Глава четвёртая
Младший брат Донгора, вождя самого восточного племени массагетов, второй внук прославленного воителя и вождя Клибера, шестнадцатилетний юноша Бартаз вновь уже третий день находился на охоте. Его верный друг и самый главный добытчик в селении парил высоко в небе, описывая круги и выглядывая очередную жертву. С первыми лучами светила взобравшись на верхушку высокого холма, Бартаз отпустил орла, приставил козырьком ладонь ко лбу и, придерживая скакуна, внимательно следил за огромной птицей, которая плавно кружила над долиной, то поднимаясь ввысь, то низко опускаясь к земле, при редких взмахах едва не касаясь острых камней своими могучими крылами.
– Сегодня в полдень от моего брата прибудут гонцы. Тебе, мой славный Хора, нужно ещё кого-то найти и поймать. Ты единственный наш спаситель. Только на тебя все наши надежды. Прошу тебя, не садись на отдых, ты очень устал и не сможешь больше подняться, но ты ведь у меня сильный, потерпи ещё немного, – шептал пересохшими губами юноша, умоляя птицу взять ещё хоть одного зверя.
Словно и впрямь услышав просьбу своего хозяина, орёл набрал высоту, несколько раз взмахнув большими крыльями, и быстро пошёл на снижение, отдаляясь от него и превращаясь в чуть заметное тёмное пятно.
– Ну вот и хорошо. Ты нашёл кого-то. Пора, – натянув до локтя на левую руку толстую рукавицу из воловьей шкуры и ударив пятками в бока скакуна, юноша ринулся вниз с холма.
Во весь опор, поднимая клубы пыли, он гнал жеребца туда, где Хора уже почти слился с землёй, видимый лишь зорким глазам хозяина. Бартаз рассмотрел жертву. Это был одинокий волк. Поджав хвост, он описывал круги, постоянно озираясь то на птицу, то на её тень, сильно петлял по долине, иногда падал, переворачиваясь, и вновь ускорялся в спасительном беге, стремясь избежать нападения и скрыться в предгорье. Бартаз быстро приближался к ним. Волк был силён и явно намеревался уйти от погони. Хора парил низко над землёй, выгнув вверх кончики крыльев, словно растопырив громадные пальцы. Теперь он уже летел ровно, не поднимаясь ввысь и не снижаясь, держался на одной высоте, выставив вперёд огромные когти. В какой-то миг волк вновь налетел на лощину и кубарем полетел через неё, но вскочить на ноги не успел. Всё это время орёл зорко следил за ним и, заметив падение, точно выбрал момент для атаки, стремительно опустился и тут же вонзил в голову жертве страшное оружие – острые смертоносные когти. Плавно балансируя мощными крыльями, Хора придавливал зверя всем своим весом. Волк яростно пытался вырваться из ужасающего захвата, но огромная птица не давала ему сделать этого. Сильно взрывая землю задними лапами, серый хищник завертелся, чтобы сбросить с себя врага, но довольно быстро обессилел, замер и, судорожно дёрнувшись всем телом, обмяк.
Ощутив неподвижность добычи, Хора собрал крылья, порывисто повёл головой по сторонам, цепким взором отыскивая хозяина, затем крючковатым клювом отщипнул несколько клочков волчьей шерсти, словно убеждаясь в смерти взятого им зверя, и издал тихий, но могучий звук – характерный для него клёкот. Бартаз спрыгнул с коня, подбежал, присел на колено и, выхватив нож, ударил им волка в бок, ближе к сердцу. Птица почти немигающими глазами взглянула на него и, слегка раскрыв крылья, освободила когти, неуклюже, боком перебираясь на подставленную руку.
– Хороший, сильный, самый лучший, – вставая, юноша нежно погладил орла по голове. – Устал мой Хора. Ничего, сейчас я тебя покормлю.
Ощущая тяжесть орлиного тела и его крепкий захват на предплечье, он вновь присел, ловким движением правой руки отсёк от задней лапы волка кусок мяса, нанизал его на остриё ножа и поднёс к клюву верного помощника. Хора взглянул на пищу, несколько раз резкими короткими движениями склонив голову, осмотрел кусок со всех сторон и только после этого отщипнул кровяной комочек и быстро заглотнул его. Накормив птицу, Бартаз усадил её на прикреплённую слева к седлу изогнутую палку, обёрнутую толстой кожей. Затем быстро и умело снял с волка шкуру, разделал тушу на несколько небольших частей и погрузил их в кожаные мешки. Стараясь не тревожить Хору, юноша верхом направился к своему шалашу, что стоял под одиноким деревом у родника. Там он подвязал птицу за ногу тонкой длинной верёвкой, другой конец которой опоясывал ствол дерева, поместил на самый нижний тенистый толстый сук и тут же принёс ей в пригоршне воду. Расседлав коня, стреножил и отпустил его и только после этого сам надолго припал к роднику. Теперь можно было заняться добычей. Бартаз тщательно обмыл водой куски мяса, бережно обернул их в тонкие лоскуты ткани и подвесил на ветви.
