Страницаиз4
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Порой хватает и секунды, чтобы отнять или спасти чью-то жизнь. Мгновение, которое всё изменит, а потом, многим позже, растянется до вечности, всплывая в памяти снова и снова, – тот поступок, то слово, та мысль.
Или то сообщение, что пришло в 00:54 в ночь на 16 августа 2017 года, расколовшее жизнь Артёма Климова на две половины: не слишком счастливую, но безопасную, и чёрную трясину, наполненную страхом, болью и риском.
Что странно, в ту ночь Артём не ждал беды, хотя бед на его пути хватало. Бед, неурядиц, ошибок, драм, катастроф, неудач, испытаний и, чёрт знает, какой ещё ерунды. Будто чёрные кошки всего мира не только перебежали ему дорогу, но и благословили его мучиться всю оставшуюся жизнь.
«Привет, для тебя есть важная информация».
– Ага, о-очень важная. – Артём прищурился, давя в себе подступающую волну раздражения.
Час ночи.
Суббота.
Нашли же время спамом заваливать.
Да и чат этот безликий он впервые видит. Откуда бы ему взяться? Сам по себе установился, что ли?
На экране ноутбука застыла лента беседы и одно единственное сообщение. Непрошеный собеседник с дурацким ником «Эмми» вылупился на Артёма онлайн-глазами, ожидая от него хоть какой-нибудь внятной реакции. Да понятно, какой: на аватарке-то – симпатичная девчонка. Очень симпатичная: красная петля губ, загадочный взгляд, рыжие локоны по плечам.
По всем параметрам Артём, как нормальный семнадцатилетний парень (а семнадцать ему исполнилось вот уже как два дня), должен был заинтересоваться. Только заманчивая картинка могла скрывать кого угодно. К примеру, малолетнего хулигана, страдающего от недостатка родительского внимания, или – что более очевидно – очередной рекламный крючок. Спам, откровенный и наглый.
– Как я без неё жил-то, без вашей информации? – усмехнулся Артём. – Ну, и что у вас там? Распродажа сковородок?
Он откинулся на спинку стула и в задумчивости обвёл взглядом комнату, угрюмую, как камера для заключённых. Вязкая плотная темнота сдавила пространство, уменьшив его до размера световой кляксы от настольной лампы.
В полумраке Артёма окружали обои в тонкую голубую полоску – обычно такие бывают на больничных пижамах; кровать, узкая и вдавленная настолько, что превратилась в яму; колючее клетчатое покрывало и подушка с комками уплотнившегося пуха, от которых каждое утро ныл затылок; застиранные шторы, когда-то сочного бордового цвета, а теперь – чуть розового.
В колено упирался ящик стола, пыльного и давно не мытого, а напротив сгорбился шкаф с накренившейся правой дверцей, что, наверняка, достался матери от бабушки, а той – от её бабушки.
Убогость комнаты давно не волновала Артёма. Вернее, никогда не волновала – она была привычной. А вот сообщение о «важной информации» возымело странный эффект (и плевать на распродажу сковородок).
Фантазия, сонная и ленивая, взбодрилась, будто получила ментальный пинок, и принялась рисовать образ некой Эмми, разворачивая декорации.
Вот хрупкая девушка задумчиво смотрит в окно модного кафе на Арбате или Невском, наблюдает за бесконечными потоками уличных огней, улыбается, а потом обращает взор к ноутбуку на столике. Пар от ещё горячего капучино дрожит над молочной пенкой, и Эмми – шикарные рыжие волосы, бархатные ресницы и улыбка наследницы престола – принимается постукивать пальцами по клавишам, набирая Артёму сообщение:
«Привет, для тебя есть важная информация».
Он опять усмехнулся. Ну, что за бред лезет в твою бедовую голову, Климов?
Кто-кто, а уж Артём не считал себя мечтателем и джентльменом. Девушкам – даже если они и появлялись в его жизни дольше, чем на один день, – он отводил роль приятного, но временного пристанища, и сбегал от них, как только замечал за собой признаки доверительной привязанности.
