Часть первая. Пассажир до Корсики
Глава первая. По приказу императора
41 год н. э.
Быстроходная трирема завершала трёхдневный переход из Италии на Корсику. Попутный ветер – моряки называют его «беневент» – хорошо наполнял прямоугольный парус, позволяя корабельным гребцам отвлечься на другие дела. Огромные нарисованные глаза на носу триремы и корма в виде рыбьего хвоста сделали боевой корабль похожим на диковинного монстра, а «чешуя» из развешанных по сторонам бронзовых щитов только усиливала это сходство.
Трирема принадлежала римскому флоту, инспектировавшему определённый участок Средиземного моря. На это указывал выдвинутый далеко вперёд металлический таран в нижней части, а ещё «ворон» – приподнятый трап с крюком, напоминавший клюв гигантской птицы. При абордаже его сбрасывали на вражеский корабль, и он надёжно «впивался» в палубу, куда римские воины перебегали по трапу, чтобы схватиться с врагом на его территории. Обычно этот манёвр заставал врага врасплох и заканчивался успехом римлян. Но команда триремы к боевым действиям не готовилась, поскольку ещё сто лет назад Помпей Великий окончательно разобрался с пиратами, свирепствовавшими по всему Средиземноморью.
Три дня назад трирема отбыла из римской гавани Остий, приняв на борт центурию легионеров-пехотинцев. Пока открытое осенним ветрам судно уверенно приближалось к своей цели, кто-то из них безмятежно спал, кто-то пребывал в отрешённом созерцании морского пространства, а кто-то думал о предстоящей службе на чужбине. Вместе с командиром, центурионом Спурием, воины должны были сменить ветеранов гарнизона. Что ожидает их на земле гордых корсов, за триста лет не смирившихся с положением жителей второстепенной римской провинции, – никто не знал. Но долг есть долг, и командир центурии лично обеспечивал его беспрекословное исполнение, о чём в том числе свидетельствовали шрамы на спинах легионеров, рискнувших пойти против слова центуриона и нарушить дисциплину.
Не узнать центуриона среди рядовых воинов было невозможно. Он всегда был в серебряных доспехах, при мече, кинжале, а в руке держал жезл из гибкой виноградной лозы – тот самый, которым проходился по спинам непокорных пехотинцев. Сейчас Спурий лежал в тени плаща, подпёртого короткими копьями – гастами (эта нехитрая конструкция часто выручала легионеров в походах). Командир центурии вяло сопротивлялся непреодолимому желанию заснуть, временами проваливаясь в глубокую дрёму. Но казалось, что даже сквозь сон он видит всё, что происходит на палубе, контролирует каждое действие своих воинов…
В Остии, когда трирема начала загрузку отряда легионеров, к Спурию подошёл человек, по виду и одежде – государственный служащий. Он представился курьером императорской канцелярии и без промедления вручил тубус – кожаный пенал с красной печатью на шёлковой нити. Судя по виду тубуса, внутри хранился документ чрезвычайной важности. На словах курьер передал, что Луций Анней Сенека Младший лишён привилегий сенатора и высылается на Корсику без определённого срока пребывания, о чём и сообщалось в эдикте императора Клавдия. Центуриону приказано передать ссыльного вместе с сопроводительным документом под надзор наместника римской провинции. Курьер показал на лектику, которую охраняли два преторианца.
– Помни, центурион, что Сенека – личный враг нашего императора. Понятно, с корабля не сбежит, и всё равно следи, чтобы ничего не натворил. Отвечаешь головой!
