее почти никогда не было дома, я проводила все выходные за письменным столом. Мне нравилось сочинять и записывать истории, я ощущала нутром, что у меня хорошо получается, но, несмотря на эту уверенность, я стеснялась показывать посторонним свои работы. Это был мой личный, сокровенный триумф, слишком хрупкий, чтобы доверять его другим.
Но обсуждение истории с Джесси придало мне уверенности. Когда я показала ему начало рассказа, который писала для нашего задания, он произнес с искренним восхищением в голосе: «Ты и вправду хороший писатель». Эти слова меня окрылили. Я поверила, что действительно что-то значу. Его карта мира, который мы создали вместе, была потрясающей, очень красивой и очень подробной. За это задание мы получили пятерку с плюсом. Карту учитель повесил на классную доску объявлений, чтобы все ей любовались. Джесси сгорал от стыда, а я была на седьмом небе.
После этого мы с ним всегда садились за одну парту на уроках английского. В автобусе по дороге домой он иногда дожидался, когда выйдут Фрэнсис и Лакшми – мои самые близкие школьные подружки, с которыми я обычно общалась, – и пересаживался на сиденье рядом со мной, и последние пятнадцать минут пути мы тоже ехали вместе. В школе мы улыбались друг другу при встрече. Мы постоянно переписывались, шутили, делились случайными мыслями, пересылали друг другу мемы и интересные ссылки. Пару раз мы гуляли с его собакой. Мы не скрывали нашу дружбу, но она все равно ощущалась как маленький пузырек тайного счастья. На уроках английского я смотрела на нашу карту, висевшую на стене, и улыбалась.
Лорен дразнила меня, что мне нравится Джесси, и я возмущенно кричала, что нет, но втайне все-таки призадумалась. Механика влюбленности – желание, всплески эмоций, возбуждение – была мне еще неизвестна, а все неизвестное пугает. Лорен впервые поцеловалась с мальчиком в одиннадцать лет, а к шестнадцати годам успела сменить трех бойфрендов. Мне было четырнадцать, я еще ни с кем не целовалась, и вряд ли мне что-то такое светило в ближайшем будущем. Лорен была той сестрой, кто целуется с мальчиками, я – той, кто читает об этом в дневнике у сестры. Нравился ли мне Джесси не как друг, а как парень? Как понять, где просто дружба, а где нечто большее? В меня еще никто не влюблялся, я не знала, как это бывает. У меня не было исходных данных. Мне нужен был список всех «за» и «против», серия вдумчивых аналитических роликов на YouTube, анкета на двадцать страниц, подробное письменное руководство и личный инструктор по романтическим отношениям – вот тогда я бы смогла разобраться.
Чувства меня пугали. Это я знала.
Однажды в ноябре Гретель Моруэлл пригласила весь класс на свой четырнадцатый день рождения. Она жила в большом доме на участке площадью в пять акров. Ее родители не оставили молодежь без присмотра, но почти весь вечер просидели у себя наверху, так что гости – около полусотни подростков – разбрелись по всему дому и саду. Во дворе разожгли костер, и Гретель выставила колонки в окно, чтобы музыка была слышна и снаружи. На столе в кухне стояли бессчетные коробки с пиццей, и до десяти вечера нам дали полную свободу действий.
Это была моя первая настоящая вечеринка, не ночевка с тремя-четырьмя подружками у кого-нибудь дома, и я пошла больше из любопытства. Я знала всех приглашенных, но сама атмосфера была словно заряжена электричеством – от волнующей возможности оказаться в компании одноклассников поздним вечером, за пределами школы. Я бродила по дому, переходила от одной группы к другой, а потом как-то вдруг получилось, что мы с Джесси сидим на диване и больше в комнате никого нет. Мы немного поболтали о пустяках, и, когда в разговоре возникла пауза, я повернулась к нему, собираясь сказать, что мне нравится песня, игравшая в динамиках (Sign of the Times Гарри Стайлза: она вышла полгода назад, но я, как одержимая, все еще слушала ее каждый вечер). Джесси тоже повернулся ко мне, наши взгляды встретились, и он придвинулся еще ближе. Я даже не сразу поняла, что он хотел меня поцеловать. Меня хотели поцеловать. Я села прямее, взволнованная, смущенная и готовая к тому, что сейчас моя жизнь изменится навсегда.