Он не приглашал девушек в кино, не дарил ромашек и плюшевых зверят, не угощал коктейлями. На его лице давно и прочно сидела маска холодной отстранённости, а репутация была далека от безупречной.
Если б девчонки знали, что творится внутри Артёма, в его мыслях и сердце, то обходили бы проблемного парня стороной. Но, как известно, душа никого не волнует, когда миром правит внешность. Именно она, внешность, усыпляла бдительность всех девчонок, которых встречал Артём. Порой он этим пользовался (ну, кого он обманывает – часто пользовался, излишне часто).
Может, ему и хотелось бы остепениться, перестать исполнять роль плохого парня, доверить тоскующее сердце кому-то особенному, но кто ж об этом узнает? Когда жизнь, как десятитонный пресс, постоянно проверяет хребет на прочность, дать слабину – последнее, что придёт в голову. А привязанность и доверие, и уж тем более любовь – безоговорочная и непростительная слабина. Отец когда-то допустил подобную ошибку, и что из этого вышло?
Как ни странно, многие считали Артёма счастливчиком: ну и пусть, что отец погиб, а мать забыла, что сын существует, зато судьба одарила его свободой, а природа – неплохими внешними данными, будто компенсировала нехватку счастья. Некоторые из знакомых откровенно признавались Артёму в зависти: «Везёт тебе, Климов, сам по себе живёшь: куда захотел, туда пошёл. И все девчонки твои. Мне бы так. Круто!».
Круто, как же.
Свобода Артёма попахивала сводящей скулы тоской, которую мало кто понимал. А привлекательная физиономия никак не помогала жить лучше, лишь мешала, делая его мишенью для зависти, да и выглядела случайным просчётом создателя. На кой чёрт ему красивые глаза, если видит он ими только глубинные пороки и изъяны других людей? И ещё… пятна. Тёмные и светлые, немного зеленоватые. Но об этом Артём даже вспоминать не хотел.
– Тёмка, с тебя бы картины рисовать, – чуть ли не еженедельно повторяла подруга Катя, не забывая выдавать томный вздох. – Ты ж классический аполлон. Высокий, светловолосый. Ещё и с голубыми глазами. Что у тебя в них: льдинки или море?
– Какое, к чёрту, море? – огрызался Артём: терпеть не мог сюсюканье и бессмысленные нежности.
Да и Катю в последнее время тоже еле выносил. Слишком затянул он их отношения.
Артём нашарил на столе телефон, схватил, мазнул по экрану пальцем. Зачем – непонятно. Жесты, доведённые до автоматизма, не требовали пояснения, зато спасали от дискомфорта.
Динамики ноутбука издали мелодичный звук – пришло новое сообщение:
«Не отключай чат. Ты в опасности».
О, а вот это зря, дорогая Эмми.
Словами «Ты в опасности» его не напугать. Настоящую опасность Артём чуял, как бездомный кот. Ловил её в мимолётных звуках и чужих зрачках. Опасность для Артёма имела не только запах, цвет и вкус, но даже форму и цель. Он всегда знал, как выглядит опасность и в ком она может воплотиться.
Сейчас же ничего подобного – никакого ощущения опасности. Ночной спам, породивший лёгкое недоумение и цветные фантазии, теперь перерос в стандартное недовольство. Примерно такое же, какое вызывал работающий перфоратор соседа сверху, когда Артём рычал в потолок: «Голову себе просверли, Виктор Иванович! Это поможет и тебе, и мне, и всему нашему подъезду».
Буркнув «Достали», он удалил беседу и отправил назойливую Эмми в чёрный список. Вот и милая виртуальная девушка оказалась обычным вирусным ботом. Другого Артём и не ждал, но ощутил укол тоски, излишне острый, болезненный. А что ты хотел, Климов? Вполне заслужено, что твоей сомнительной персоной, кроме участкового, интересуются ещё и рассыльщики спама.