Вот уже два года прошло с той поры, как он со своим верным другом орлом стал единственным кормильцем последнего селения родного племени, некогда уведённого его старшим братом – вождём Донгором далеко на восток, в земли, где когда-то обитали тиграхауды. Престарелый наставник давно умер, перед самой кончиной успев подарить ему, своему ученику, маленького орлёнка, названного, по мнению мальчика, довольно странно – Хора. Бартаз, не зная, что означает это слово, расспрашивал сородичей, но никто не смог дать объяснение, и тогда он подумал, что старец попросту не успел договорить имя полностью, но решил не менять кличку, данную птице.
После смерти учителя мальчик, вопреки наказу брата не ходить на охоту без сопровождения, всё же стал отправляться на промысел зверя в одиночку, крепко помня все тонкости его ведения. Очень недовольный упорным непослушанием, старший брат хотел было отнять у Бартаза птицу, дабы пресечь юношеское опасное и, возможно, чреватое последствиями своеволие, но видя, что он возвращается с охоты каждый раз с большой добычей, перестал мешать ему в таком полезном и важном для всех деле, выделив небольшой отряд для скрытной охраны младшего брата.
Шло время, голод всё усиливался, остатки табунов быстро иссякали, а те лошади, что были под сёдлами, обессиливали и становились неспособными нагнать зверя, и тогда вождь Донгор велел отдать Бартазу самого молодого и сильного жеребца, всячески подкармливая этого скакуна всем, чем только было возможно. Вскоре сородичи поняли, что вождь прав в своём решении. Бартаз был удачлив в охоте. Не было случая, чтобы гонцы, направляемые к нему через каждые три дня, возвращались от него с пустыми руками. Он присылал с ними всё, что мог добыть, порой целыми днями не имея во рту ни кусочка еды, но всегда сытно кормя Хора. Все благодарили небеса и юношу за спасительную пищу.
За прошедшие три дня Хора взял уже десятого волка. Помимо этого, им были убиты шесть лис. Такой богатой охоты давно не было. Юноша был очень доволен. Он присел под дерево, задрал голову и долго любовался висящими над ним кусками мяса, радуясь в душе, что в его селении будет опять еда, пусть и не такая и обильная, но всё же постоянная. Погрузившись в добрые мысли, улыбаясь им, стараясь представить, как обрадуются такой добыче женщины, он задремал.
– Бартаз! Слышишь, Бартаз?! – кто-то тряс его за плечо.
До юноши сквозь сон доносились чьи-то слова, но проснуться он не мог.
– Он опять ничего не ел, – с сожалением прозвучал другой голос.
– Эдак он долго не протянет. Нужно заставить его поесть, пока мы здесь, – вновь послышался голос первого.
– Смотри, столько мяса, а он не притронулся к нему! Вот человек! – восхищённо и уважительно удивлялся второй.
Бартаз, склонившись на бок, спал.
– Ладно, не буди его пока, пусть немного отдохнёт. Намаялся он, видать. Положи его поудобнее. Давай лучше еду ему приготовим да покормим как следует, – предложил первый.
Кто-то осторожно повернул его на спину, аккуратно поправил ему ноги и подложил под голову мягкую шкуру.
– Птицу-то он исправно содержит. Смотри, как она следит за нами. Того и гляди набросится, – второй отошёл и принялся разводить костёр.
– Выгружу корм для его коня и дам немного ему, – произнёс первый.
Звуки вскоре опять куда-то отдалились, растворившись в тишине. Бартаз повернулся на другой бок. Двое воинов, направленных к нему его братом, вождём Донгором, как и было положено им, в строго определённое время, к самому полудню, прибыли с закладными лошадьми. Им следовало забрать всё мясо и к вечеру быть в селении, но то, в каком состоянии они нашли Бартаза, заставило их задержаться. Покидать юношу, не накормив его и, главное, не убедившись, что с ним всё в порядке, они не смели по совести. То, что делал он для всего племени и для них в том числе, было поистине бесценно и невероятно. Никто из сородичей уже не мог представить себе жизни без этого молодого человека и его замечательного питомца. Для каждого из них значение этой удивительной пары было уже настолько велико, что они давно относились к ним как к небесным посланцам-спасителям и воспринимали только свято почитаемым образом и никак иначе.
Один из воинов поджарил на огне пять лисьих рёбрышек. Решив тремя из них накормить Бартаза, они разбудили его. Увидев, что гонцы уже прибыли, юноша слегка смутился. Своим, как ему казалось, неприглядным поведением: не сумел встретить гонцов, так некстати уснув перед их приездом, – он был очень недоволен.
– Ничего, Бартаз, ты просто устал, – уловив в его состоянии смущение, а в поведении неловкость, но радуясь хорошему самочувствию охотника, подбодрил старший. – Тебе нужно поесть. Смотри, что мы приготовили.
– Как там все? Всё ли благополучно? – вскочив на ноги, протирая глаза, спросил юноша.
– Не беспокойся. В селении всё как прежде. Все сородичи очень благодарят тебя. Они просили узнать, не нужно ли тебе чего-нибудь? – ответил старший.
– Нет, – пожал плечами Бартаз. – У меня всё есть.