Кто такой Луций Анней Сенека и по какой причине он оказался на время подопечным Спурия, знал, наверное, весь Рим. Прошёл слух, будто сорокалетний сенатор, блиставший в судах остроумием и глубокомыслием, совратил племянницу императора Юлию, вдвое моложе себя. Сенека слыл примерным семьянином и до этого не был замечен в порочных развлечениях, поэтому большинство не поверило в эту историю. И всё же нашлись те, кто допускал, что сенатор, пользуясь влиянием на умы римских граждан, дерзнул на преступную связь с членом императорской семьи ради того, чтобы дискредитировать Клавдия, показать, что императорская фамилия – вовсе не небожители, недосягаемые для простых смертных. А этот дерзкий замысел уже попахивал государственным переворотом…
Спурий распорядился сопроводить Сенеку на корабль и разместить так, чтобы за ним было легко наблюдать. «Спальней» для бывшего сенатора оказалась тесная каморка без окон под палубой, малопригодная для пребывания в ней знатного римлянина. Воздух спёртый, из мебели – одна лавка с матрасом из прелой овечьей шерсти… Сенека задыхался здесь. Возможно, именно поэтому он часто поднимался наверх (что вполне устраивало центуриона). Но была тому и другая причина. В самом начале плавания внезапно налетел сильный ветер, поднял волну. Трирему начало трясти, она пугающе заскрипела всеми своими деревянными частями. Сенека содрогнулся – шторм всколыхнул воспоминания о юности, которые он усердно прятал в затаённых уголках своей памяти.
Это было давным-давно – друг пригласил Луция в недолгое плавание на наёмном судне. Ничего не предвещало беды. Хозяин судна уверял, что плохой погоды не предвидится. Но так же неожиданно, как сейчас, поднялся ветер, порывы которого крепчали с каждой секундой. Небо заволокло угрожающе низкими тучами. Луций почувствовал себя плохо и попросил пристать к берегу, пока ещё близкому. Хозяин отказался:
– Не так страшна буря, как суша! Скалы кругом – разобьёмся!
Луций в тот момент уже не отдавал себе отчёт в том, что будет лучше – остаться на судне или добраться до берега вплавь. Безысходность не оставляла времени на раздумья. С детства отлично плавающий, он схватил сумку с ценными вещами и – как был, в одежде, – бросился в воду.
Волны то подбрасывали его вверх, как тряпичную куклу, то неумолимо влекли вниз – в смертельную пучину. Но, собрав остатки сил и воли в кулак, Сенека всё-таки доплыл до берега. Едва ощутив ногами твердь, он кое-как выбрался на скользкие камни и отполз на безопасное расстояние. Восстановив силы, вернулся домой и с тех пор зарёкся плавать морем. Вероятно, он остался бы верен обещанию, данному после пережитого ужаса, если бы не непредвиденное «путешествие» к Корсике.
Холодея от ужаса, он в красках представлял, как безжалостная водная стихия крушит судно, врывается в его каморку и уносит с собой, и с горькой иронией думал, что сейчас его жизнь, как и жизни остальных людей на корабле, зависят… от толщины и прочности досок! Расстояние до смерти – три-четыре пальца!.. Терпеть это было невыносимо, и в какой-то момент Сенека не выдержал – бросился к двери и выбежал на верхнюю палубу.
Там дышать стало легче, и реальность показалась не такой уж мрачной. Бушующая стихия больше не пугала – она завораживала своей мощью и силой.
Море казалось огромным, а небеса – бездонными. Всё это заставляло думать о том, как велик мир, который ещё предстоит познать. Но человек, который боится, не познает ничего. В очередной раз глубоко вдохнув, Сенека вдруг почувствовал, что страхи отступают. «Если всю жизнь ожидать, что с тобой приключится что-то нехорошее, то зачем тогда вообще жить? – сказал он себе. – Самые безопасные корабли – те, которые стоят на берегу».
О том, что Корсика близко, возвестили крики шумных чаек. Птицы жадно хватали рыбью мелочь с поверхности моря и яростно дрались за добычу, пытаясь отнять друг у друга. «Надо же! Как они похожи на людей, готовых на всё ради выживания», – подумал Сенека.
Мимо проходил кормчий.
– Сальве! – остановил его Сенека. – Скажи, а твой корабль выдержит бурю?
– Сальве! Не волнуйся, у меня самый надёжный корабль из всех, какие только можно представить! Это ведь боевое судно. Оно построено с тем расчётом, чтобы выдерживать множественные атаки врагов, не то что бурю.
– Ты успокоил меня, – просиял Сенека. – Значит, на твоём корабле в плавании можно ничего не бояться.