Ноутбук снова пиликнул, оповещая: пришло новое сообщение от… Эмми. Но как? Он ведь только что занёс неугодную в чёрный список!
Беседа открылась автоматически.
«В твоём городе пропали пятеро семнадцатилетних парней. Ты – следующий».
Артём нахмурился, уставившись в экран компьютера.
Редко кому удавалось вывести его из себя, но сейчас накатил гнев, аж нервы в морские узлы затянулись. Вот же паршивые маркетологи! Практикуют методы захвата аудитории, попахивающие нарушением личного пространства, уголовного кодекса и всех моральных границ.
Пока Артём унимал растущую злость, звякнуло ещё одно сообщение. От него зашлось сердце, заныло, отяжелело под рёбрами. Незнакомка назвала имя. Не своё – Артёма.
«Артём, если хочешь выжить, не разговаривай с незнакомцами, будь всегда начеку, ходи только по людным улицам, не гуляй по ночам один, опасайся полудня. И самое главное – не давай себя фотографировать!».
– Какого чёрта тебе надо? – поморщился Артём.
Пыжась от злости и недоумения, он повторно удалил беседу и хлопнул крышкой ноутбука. Уставился на погасший, скользкий от потной руки телефон. Никогда ещё сетевые сообщения не вызывали в Артёме лавину противоречивых эмоций.
Кроме пожелания сгореть в аду всей без исключения братии маркетологов и рекламщиков, разработчиков чатов и создателей интернета в голову прокралась тревога. Туманная, но в больших дозах способная вызвать паралич.
Ощущение неясного испуга, будто ты вдруг оказался голым на банкете. Вроде, и осознаёшь, что что-то не так, но до последнего сохраняешь присутствие духа, чтобы не выставить себя дураком и паникёром.
Артём выдавил нервный смешок, открыл ноутбук, полез в чат. Так и есть: новое сообщение.
«Будь осторожен. Поверь, это серьёзно. Делай всё, что я тебе скажу, иначе погибнешь».
Сегодня я с ним познакомлюсь. Это не обсуждается. Пути к отступлению отрезаны.
Денис.
Катаю имя на языке, повторяю вслух и довольно жмурюсь. Какое чудесное имя, да и сам он очень симпатичный. Высокий – выше меня на две головы, – сероглазый, а волосы вьются на кончиках. Он засиделся с друзьями в баре и вынужден добираться домой пешком. Как всегда, опоздал на последний автобус. За плечами – рюкзак, в наушниках долбит рок. Какая у него классная фигура! Под тонкой футболкой перекатываются мышцы, а плечи широкие-широкие – вылитый киноактер. Я иду за ним следом, переступаю мягко и постоянно озираюсь по сторонам.
Кроме меня и Дениса, на узенькой улочке ни единой живой души. В окнах панельных пятиэтажек давно погас свет, лишь призывно мигает вывеска круглосуточного магазина: зайди, посмотри, купи. Фонари отключены, и луна скрылась за тучами. В этот предрассветный час мы совершенно одни.
Меня пробирает нервная дрожь. Как начать разговор? Что сказать: сначала поздороваться или сразу перейти к делу? А если он посмеется надо мной, а если покрутит пальцем у виска?
Последние наставления сестры перед тем, как она выпихнула меня из автомобиля и умчалась во тьму, царапают затылок:
– Просто подойди к нему и улыбнись. Можешь сказать, что заблудилась, и попросить проводить тебя домой. Ничего особенного. Поверь, мальчикам не так уж трудно понравиться.
Конечно, с её-то модельной внешностью познакомиться с парнем – это обыденно и скучно. Когда тебе вслед оборачиваются, как-то не задумываешься над тем, что бывают девушки-изгои, вынужденные существовать в мире, которым правят красивые.
Всё, хватит себя жалеть!
Или сейчас, или никогда.
Убыстряю шаг и, обогнав Дениса перед поворотом, машу ему обеими руками. Эй, посмотри на меня, красавчик!