Он направился к роднику, ополоснул холодной водой лицо и руки, из пригоршни напился, вернулся и подсел к костру.
– Вижу, на этот раз охота была обильной, – протягивая ему мясо, кивнул в сторону дерева старший воин. Недолго помолчав, он спросил: – Как ты чувствуешь себя? Как твой добрый друг Хора? Здоровы ли вы? Притомились изрядно, наверное?
– Он немного устал, – не имея привычки нахваливать при ком-то своего друга из опасения дурного людского глаза, коротко ответил юноша, покосившись на птицу. Та спокойно сидела на своём месте, зорко оглядывая окрестности.
Второй воин, быстро расправившись с мясной мякотью, с удовольствием посасывал маленькую косточку, слушая их разговор, но не мешал им и посматривал по сторонам. Бартаз поднёс горячее рёбрышко к лицу, долго принюхивался к нему, вдыхая аромат, и лишь после этого стал откусывать дольки мяса, тщательно прожёвывая их, чтобы продлить наслаждение. Заметив, что старший поступает так же, а другому уже нечего есть, он подался к огню, легко выдернул из земли веточку, на которую было нанизано мясо, и протянул воину. Тот, отказываясь от подношения, мотнул головой, но Бартаз не отступился. Взглянув на старшего, воин увидел лёгкий одобрительный кивок и принял угощение, склонив голову в благодарности.
– Кого это занесло сюда? – вдруг произнёс старший, вскочив на ноги и устремив взор в сторону южных гор, что виднелись вдали тёмной линией и тянулись на восток, охватывая долину.
Бартаз и молодой воин так же быстро повскакивали с мест. Поднимая клубы пыли, пока ещё довольно далеко, но явно по направлению к ним продвигалась группа всадников.
– Оттуда могут прийти только чужаки, – прошептал молодой воин, внимательно вглядываясь в появившихся конников.
– Ну-ка, давайте все приготовимся. Бартаз, ты не пойдёшь с нами. Что бы ни случилось, к нам не приближайся. Если нам придётся вступить в схватку, то обязательно и не медля уходи к нашему селению. На этом месте больше не задерживайся, – нахмурив брови, посмотрел в глаза юноши старший и тут же запрыгнул в седло.
Бартаз молча выслушал его, быстро подошёл к дереву и отвязал Хора, но оставил пока на месте и побежал к коню. Второй воин также уже был верхом. Две закладные лошади, изредка похрапывая, по-прежнему стояли в тени дерева с другой его стороны.
Отряд уже скрылся за одним из дальних холмов, что полукругом опоясывали эту местность.
– Встретим их вон там, – указав плёткой на кустарники, видневшиеся на полпути к холму, произнёс старший, стеганул коня и ринулся вперёд, увлекая за собой товарища.
Бартаз подвёл скакуна к дереву, зацепил уздечку за сук и стал спешно снимать с ветвей мясо, укладывая его в кожаные мешки и сразу нагружая ими лошадей. Он уже почти завершил работу, когда услышал отдалённые крики. Оглянувшись, юноша увидел, как сородичи разъехались в разные стороны и неподвижно дожидались приближения чужаков, устрашая их криками и наставив на них заложенные в луки стрелы.
Отряд, состоящий из неполных двух десятков всадников, тут же сбавил ход и вскоре остановился. Бартаз отсюда не мог рассмотреть, кто они такие, но его соплеменники уже поняли, что это вооружённые беглые согдийцы. Недолго постояв, они разделились надвое и, выхватив мечи, ринулись на саков. Мгновенно сразив из луков ближних, тут же заложив ещё по одной стреле и метко выпустив их по врагу, сакские воины, часто оглядываясь, стали уходить от преследователей. Когда те в пылу погони растянулись цепью по долине, саки, помня, что их ослабшие кони не смогут долго бежать в высоком темпе, остановились и развернулись. Они добились чего хотели своим мнимым бегством: враг потерял изначальное преимущество и уже не представлял собой грозную единую силу, и теперь его можно было бить поодиночке. Сразив в короткой сече наскочившего согдийца, старший воин устремился навстречу следующему, но завяз с ним в долгой рубке, поскольку тот был смекалист и ловко уклонялся от ударов, тем самым сумев продержаться до подхода ещё одного воина. Молодой же сак, расправившись подряд с двумя согдийцами, сошёлся с третьим и получил от него сильное ранение в ногу. Истекая кровью, он с трудом продолжал битву, быстро теряя силы и уже явно уступая противнику. Бартаз, нахлёстывая коня, во весь опор помчался на помощь, на скаку снаряжая лук. На половине пути справа из-за ближнего холма неожиданно выскочил небольшой сакский отряд и с гиканьем и жутким воем пронёсся мимо него.
Отделившись от воинов, к Бартазу подлетел десятник, встал на пути, слегка склонил голову и прохрипел:
– Бартаз, занимайся своими делами, таково веление вождя.