– О нет! Ни один – даже самый крепкий – корабль не избавлен от возможности крушения. К примеру, от подводных камней, которые таит в себе море. Поэтому моряки всегда уповают на милость богов!
– Тогда что зависит от кормчего?
– Боги милостивы, но не станут управлять кораблём за меня. В остальных случаях, когда речь не идёт об удаче, от меня зависит всё! Корабль, управляемый умелым кормчим, плывёт и с изодранным парусом, и даже когда снасти сорвёт, невредимым приходит в гавань. Непогода на море вредит кормчему, но не ломает его, а только делает сильнее.
Кормчий вдруг вспомнил, что матросы ожидают его указаний, и поспешил к ним, оставив пассажира скучать на палубе.
Одиночество Сенеки было недолгим.
– Как самочувствие после ночи, сенатор? – раздалось вскоре за его спиной. Сенека обернулся и увидел Спурия, который явно собирался не просто справиться о здоровье, а настроился на долгую беседу.
– Эта «болтанка» многих свалила, – не дождавшись ответа, продолжил центурион. – Моряки-то – народ бывалый, а вот те, кто привык чувствовать твёрдую землю под ногами, до сих пор в себя прийти не могут. Ладно легионеры… Гладиаторов – и тех подкосило!
– Гладиаторов? – удивился Сенека. – Откуда они здесь?
– Из Капуи, где находится лучшая в империи школа.
– И где начался бунт рабов?
– Именно так. Мне велено доставить этих троих на Корсику и передать наместнику. Он их хозяин.
– Но зачем гладиаторы на острове?
– Нередко бойцов арены используют в качестве телохранителей. В то же время публика в провинции изголодалась по зрелищам. Наместник императора обязан следить не только за порядком на вверенной ему территории. Приходится думать и о таких вещах, как развлечения для народа.
Сенека с пониманием кивнул:
– Я слышал, содержание гладиаторов дорого обходится хозяевам. Поэтому их часто сдают в аренду – чтобы оправдать затраты.
Центурион рассудил, что знакомство с опальным сенатором состоялось. Можно продолжить:
– А как сенатор относится к боям на арене?
Сенека отреагировал брезгливой гримасой:
– Я не любитель гладиаторских представлений. Мне неприятно смотреть на арену, и я испытываю отвращение при виде неистовствующей публики, которая бранит одного за то, что не прикончил соперника сразу, а другого – что не выкладывается сполна в бою. Реки льющейся крови словно пьянят зрителей. И, по мне, это прескверно.
– Но это же в традициях наших предков.
– Традиции бывают разные. Что-то из них нам близко, а другие мы не воспринимаем. И я не одинок в этом. Цицерон, кстати, тоже не находил удовольствия в наблюдении за, как он говорил, оголтелой толпой, ревущей вокруг арены. Считал расточительством проматывать целые состояния на бои гладиаторов и травлю диких зверей ради непристойного зрелища.
Спурий был явно не удовлетворён ответом:
– Римляне из знатных семей выходили с оружием на арену с единственным желанием – помериться храбростью и мужеством. Некоторые сенаторы добровольно становились гладиаторами, и даже император Калигула был одержим этой страстью.
Сенека непроизвольно скривил губы, словно наступил на слизняка.
– Уже само имя этого правителя вызывает у меня неприятие, а подобные его увлечения – и подавно. Мне также непонятно поведение некоторых знатных матрон, готовых отдаваться гладиаторам в казармах, пропитанных запахом пота, крови и нечистот! Словно египетские благовония, римлянки вдыхают этот запах с вожделением, чтобы затем бесстыдно делиться с подругами впечатлениями.
Спурий продолжал упорствовать:
– Но многие женщины из благополучных римских семей обучаются в гладиаторских школах. Что на это скажет сенатор?
– Виной всему тяга к наслаждениям, ибо каждый порок бьёт через край наслаждениями! Я опечален, но не имею права осуждать римлян за то, что они получают удовольствие при виде убийства. Они приходят на представление, уже одержимые страстями – в предвкушении эмоций, с надеждой выиграть заключённое перед поединком пари. Беда для нас, римлян, в том, что мы привыкли получать наслаждение, порождённое яростью и насилием, и всё это в концентрированном виде преподносят сражения гладиаторов.