– Чего надо? – Он вынимает наушник из уха и непонимающе щурится.
– Привет, – говорю, а у самой язык прилип к нёбу от страха. – Ты же Денис, да? Правильно?
Улыбнуться, разумеется, забываю. Так и стою, уставившись на него во все глаза. Со стороны, наверное, смотрится диковато: знающий себе цену парень и низкорослая девица в растоптанных кроссовках, которая двух слов связать не может. Мямля, фу. Далекий гул машин, надрывно воющий ветер, телевизор, что-то бубнящий на первом этаже дома – все звуки исчезают, и остаемся только мы одни. Киношный персонаж и преданная поклонница.
Волнение перерастает в настоящую панику, и мне хочется поскорее свалить подальше, но ноги намертво приросли к асфальту.
А Денис, благосклонно кивнув, скрещивает руки на груди. Удивлен. Пытается вспомнить, где и когда мы пересекались. Нигде и никогда. Обворожительному Денису и среднестатистической Маше не суждено встретиться в обычной жизни – наши вселенные проходят параллельно друг другу.
Во мне слишком много «вроде бы». Волосы вроде бы рыжие, но тусклого медного оттенка. Сама вроде бы худая, но нескладная, угловатая, да ещё и рост метр с кепкой. Нос вроде бы небольшой, но приплюснут и обсыпан веснушками. Короче, сплошное недоразумение.
Девчонок, подобных мне, у Дениса – сотни. Что ему до какой-то Марии Мироновой, у которой даже не было настоящего свидания – ни одного! – или первого поцелуя?
Я заливаюсь стыдливой краской, и сердце глухо колотится где-то под горлом, выбивая наружу слова:
– Ты ведь… актер? Я видела все твои выступления! Такой искренний персонаж – не оторваться.
Вообще-то у него всего одна роль, унылая до зубного скрежета. Денис играет чопорного аристократа, которого отвергла возлюбленная дама. За неделю я побывала на двух спектаклях в драмкружке при институте. Всегда сидела на заднем ряду и грызла ногти, пока на сцене разворачивалось действие. Представляла себя рядом – на расстоянии вытянутой руки – с Денисом; так близко, что могла бы прикоснуться, очертить линию его бровей.
Что ж, мечты сбываются.
– А-а, вот оно что. Очень рад, что тебе понравилось, – небрежно откликается он. – Так чего хочешь? Автограф?
Его сведенные напряжением скулы расслабляются. Он успокоился, догадавшись, что я всего лишь фанатка, очарованная талантом молодого – ага, и бесперспективного – актера. Денис притягателен внешне, но играет посредственно. Речь зачитывает так монотонно, что накатывает зевота; путается в монологах и ревет навзрыд там, где нужно шептать. Но он красив, и это достоинство скрашивает всякие недостатки.
– Не совсем. Можно тебя сфотографировать? Ну, на память. – Тянусь к мобильному телефону.
Но он отшатывается как от ненормальной.
– Бред какой-то. Нельзя.
Голос прохладен и даже брезглив. Разумеется, какие психопаты делают снимки в темных подворотнях? Денис огибает меня и уходит, врубив музыку на полную катушку. Гул его шагов эхом отражается от стен пятиэтажки, а мои щеки всё гуще краснеют. Темнота обволакивает, липнет изломанными тенями к подошвам кроссовок. За спиной чудится чьё-то зловонное дыхание, но когда я оборачиваюсь – улица пуста.
«Или сейчас, или никогда. Или сейчас, или…» – дробью стучит по вискам.
«Ты не справиш-шься, ты не оправдаеш-шь ож-жиданий», – змеиный шепот скользит по позвоночнику.
Ну уж нет, Мироновы не сдаются! Срываюсь на бег и догоняю Дениса перед самым входом в подъезд. Он подносит ключ к домофону, когда я налетаю сзади и шарахаю его по плечу. Долгий вдох и резкий выдох. Наушник сам выпадает из уха, до меня доносится перебор гитарных струн.