Это был по всем меркам не лучший из поцелуев. Собственно, и поцелуем его можно было назвать только с очень большой натяжкой. Джесси наклонился ко мне слишком быстро, потом нерешительно замер, но тут же справился со смущением и продолжал наклоняться, и я тоже подалась ему навстречу, так что мы чуть не столкнулись лбами. Наши губы неловко соприкоснулись, и мы оба как-то странно вывернули шеи. Я вдруг поняла, что совершенно не представляю, что надо делать, когда целуешься. Я неуклюже держала руку на весу и не решалась ее опустить. Боялась, вдруг я ее положу куда-нибудь не туда.
Но все равно. Мой первый поцелуй. С симпатичным мальчиком. Под мою самую любимую песню. В четырнадцать лет о таком можно только мечтать.
Через пару секунд мы оторвались друг от друга. Я моргнула и посмотрела на него. Мне хотелось, чтобы он поцеловал меня снова, но медленнее, чтобы я что-то скорректировала в своих действиях или хотя бы решила, что мне делать со своей рукой. Я начала наклоняться к нему, но испугалась, что выгляжу слишком уж нетерпеливой, и резко отпрянула именно в тот момент, когда он сам подался мне навстречу. Он густо покраснел и что-то пробормотал, но так тихо, что я не расслышала ни единого слова.
Нас прервал чей-то смех. Я обернулась к двери. На пороге стояла Гретель в компании нескольких мальчишек из нашего класса.
– Чем вы тут занимаетесь? – спросила Гретель. В ее голосе слышались одновременно волнение и угроза. – Джесси, тебе нравится Брук?
Ее изумленный тон явно предполагал, что, с ее точки зрения, я не могу нравиться мальчикам. По крайней мере, таким симпатичным, как Джесси.
Джесси покраснел еще гуще и поднялся с дивана, даже не взглянув на меня. Собственно, это уже была первая подсказка, что будет дальше. Он посмотрел на Гретель, на мальчишек, маячивших у нее за спиной, рассмеялся, тряхнул головой и сказал:
– Блин, да с чего бы мне нравилась Брук? Вот уж нет.
Я потрясенно уставилась на него.
– Без обид, – сказал он, обернувшись ко мне, и демонстративно вытер рот рукой. У него в глазах застыло отчаяние, на лбу выступил пот. У меня пересохло во рту. Я не знала, что делать и что говорить. Внутри меня образовалась какая-то гулкая пустота. Это была настоящая эмоциональная травма. Когда тебя поцеловали и публично отвергли за считаные минуты, пока играла песня Гарри Стайлза.
– Как-то ты жестко, – заметил один из мальчишек, обращаясь к Джесси. – Она все-таки не настолько плоха.
Но они уже заговорили совсем о другом, кто-то сказал, что ему не нравится эта песня, и Гретель взяла телефон, чтобы ее выключить. Джесси подошел, встал с ней рядом, помогая выбрать другую песню, причем наклонился так близко к ней, что они почти соприкасались головами, а я осталась сидеть на диване одна.
Дрожащей рукой я вытащила из кармана телефон и набрала сообщение маме, что уже можно меня забирать. Ехать ей было примерно полчаса, может быть, даже дольше, но я всерьез собиралась дождаться ее в темноте у дороги, где, по моим самым скромным подсчетам, риск стать жертвой убийства составлял не меньше пятидесяти процентов, но все равно это было гораздо лучше, чем оставаться в доме. Впрочем, мне не пришлось ждать у дороги. Мама Гретель спустилась вниз за добавкой вина, увидела, как я сижу в одиночестве на диване, бледная и трясущаяся нервной дрожью, и увела меня с собой наверх, где усадила смотреть «Убийства в Мидсомере» вместе с ней и ее мужем. Так я и продержалась до той минуты, пока за мной не приехала мама.