Ответ смутил центуриона. Он оставил пассажира в покое и вернулся к воинам. А Сенека занялся собственными размышлениями.
Они были безрадостными: сколько месяцев или лет продлится его непредвиденная ссылка?.. Понятно было одно – придётся надолго расстаться с привычным образом жизни в Риме, привыкать к новым условиям. «Неужели меня ожидает судьба Овидия, упокоившегося в земле скифов, куда он был выслан Августом? Десять безотрадных лет ожидал помилования несчастный автор любовных элегий! Но Овидий хотя бы знал, за что страдает». Всесильный правитель Рима не простил Овидию «безнравственную» поэму «Искусство любви»! А Сенеке приходится лишь догадываться, что основанием для его ссылки является чудовищная ложь. Благо он хорошо усвоил наставления отца, мудрого Сенеки Старшего, и знал, как следует поступать в подобных случаях:
«…Атлет не способен победить сильного соперника, если тело его не украшено синяками и ссадинами от прежних схваток. Вступая в бой, не расставайся с надеждой победить. Ты упал – не падай духом; опрокинутый, всякий раз вставай ещё более непреклонным!»
В один день Сенека превратился в преступника и изгоя, которому было запрещено общение с родными и близкими. Где-то далеко остались дом, друзья – образованные, утончённые, отзывчивые. А впереди ждал не самый дружелюбный остров, климат которого к тому же совсем не подходил Сенеке, перенёсшему в молодости серьёзную болезнь, едва не унёсшую его жизнь.
Эта ссылка продолжала череду несчастий, выпавших на долю Луция за последнее время. Не так давно он женился, выбрав наконец женщину с добрым нравом. По вечерам, видя его за рабочим столом, она садилась рядом, а он рассказывал ей, чем занимается и что в этот момент получается, а что – нет. Делился новостями за день. При этом говорил: «Буду озирать умственным оком весь прошедший день и взвешивать свои поступки, как поступали пифагорейцы».
Год назад жена умерла при родах, оставив ему сына, первенца Луция. Мать Сенеки, Гельвия, взяла младенца к себе в дом, заботилась о нём как могла. Через месяц от неё пришло письмо, что малыш простудился и умер. Незадолго до мрачных событий в испанской Кордубе, на родине, умер отец, Сенека Старший.
После смерти отца Сенека получил свою долю в наследстве. Император Клавдий, по закону о ссылке, отобрал всё имущество в казну. Сенатор остался практически без средств, необходимых для привычного ему существования. О боги! Где же справедливость и милосердие в этом мире?
В какой-то момент трирема «подпрыгнула» на большой волне и, вздрогнув, скатилась вниз. Сенека удержался, вцепившись в поручень, но его с ног до головы обдало морской пеной, и по лицу долго ещё бежали струйки воды – солёные и горькие, как слёзы. В этот момент перед Сенекой вдруг возник образ отца. Он был как живой и говорил:
– В сложных ситуациях обращайся к философии. Без философии нет в жизни бесстрашия и уверенности: ведь каждый час случается так много, что нам требуется совет от философии, исключительно от неё… Она выковывает и закаляет душу, подчиняет жизнь порядку, управляет поступками, указывает, что следует делать, а от чего воздержаться.
– Отец, – обратился Сенека к своему первому и самому мудрому наставнику. – Фортуна изменила мне. Как вернуть её расположение?
– Судьба, сын мой, это неизбежность. Изменить её нельзя. Вместо этого укрепляй дух, чтобы быть готовым встретить всё плохое, что она тебе преподносит. Для этого тебе и дана философия. Она учит сносить превратности случая…
– Вижу остров! – раздалось откуда-то сверху. Видение в тот же миг исчезло.
Сенека поднял голову – забравшийся на верхушку мачты матрос махал ему оттуда рукой. Сенатор помахал в ответ.
Трирема, словно почувствовав близость берега, поймала парусом ветер и ускорила бег.