– Слушай, ущербная, уж не знаю, чего ты себе придумала, но я не фоткаюсь на ночь глядя.
Аккуратную линию губ перекашивает гневом. Денис готов наброситься на меня с кулаками, но дает последнюю попытку оправдаться.
– Ну, пожалуйста-пожалуйста, – канючу я. – Прошу тебя! Я так давно мечтала хотя бы об одном твоем снимке. Ну что поделать, если мы встретились ночью? Не буду же я стоять тут до утра!
– Заколебала! – раздражается Денис и всё-таки встает в позу: руки уперты в бока, голова чуть наклонена. – Даю тебе минуту.
Ха! Мне хватит тридцати секунд.
Вытянув из кармана телефон, долго примеряюсь к его лицу. Слабая фотокамера не способна передать Дениса таким, какой он есть. Ни стати, ни надменности, ни харизмы. Картинка зернистая, нечеткая. Черты плывут, и кажется, будто Денис состоит из цветных квадратиков. Не человек, а пустое изображение. Тусклая лампочка над входной дверью освещает голову Дениса словно ореол.
Когда загорается вспышка, он корчит недовольную гримасу. Щелк.
– Теперь я свободен или… – начинает Денис, но осекается на полуслове.
Его губы деревенеют, из приоткрытого рта вырывается последний стон. Глаза беспомощно бегают из стороны в сторону. Влево-вправо. Вверх-вниз. Ногти еще недолго скребут по горлу, оставляя на том полосы, но вскоре опускаются безвольными плетьми вдоль тела.
Всё кончено.
Зато изображение смотрит на меня с неописуемым ужасом. Я подмигиваю ему и шутливо постукиваю окаменевшего Дениса по щеке.
– Не беспокойся, скоро тебе полегчает.
Он похож на манекен из магазина брендовой одежды, на куклу в человеческий рост. Мне приходится тащить его до лавочки, чтобы не повалился на землю. Какой же он тяжелый, просто катастрофа! Мы сидим в обнимку, как влюбленная парочка, пока фотография Дениса беззвучно кричит с экрана телефона. По картинке ползет чернота, от ушей ко лбу, к подбородку, цепляется паучьими лапами за шею.
Неужели я смогла?..
Там, где секунду назад разрастался испуг, цветет гордость. Меня с головой накрывает удовлетворение проделанной работой. Неудивительно! Всё идет четко по плану, Денис задыхается от предчувствия неотвратимого. Моя первая охота прошла так гладко, что хоть в учебниках описывай.
На лице расцветает дурацкая улыбка.
Достаю из кармана второй телефон – черно-белая раскладушка без камеры – и набираю единственный сохраненный номер.
– Всё нормально, мы около подъезда оскверненного.
– Через две минуты буду.
Перед тем, как сигнал обрывается, я слышу рык двигателя.
***
Тридцать секунд с момента звонка.
Разглядываю подъездную дорожку к дому. Она пуста и темна до черноты, будто сама бездна, устремленная вперед. Нет ничего хуже ожидания. Секунды тянутся часами, а минутная стрелка на наручных часах, по-моему, вообще остановилась.
Почему так долго?..
Шестьдесят невероятно долгих секунд.
Мальчишеская ладонь, что покоится на моем колене, чуть тепла и шершава. Денис перестал дышать, но мне кажется, будто его дыхание оглушает жителей пятиэтажки. Какой же он грузный, всё норовит свалиться с лавки. Пожалуйста, сиди ровно! Если кто-нибудь выйдет или выглянет из окна, если заинтересуется странной парочкой молчаливых подростков – мне конец.
В шорохах травы чудятся шаги тяжелых ботинок.
Мамочки…
Не паниковать! – приказываю самой себе.
Девяносто секунд.