Больше ничего не сказав, он вздыбил скакуна, развернул его и исчез в пыли, догоняя воинов. Юноша узнал десятника. Это был Кантар. Растерянно опустив лук, Бартаз долго смотрел вслед, не понимая, откуда взялся отряд, но теперь уже был уверен, что всё вскоре закончится и помощь пришла вовремя. Он направился к роднику, часто поднимаясь в седле и пытаясь издали рассмотреть неподвижно сидящего Хора.
Солнце клонилось к закату. Взобравшись на самую макушку дерева, Бартаз вглядывался вдаль – туда, где шло сражение, но из-за пыли, густо нависавшей над землёй, ничего не мог разобрать. Вскоре почти все звуки, доносившиеся оттуда, утихли, и он увидел продвигающихся в его направлении всадников. Они шли очень медленно, тёмными силуэтами появляясь поодиночке из пыльной завесы, но в сумерках были плохо различимы. Ещё не зная, как завершилось сражение, кто взял верх, Бартаз всё же почувствовал нутром, что эти люди свои, саки.
Он спрыгнул на землю, подбросил охапку хвороста в костёр, зачерпнул в небольшой котелок воды, закрепил над огнём и лишь после этого вновь стал всматриваться в приближающихся людей. Первым шёл десятник Кантар. За ним, отстав на полсотни шагов, какой-то воин вёл за собой четырёх лошадей, на которых поперёк сёдел лежали тела. Чуть сбоку двое воинов гнали лошадей. Ещё пятеро, растянувшись, замыкали шествие.
Подведя своего скакуна ближе к дереву, десятник устало спешился, взглянул на стоявшего в ожидании юношу, но ничего не сказал, а повернулся к подступившему следом воину. Тот сошёл с коня, пару раз низко присел, разминая затёкшие ноги, затем отвязал от седла верёвку и повёл остальных лошадей в сторону родника, где бережно снял с первой тело погибшего воина и уложил его на землю. Подоспевшие воины уже помогали ему, о чём-то тихо переговариваясь.
Опустилась ночь, накрыв долину непроглядной тьмой. Бартаз приблизился к воинам и встал рядом с десятником. В тусклых отблесках пламени в ближнем из лежащих он узнал старшего из гонцов. Подойдя к изголовью, замер. Огненные всполохи, изредка отражаясь в потускневших белках глаз, наполовину прикрытых веками, придавали лицу покойного какой-то жутковатый землистый оттенок, отчего он уже воспринимался совершенно иначе, будто и не был никогда живым. Бартаз, желая избавиться от неприятного ощущения, склонился и прикрыл глаза соплеменнику, едва коснувшись рукой его лица, при этом почувствовал пальцами мёртвую прохладу кожи. Удар, как подумал юноша, нанесли в спину, и поэтому рана не была видна, и лишь тонкая чёрная подсохшая струйка крови, тянувшаяся из уголка сжатых губ, свидетельствовала о её тяжести. Отступив на шаг, он прошёл мимо трёх остальных тел, останавливаясь возле каждого из погибших, и в последнем узнал молодого гонца. Нога его как-то неестественно вывернулась, а на левом бедре кожаные штаны были разорваны ровной линией и сильно измазаны в крови.
Бартаз невольно взглянул в сторону костра и увидел торчащую рядом с ним веточку, на которой так и осталось нанизанным одно лисье рёбрышко. Он прикрыл глаза и судорожно сглотнул подступивший к горлу ком. За прошедшие годы он часто видел кончину сородичей, но сколько ни старался, так и не сумел привыкнуть к утратам. Сейчас, взирая на тело молодого воина, он был поражён до глубины души тем, что смерть выбрала и его. На мгновение перед глазами юноши возник живой облик. Он вспомнил, как угостил этого гонца в последний раз у своего костра. Ему стало очень жаль этого человека.
«Он даже не успел поесть как следует. Теперь он уже не сможет сделать этого никогда. Так быстро его не стало в этом мире. Недолгим оказался его путь под этим вечным небом. Слишком рано он принял смерть и расстался с жизнью. Почему именно он покинул землю? Кому он мог помешать на ней?» – горькая мысль пронеслась у него в голове.
– Обмойте тела погибших воинов. Зуза, Танарис и Фахрид, вы доставите их в селение. Захватите с собой всех отловленных согдийских лошадей. Груз, приготовленный Бартазом, тоже заберите. Его заждались. Поторопитесь. Как только завершите все приготовления, уходите не задерживаясь. Мы остаёмся здесь… Да, вот ещё что. Зуза, ты старший в дороге. Пройди по старому руслу. Не подведи меня, – распорядился десятник.
Искушённый в военном деле тридцатилетний военачальник Бакриарт, возглавлявший в недалёком прошлом одну из сторожевых сотен в главном городе Согдианы Мараканде, примкнув к восставшим сородичам после прихода македонского царя Александра, уже трижды вступал в сражение с его войсками. Из последнего из них, едва избежав пленения, он успел увести с собой в степь всего половину оставшихся в живых верных воинов. Опасаясь столкновения с саками, он ушёл на восток их земель, ближе к горам, где и остановился со своими людьми на время, чувствуя себя в этом месте более уверенно, так как только здесь мог без особого труда скрыться от любого преследования. Обосновавшись в одной из удобных расщелин у небольшой горной реки, сотник решил во что бы то ни стало собрать вокруг себя те разрозненные группы сородичей, которым удалось спастись от расправы завоевателей, и отсюда попытаться вновь поднять свой народ. Накануне, как обычно, с утра он направил два отряда по полтора десятка воинов вдоль гор на север и в западную, более равнинную местность, дабы они осмотрели окрестности и при возможности поохотились.