Утром в понедельник я сделала вид, что не замечаю Джесси в автобусе. Я думала, он напишет на выходных, но от него не пришло ни единого сообщения. Я сама начинала писать ему тысячу раз и стирала все, так и не отправив. Мама с Лорен заметили, что я какая-то странная, и принялись расспрашивать, что случилось. Я ничего им не сказала. Позже я призналась Лорен, что мы с Джесси поссорились, но не стала вдаваться в подробности. Никто не любит рассказывать о своих унижениях.
В тот понедельник я замешкалась в классе после звонка на обеденную перемену. Все уже умчались в столовую, я выходила последней и задержалась у доски объявлений – мой взгляд зацепился за карту Джесси. Нашу карту. Столько стараний, столько тонких деталей, столько часов кропотливой работы… Мне очень нравился этот маленький мир, который мы создали вместе. Я протянула руку к карте, я хотела всего лишь к ней прикоснуться, но тут во мне пробудилась какая-то невероятная злость. Джесси испортил не только мой первый поцелуй, но и мою любимую песню. Я сдернула карту с доски и разорвала ее пополам. Это оказалось приятно, и я принялась рвать ее дальше.
Я услышала шум за спиной и обернулась. В дверях стоял Джесси.
– Брук. – Он смущенно провел рукой по волосам. – Послушай…
– Нет, – сказала я, резко тряхнув головой. – Я не хочу и не буду с тобой разговаривать. Никогда.
– Я…
– Я не желаю с тобой разговаривать.
Я очень старалась, чтобы мой голос прозвучал жестко и холодно. Мне хотелось, чтобы он скорее ушел. Я боялась расплакаться у него на глазах. Или вдруг передумать и все-таки выслушать Джесси, потому что, несмотря ни на что, я уже тосковала по нашей дружбе, и это злило меня еще больше. Я была полна решимости не показывать слабость. Я скомкала карту в плотный шарик, швырнула ему под ноги и гордо вышла из класса. Мне полегчало, значительно полегчало. Ярость, как оказалось, гораздо приятнее, чем уныние или обида.
Но я все-таки не удержалась и оглянулась. Всего один раз, очень быстро, просто чтобы проверить, сильно ли его задели мои слова. Наши взгляды встретились. Он наклонился и поднял с пола смятые обрывки карты.
– Мне плевать, – сказал он. – Все равно это была идиотская история.
На том все и закончилось. Я отвернулась и пошла прочь.
На следующий год, в девятом классе, я сказала Джорджии Кроули, с которой мы вместе ходили на обществоведение, чтобы она не целовалась с Джесси, потому что он плохо целуется. Я не сумела придумать ничего более обидного, и Джорджия чуть ли не в тот же день передала Джесси мои слова (она не прислушалась к моему дружескому совету, потому что к девятому классу Джесси стал настоящим красавчиком и все девчонки хотели с ним целоваться). После этого случая вся школа узнала, что мы с Джесси на дух друг друга не переносим. Однажды я даже случайно подслушала, как один учитель сказал другому, что Брук и Джесси лучше не ставить на парные проекты: у них все равно не получится вместе работать.
Та вечеринка у Гретель не стала трагедией. Она не разрушила мою жизнь и, по сути, никак на мне не отразилась. Я не осталась одна, без друзей и подруг. У меня появился парень, появилась компания. Но обида все-таки не забылась. Она застряла во мне, словно осколок стекла, и стоило лишь повернуться куда-нибудь не туда, как осколок сдвигался и больно колол прямо в сердце.
«Блин, да с чего бы мне нравилась Брук? Вот уж нет».
Окончив школу, я подумала: слава богу, я больше уже никогда не увижу Джесси.