Денис всё норовит завалиться назад, и зачем-то я твержу: «Подожди, осталось чуть-чуть», хотя понимаю, что он не слышит моих уговоров. Он застыл где-то между реальностью и вечным сумраком. Несчастный парень.
Ровно две минуты.
Желтый свет фар разрезает тьму и приближается, приближается… Недостаточно быстро.
Я изнываю от нетерпения, когда серебристая иномарка бесшумно тормозит напротив подъезда. Наконец-то! Сестра опускает стекло и окидывает нас с Денисом быстрым взглядом. Удовлетворенно хмыкнув, она мотает подбородком:
– Кидай его назад.
Приходится нести безвольное тело на себе, шажок за шажком. Он тяжелый, почти неподъемный. Руки болтаются, ноги волочатся по земле. Изо рта на воротничок футболки стекает слюна, и редкие капли капают на мои джинсы. Кажется, что Денис развалится в бесформенную кучу, если его отпустить. Я трясусь от усталости, но сестра не предлагает помощи, только постукивает по рулю ногтями.
Наконец, мне удается затолкать Дениса на заднее сидение. Сама плюхаюсь вперед и, пристегнувшись ремнем безопасности, спрашиваю:
– Ну как?
Я жду заслуженной похвалы, но сестра угрюмо молчит. Мы выруливаем из закоулка, проносимся по сонным дорогам Санкт-Петербурга, не тормозя на светофорах. Автомобиль с эмблемой ягуара на капоте утробно рычит: ему нравится скорость, нравится рассекать остроносой мордой ветра.
– Я что-то сделала неправильно? – Ерзаю на сиденье, как провинившаяся малявка.
Мне знакомо это выражение лица, означающее: ты-ошибка-природы-и-мне-стыдно-за-твое-существование. Именно так смотрел отец всякий раз, когда был мною недоволен (то есть большую часть моей жизни). Сестра даже хмурится по-отцовски, и профиль её приобретает особую резкость.
– Всё нормально, – бросает она сквозь зубы. – Но могла бы и лучше.
Безостановочно хлопаю ресницами. Гордость за себя улетучивается, но остается стыд, ледяной и липкий. Мною недовольны. Я не справилась. В очередной раз не оправдала возложенных на меня надежд. Но почему? Ведь я сделала в точности то, о чем просила сестра. Денис лежит сзади, пялясь остекленевшими глазами в обивку крыши, а его фотография сохранена в памяти мобильного телефона.
Куда уж лучше?!
– Работа топорная, исполнение вялое, – высокомерно добавляет сестра. – Мне было неприятно наблюдать за тобой. – Так она подглядывала! – Ноги заплетаются, сама бормочешь что-то бессвязное. Ой, ты такой классный, могу ли я с тобой познакомиться, бу-бу-бу. – Я сжимаюсь в комок от дразнящих интонаций. – Кто на такую поведется? Он даже не хотел фотографироваться. А если бы улизнул? Опять же, отлов у жилых домов опасен, потому что любой зевака запомнит тебя и сдаст ментам. Объясняй им потом, что ты благое дело творишь, а не человека похищаешь. Даже мой первый раз прошел чище, а ведь мне было всего двенадцать лет.
Её голос холоднее всех арктических вьюг.
Почему-то мне хочется разреветься. Нельзя, Маша, иначе ты окончательно унизишь себя в глазах сестры. Мироновы не плачут. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Отец любил повторять, что слезы – это удел слабаков и трусов. Когда я разбивала колени в кровь, когда терпела нападки одноклассников, даже когда сломала руку – должна была терпеть молча.
Я давно не реагирую на слова, научилась быть хладнокровной ко всему и всем – почти как сестра, – но почему-то именно сейчас глаза жжет от непрошеных слез.