Острая нужда в пропитании заставляла почти всех его людей целые дни посвящать поискам дичи. За всё то время, что он находился в этой расщелине, его воинам удалось добыть множество горных баранов, но с недавних пор эти животные, напуганные их появлением, покинули ближнюю сторону гор, отчего охота на них стала занятием изнуряющим и зачастую безрезультатным. На днях закончилось мясо последнего убитого архара. Сегодня же Бакриарт с нетерпением ожидал возвращения своих дальних дозоров в надежде на то, что они будут более удачливы, чем остальные, и появятся с хорошими новостями. Подступали сумерки, но их ещё не было.
Сегосфен, друг и десятник Бакриарта, прошёл со своим отрядом строго на запад, но никого – ни людей, ни живности – там не обнаружив, повернул на северо-восток. С наступлением ночи, оказавшись в совершенно незнакомой долине, он осторожно продвигался среди холмов, ничего уже не видя и прислушиваясь к царящей всюду тишине. Вдруг он уловил какие-то непонятные звуки и остановил коня, велев всем замереть. Вскоре стал уже отчётливо слышен гулкий отдалённый стук копыт. Чьи-то конники находились на его пути.
«Может, это десятник Манфис со своими людьми продвигается в поисках добычи? Хорошо, если бы это был он. Вместе легче коротать ночи в таком опасном месте», – подумал он, вспомнив, что одновременно с ним его товарищ с отрядом ушёл вверх по предгорью.
Всё же не очень веря в такое и понимая, что Манфис не мог оказаться здесь, он насторожился.
– Эй, вы двое, ко мне, – Сегосфен негромко подозвал ближних воинов. – Ну-ка, пешим ходом разузнайте, кто там идёт. Только тихо. Не попадитесь им на глаза. Они недалеко.
Воины ловко спрыгнули с коней и тут же исчезли в темноте. Время стало тянуться как никогда медленно и томительно. Не сходя на землю, все с тревогой ожидали возвращения лазутчиков. Вскоре они появились и, отдышавшись, сообщили, что несколько саков ведут на запад гружёных и порожних, но осёдланных лошадей.
– Сколько их там? – спросил десятник.
– Мы смогли различить только двоих, – как-то неуверенно ответил один из воинов. – Слишком темно стало, не так, как было в прошлую ночь.
– Что ж, все к бою! – скомандовал Сегосфен и двинулся вперёд.
Зуза, Танарис и Фахрид двигались в ночи не спеша, стараясь лишний раз не тревожить души умерших сородичей, чьи тела стали для них особо ценным грузом. К полуночи им следовало прибыть в селение, до которого им оставалось пройти ещё половину пути. Ночь была на редкость непроглядной. Низкие облака, закрывая собой звёздный свет, плотной пеленой почти неподвижно нависали над самой головой. Могучий воин Зуза, шедший впереди всех и ведший на поводу четвёрку лошадей с телами убитых и пару, груженную мясом, часто останавливался, сходил с коня, что-то нащупывал руками на земле. Его товарищи догадывались, что он пытается понять, не сбились ли они с дороги.
Уловив по левую руку от себя приближающихся всадников, он выхватил меч и грозно выкрикнул в темноту:
– Эй, кто бы вы ни были, лучше уйдите с миром! Это говорю вам я, Зуза!
– Что случилось? – подскочив к нему, встревоженно спросил Танарис.
– Там кто-то идёт на нас, – ответил тот.
Не видя, куда он указывает, Танарис сдвинул на затылок тяжёлый шлем, приставил ладонь к уху и стал медленно поворачивать голову. Вскоре до него отчётливо донеслись звуки конского топота.
– Что будем делать? – вновь спросил он.
– Это не наши люди. Они не ответили мне. Значит, враги. Битвы не будет, темно, – спокойно произнёс Зуза. – Тут рядом есть низина, спустимся в неё. Ты с Фахридом сгони лошадей плотнее. Меня не потеряйте. Слушайте свист. Поспеши. Нам нужно живее уходить.
Танарис, развернув скакуна, быстро исчез. Пройдя ещё с десяток шагов, Зуза повернул в сторону, убедился, что в этом месте земля уже покато уводит вниз, и подал сигнал тихим прерывистым свистом. Захваченные днём согдийские лошади, подгоняемые Танарисом и Фахридом, едва не налетев на Зузу, стремительно промчались мимо, обдав жаром. Он снова свистнул.
– Ничего не видно. Ноги бы не переломать, – послышался голос Фахрида.
– Эй, я здесь, – подал им ориентир Зуза.
Он уже спустился в узкую лощину, некогда являвшуюся руслом маленькой речушки, и продолжил движение.
Сегосфен осадил коня и завертелся на месте, прислушиваясь к ночным звукам. «Куда они подевались? Кто-то из них подал голос с этой стороны. Уйти далеко они не могли. Похоже, обнаружили нас и остановились. Нужно быть настороже», – вглядываясь в темноту, подумал он, понимая, что напасть на них, ничего не видя, у него не получится. Он ещё не успел принять решения, как вдруг вновь услышал отдалённый топот копыт. «Э, нет. Они всё-таки уходят. Выходит, их мало, иначе бы стали рыскать по округе, коль заметили наше появление», – рассудил согдиец, пытаясь определить направление движения.
Недавний лёгкий ветерок заметно усилился, и вскоре на небе появились разрывы в облаках, откуда на землю причудливыми рассеянными клочками стали проникать лунные отсветы. Видимость слегка улучшилась, но замелькавшие по равнине тусклые пятна света, чередуясь с облачными тенями, не давали отчётливо рассмотреть окрестности, да к тому же порывы ветра приглушили столь нужные сотнику звуки, и без того едва доносившиеся от отдалявшихся саков. Теперь он полагался лишь на своё зоркое зрение, долго и внимательно разглядывая всё пространство перед собой, стараясь уловить хоть какое-то движение. Извилистая чёрная полоса лощины, замеченная им в стороне, поначалу не привлекла его внимания, но уже через миг, протерев глаза, он увидел то, что упорно искал. Вдали, петляя по её изгибам, вереницей продвигались лошади, явно кем-то ведомые. «Вот вы где притаились! Ну уж теперь вам не уйти», – пронеслось в голове Сегосфена. Стегнув плёткой коня, он устремился к лощине.
Фахрид, шедший последним, почувствовав опасность, оглянулся. Он был внутренне готов к возможному нападению, но неожиданность появления врага потрясла. На расстоянии одного полёта стрелы по левую руку от него несколько всадников, перейдя лощину, уже поднимались на другую её сторону. Почти столько же их, не спускаясь вниз, продвигалось справа, клещами охватывая старое русло.
Взяв с места вскачь, часто нахлёстывая коня, обгоняя идущих впереди лошадей, Фахрид домчался до Танариса и указал рукой назад:
– Там враг! Он обходит нас с боков. Что будем делать?
– Догони Зузу. Передай ему, чтобы он выбирался из лощины и уходил по правой стороне. Ты следуй вместе с ним. Ко мне не возвращайся. В случае появления врага на пути поможешь ему. Я же выгоню лошадей и встану заслоном. Постарайтесь уйти подальше отсюда. Обо мне не думайте. Я попытаюсь как можно дольше задержать преследователей и не дать им пойти за вами, но их много, и они охватили нас с двух сторон, а это уже опасно. Будьте осторожны! А теперь, Фахрид, уходи скорее, прощай, – быстро сообразив, что ему делать, велел Танарис и тут же встал поперёк лощины, направляя идущих за ним лошадей наверх.
Фахрид рванул вперёд. Танарис, быстро взобравшись по склону вслед за лошадьми, развернул их и погнал прямо на врага, уже видя его и оценивая свои возможности и шансы на спасение. Согдийцы, пока ещё не знавшие о том, какими силами обладают саки и по этой причине не нападавшие, да к тому же не ожидавшие атаки, всё же не растерялись и сразу устремились навстречу, принимая приближающуюся плотную массу за конницу противника. Припав к гриве коня, который мчался в самой середине летящего во весь опор табуна, Танарис на миг выпрямился, выпустил стрелу и тут же вновь низко склонился, чтобы заложить новую. Решив, как поступить дальше, он остановился, взглянул на другую сторону лощины, развернулся обратно и повёл коня в низину, чтобы выйти в тыл второй части вражеского отряда.
Врезавшись в гущу наскочивших животных, Сегосфен осадил скакуна, озираясь с занесённым над головой мечом, и только теперь понял, что это всего лишь осёдланные кони и что этот манёвр был хитро задуманной уловкой саков. Раздражённый игрой, затеянной саками из-за малочисленности, в чём теперь уже не было никаких сомнений, он, больше не задерживаясь, повёл воинов в атаку.
Зуза передал Фахриду поводья лошадей с грузом и, убедившись, что тот взял хороший темп, похлопал своего жеребца по шее и с каким-то блаженством вынул огромный меч. Затем, вглядываясь в скачущих на него всадников, тронулся к ним наперерез.
– Ну что, друг мой сердечный, покажем этим злодеям, какая мы с тобой пара и на что способны? – обращаясь к своему любимчику, шептал он, то приподнимаясь в седле, то пригибаясь, зорко рассматривая врага. – Да их тут и с десяток не наберётся. Чего лезут в драку таким малым числом? Глупцы! Мы с тобой и не такое видывали. Верно? Вот только Танариса что-то не видно. Куда он мог подеваться? Ну да ладно, сейчас разберёмся.