Мы сворачиваем с шоссе на проселочную дорогу. Та, освещенная фонарями-каплями, петляет меж густо насаженных елей, извиваясь, плутая, путаясь. Элитный коттеджный поселок в пригороде Санкт-Петербурга крепко спит, не дремлют только камеры видеонаблюдения, натыканные повсюду. Когда мы переехали сюда два года назад, я очень переживала. Ещё бы! Променять уютный дом в Краснодаре, где всегда тепло и солнечно, на пасмурный Питер, в котором дожди сменяются ливнями, а те перетекают в грозы. Здешний климат отвратительно влажный, а люди такие безучастные ко всему, будто запрограммированные киборги.
Новый особняк мрачен: серый камень, кованые решетки на окнах, остроконечные башенки и минимум растительности во дворе. Будто бы старинный замок, где водятся привидения. Наши соседи – вроде бы – известные артисты и депутаты, но за высоченными заборами и тонированными автомобилями не разглядеть их лиц. Утром они уезжают по своим невероятно важным делам, чтобы вечером закрыться в домах-громадинах. Здесь не принято ходить друг к другу в гости. У меня так и не появилось друзей среди местных, впрочем, я не жалуюсь. Люблю уединение. Это у нас семейное.
– Перестань кукситься, – просит сестра, заняв отцовское парковочное место. – Миш, я не со зла. Ты же сама знаешь, что всё сделала правильно. Просто мне не по себе… Все-таки первый раз я в роли папы… Поможешь донести нашего страдальца?
– Ага.
Вместе мы тащим Дениса по лестнице в подвал. Парень совсем окаменел, точно обратившись в мраморное изваяние. Какой же он холодный… Минуя последнюю ступеньку, сестра спотыкается на высоченных каблуках и, чтобы самой удержать равновесие, отпускает Дениса. Наш пленник падает лицом в пол и лежит без движения, пока я не переворачиваю его на бок. Из разбитого носа тонкой струйкой течет кровь, но сестра беззаботно откликается:
– До свадьбы заживет. Он нам потом «спасибо» скажет за всё, что мы ради него делаем.
Алые капли разбиваются о ступеньки, пунктиром отмечая наш маршрут. У двери отцовского кабинета сестра позволяет себе секундную передышку, а после говорит тоном, не терпящим пререканий:
– Миш, иди спать. Больше ты ничем не поможешь, только меня с толку собьешь. Дело за мной и отцовскими записями.
– Ева, ты спасешь его?
– Постараюсь. Если хочешь, чтобы всё прошло гладко, будь добра, не лезь под руку.
Она приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы втиснуть туда Дениса, а затем запирается на щеколду изнутри. Мы не прощаемся, не желаем друг другу спокойной ночи. Незачем. Эта ночь будет беспокойной по определению.
Ещё с минуту я изучаю дверное полотно из красного дерева. Гладкое, без единого зазора. Перед глазами проносятся воспоминания из далекого детства, когда мы ещё жили в Краснодаре…
… Дверь в кабинет была приоткрыта. Изнутри не доносилось ни голосов, ни звуков, но я догадывалась: там хранилось что-то безумно интересное. Неспроста папа никого туда не пускал, а когда уходил на работу, кабинет закрывал на ключ. Может быть, там лежали громадные роботы? Или золотые монеты в сундуках размером с меня? А вдруг там был тайный подземный ход, который вел к волшебной речке с русалками как в моем любимом мультфильме? Я восторженно ахнула:
– Ну точно, подземный ход!
Папа строго-настрого запрещал мне переступать порог, но я ведь незаметно, тихонечко. Посмотрела бы всего одну секундочку, а потом ушла. Никто бы даже не заметил. Прижав указательный палец к губам, я прошептала плюшевому медведю Винни:
– Только тихо…
В его глазах-пуговицах отразилось понимание. Он умный, мой медведь, потому никому не проболтался бы. Меня затрясло от восторга. Ух ты! Как же здорово, что папа забыл запереть дверь!
Прижав щеку к стене, я заглянула в щелочку и на миг ослепла от яркого, колючего света. Комната была пуста, если не считать стола с компьютером. От системного блока – я с трех лет знала, как выглядит системный блок! – тянулись куда-то вправо десятки цветных проводков.