Плавно пустив коня вскачь, Зуза взревел во всю мощь и, тут же сойдясь с первым попавшимся на пути воином, с лёгкостью снёс ему голову, даже не приложив особых усилий. Услышав звуки боя на другой стороне лощины, он сразу понял, куда запропастился Танарис, и мысленно пожелал ему сил и стойкости. Теперь следовало спешить, чтобы успеть помочь младшему товарищу. Не позволяя окружить себя, Зуза зарубил ещё двоих воинов, но четверо оставшихся всё-таки взяли его в кольцо. Пытаясь вырваться, Зуза ударил плашмя мечом по крупу своего скакуна, налетел на ближнего из согдийцев, опрокинул вместе с лошадью и, перескочив через него, спустился в лощину, направляясь к Танарису. На другой стороне он оглянулся и, увидев внизу преследователей, вновь повернул на них: теперь у него было небольшое преимущество, так как он мог наносить удары с высоты. Как только первый из них показался из лощины, Зуза наскочил и так же легко сразил его, нанеся ужасающей силы удар в область плеча.
Оттуда, где шло сражение с Танарисом, уже приближалось несколько всадников. «Эх, не успел… Прости меня, Танарис. Я обязательно отомщу за тебя. Да упокоится с миром твоя душа!» – с досадой подумал Зуза, поняв, что младшего товарища не стало.
Сильно ударив ногами в бока скакуна, он устремился на приближающихся врагов, не обращая внимания на оставшихся здесь.
Теперь ему противостояло только семеро согдийцев.
«Да, могуч! Жаль, что он не на моей стороне, и поэтому должен умереть», – Сегосфен был искренне удивлён силой внезапно появившегося кочевника. До сих пор сдерживавшийся, он вдруг окрикнул своих людей, готовых из луков дружно покончить с саком. Те, недоумевая, отступили, образовав круг, в котором остался один вражеский воин.
Сегосфен выступил вперёд и повёл коня вдоль воинов, опустив меч в руке и внимательно следя за противником.
«Ну наконец-то хоть один достойный соперник нашёлся! Посмотрим, каков ты на самом деле! Я-то уже было подумал, что среди вас нет крепких мужей. Даже скучновато стало от этого… Жаль, Танарис погиб… Главное, чтобы Фахрид ушёл подальше, тогда и смерть наша будет не напрасной. Этот воин, видимо, жаждет поединка со мной. Что ж, он получит его. Я готов», – тяжело дыша, подумал Зуза, рассматривавший согдийца, поудобнее сжал рукоять меча, пустил шагом жеребца и тоже описывал полукруг.
Сегосфен не выдержал первым. На вздыбленном коне сократив разделявшее их расстояние, он со всего маху рубанул сака сверху вниз. До сих пор ещё никто не смог остаться в живых после такого удара, но Зуза, смягчив его мощь подставленным в наклон полотном меча и погасив силу плавной оттяжкой, тут же в ответ резко полоснул наотмашь коротким скользящим ударом, весьма ощутимо зацепив его. Получив рану в правый бок, Сегосфен не сразу почувствовал это в пылу схватки, удивлённый, что сак каким-то образом сумел отразить его, казалось бы, всесокрушающий удар. Через мгновение ранение всё же дало знать о себе обжигающей болью. Несмотря на это он решил повторить всё сначала, уверенный, что на сей раз непременно сразит противника, и вновь вздыбил скакуна, готовый опять нанести свой любимый удар, но в самый последний миг сак почему-то сильно запрокинул голову и откинулся на круп лошади, безвольно раскинув руки и выронив меч. Ничего ещё не понимая, Сегосфен, приглядываясь, приблизился к нему и лишь теперь увидел торчащую в его спине стрелу.
– Кто это сделал? – крикнул он и развернулся на коне.
– Прости, Сегосфен, не сдержался, – выступил один из воинов, виновато склонив голову.
– Ты что, уже не веришь в меня? – зло произнёс десятник.
– Верю. Но мне показалось, что он ранил тебя, – ответил тот.
– Ладно, я не виню тебя. Все за мной, нужно догнать остальных.
Зажав рукой рану, Сегосфен напоследок взглянул на сака. Тот едва держался в седле. Когда к нему подступил один из воинов, намереваясь столкнуть на землю и забрать коня, Сегосфен окриком запретил делать это, в душе признаваясь себе в своём первом поражении и отдавая дань уважения этому удивительному воину.
На рассвете сотнику Бакриарту сообщили, что с половиной своего отряда в лагерь вернулся раненый десятник Сегосфен. Из короткой беседы с ним Бакриарт узнал обо всех ночных событиях. В завершение своего повествования Сегосфен упомянул о том, что после поединка его людям удалось нагнать ещё одного сака и, расправившись с ним в короткой схватке, завладеть мясом и шестью лошадьми, на четырёх из которых были нагружены тела убитых воинов.
– Бакриарт, вон тех осёдланных коней, что угоняли к себе саки, я узнал, – полусидя, упираясь спиной в камень, обливаясь потом, прошептал Сегосфен, кивнув в сторону лошадей, приведённых с собой. – Это наши скакуны. Все до единого. Они все принадлежали десятнику Манфису и его людям. Значит, ни его самого, ни его воинов не стало.