А где же папа?..
Я просунула в кабинет голову. Хм, в правом углу самая обычная кровать. И это всё? А где же что-то сказочное? Что, совсем-совсем ничегошеньки?
Но зачем тут кровать? Чтобы папа уходил в кабинет поработать, а сам ложился спать?
Глупо как-то.
Но не успела я по-настоящему огорчиться, как заметила что-то, уложенное поверх кровати. Ой, это не что-то, а кто-то! Человек! Почему он не шевелился? Ему стало плохо? А может, он спит? Но почему в запретном кабинете, а не в комнате для гостей?..
Папы поблизости не обнаружилось, а потому я нерешительно потопала к кровати. Босые ноги шлепали по кафельному полу, и тот кусал их холодом. К моей груди прижался медведь, который тоже очень-очень боялся.
Мамочки…
На подушке покоилась человеческая голова. И сам человек – парень! – там тоже был, он лежал совсем голый, не укрытый одеялом. Всё его тело покрывали присоски с проводками. Но голова пугала меня гораздо сильнее, чем тело: открытые глаза смотрели куда-то в пустоту, губы не шевелились, вздутые вены проступали сквозь серо-белую кожу.
Какая жуткая картинка, прямо как в любимых ужастиках сестры.
– Вам плохо? – пискнула я от испуга.
Он не ответил. Пошевелила его за плечо, но человек не двинулся. Лишь голова завалилась набок, а глаза закатались.
Неужели он… умер? Я что, убила его?
Страх лизнул мою спину шершавым языком. Я побежала к себе, не разбирая дороги, спотыкаясь о ступеньки и дрожа всем телом. Сердце вырывалось из груди. Бум-бум-бум.
Спрятавшись в шкаф, я подглядывала в крохотную прореху между дверцами как делала всегда, когда просыпалась от ночных кошмаров. Всхлипнула дверь, и спальню заполнила тень, такая черная, такая огромная, будто двухметровая хищная птица.
– Мария, немедленно открой.
Папе было нельзя возражать. Я вывалилась из шкафа и торопливо пригладила помятую юбочку.
– А я тут…
Попыталась придумать что-нибудь в ответ, да только врать было незачем: папа вручил мне оброненного в кабинете Винни и посмотрел так сурово, что захотелось навсегда исчезнуть.
– Мария, то, что ты увидела, останется нашим секретом. Ясно?
– Но там… кто-то лежит… – бормотала я, захлебываясь слезами и собственным страхом.
– Я разберусь с этим.
– Давай позовем врачей?
Они хорошие. Они бы приехали на машине с мигающими лампочками, притащили бы какие-то штуковины как в кино и обязательно помогли бы.
– Маша, прошу тебя, успокойся и позволь мне самому решить, как поступить, – терпеливо попросил папа.
– Но…
– Ты любишь Джерри?
Конечно! Джерри – самый красивый на свете золотистый ретривер. Мне подарили его на четвертый день рождения, и я его обожала. Он так смешно гонялся за птицами или грыз косточку, придавив её лапой, чтобы не выскользнула. Мы спали вместе, и ночами я вжималась в его пушистую шею носом.
Улыбнулась сквозь слезы.
– Да!
– Ты не хочешь, чтобы с ним случилось то же, что с кошкой Евы?
– Я всё поняла, – ответила тихо, опустив взгляд.
– Чуть позже я объясню тебе, что именно ты увидела. А пока – помалкивай, – он развернулся и ушел, оставив меня совсем одну…
…Отец всегда сдерживал свои обещания. Спустя несколько дней он усадил меня себе на колени и рассказал правду. Странную, но всё-таки правду.
Десять лет я хранила отцовскую тайну. Десять лет держала язык за зубами, чтобы услышать три недели назад от сестры: «А чему ты удивлена? Вообще-то мы такие же, как он. Мы – продолжатели его дела».
Ну да, мы – охотницы.
Казалось бы, что в этом необычного?..