– Да, дороговато нам обошлись обе эти дальние вылазки, – с досадой произнёс сотник, поднявшись с места, и ударил плёткой по ноге. – Ещё один такой выход из ущелья – и никого из нас уже не останется. Получается так, что здесь кругом одни саки, а наших людей нигде нет. Где же они тогда? Воевать нам на две стороны – против саков и против македонян – нет пока возможности, мы не в состоянии делать это. Будем продолжать поиски. Другого пути не вижу.
Он отошёл на пару шагов, затем развернулся, взглянул в глаза десятника и более мягким тоном добавил:
– Сегосфен, ты поскорее выздоравливай. Здесь, на высоте, хорошо, не так жарко, да и кровососов нет.
Он окинул взором горные вершины, вдохнул чистый прохладный воздух.
– Вон знахарь уже ждёт своей очереди, сейчас займётся тобой. Ешь, пей, поправляйся. Не думай ни о чём. Ты сделал всё, что мог. Я благодарен тебе.
Опустив голову, Бакриарт задумчиво постоял так ещё какое-то мгновение, кивнул каким-то своим мыслям и ушёл. Сегосфен проводил его взглядом и только теперь, впервые после возвращения в родной лагерь, по-настоящему расслабился и устало провёл рукой по лицу, вытирая пот, обильно заливавший глаза.
Бартаз долго смотрел вслед уходящим воинам, до тех пор, пока они не скрылись вдали. Вечерело. Весь день десятник направлял в разные стороны дозоры, чтобы осмотреть всю округу, но никого не обнаружил и, стало быть, убедившись, что юноше уже не угрожает опасность, принял решение покинуть его и не мешать больше. Сытый и хорошо отдохнувший Хора по-прежнему сидел на своём месте в ожидании команд и действий хозяина. С самыми первыми рассветными лучами светила им предстояло заняться охотой – до полного истощения изнуряющей, изматывающей, неимоверно трудной работой продолжительностью в долгих три дня.
Десятник Кантар оглянулся. Несмотря на наступившие сумерки, он всё же сумел рассмотреть вдали, у одиноко растущего дерева юношу. От этой картины и особенно от того, что приходится оставлять Бартаза одного в огромной зловещей долине, у него защемило в сердце.
«Ничего, Бартаз. Вот проверю в селении, дошли ли туда Зуза, Танарис и Фахрид, поменяю там людей и вернусь обратно, как прежде, охраняя тебя», – успокаиваясь, подумал десятник и больше не смотрел в ту сторону, дабы не бередить душу и скорее проделать намеченный путь.
Пройдя половину всей дороги, он приблизился в неясном лунном свете к давно знакомой лощине и, не спускаясь вниз, а следуя по краю, взглянул на другую ее сторону и вдруг увидел там лошадь.
– Видишь, какая-то лошадь стоит, ну-ка, поймай мне её. Поспеши! – указал он плёткой ближнему воину.
Юноша повернул коня, спустился и пересёк лощину, выбрался наверх и, стараясь не вспугнуть лошадь, стал медленно приближаться к ней, держа в руке моток верёвки. В какое-то мгновение десятнику уже показалось, что воин вот-вот накинет петлю на голову животного, но тот почему-то в самый последний момент опустил руку, низко склонился и, что-то увидев на земле, спрыгнул с коня.
– Чего он там закрутился? – прошептал десятник и тут же услышал возглас воина, подзывавшего всех к себе.
Быстро преодолев лощину, воины окружили товарища, ещё не понимая, почему он позвал их. Лишь спешившись, они увидели на земле человека.
– Так это же Зуза! Точно он… Никак убит? – прошептал один из них, присев и приподняв голову лежащего.
Десятник бросился к телу, всмотрелся в лицо и, узнав старого товарища, прижался ухом к его груди. Услышав слабое, но ровное биение сердца, Кантар поднёс к лицу Зузы посудину с водой, пальцами разжал его пересохшие губы и стал вливать тонкой струйкой прохладную влагу. Стараясь не переусердствовать, он лил воду с частыми перерывами, чтобы воин не захлебнулся.
– Дайте плащи и осмотрите здесь всё! – повелел он.
Воины разлетелись в разные стороны. Зуза поперхнулся и застонал. Десятник, желая приподнять товарища, завёл было руку ему за спину и тут же нащупал пальцами обломок торчащей из неё стрелы.
– Так вот куда тебя ранили! Потерпи до утра. Главное – мы успели найти тебя вовремя. Ты ещё станешь сотником, – шептал он, осторожно укладывая Зузу на подстеленные плащи и бережно укрывая его. – Хотя с твоим горячим характером и необузданностью в поведении вряд ли.
При последних словах Кантар печально улыбнулся, с сожалением и досадой покачал головой, вспомнив, как Зуза неистово и с особым смакующим рвением предавался гульбищам.
Вскоре примчался воин, спрыгнул с коня, присел рядом с десятником и тихо доложил:
– Нашли Танариса и Фахрида. Они убиты. И ещё… – он запнулся.
– Что? – нетерпеливо спросил десятник.
– Кто-то изрубил тела всех погибших. Тех, что везли в селение, – ответил воин.
– О небеса!
Кантар медленно поднялся на ноги, провёл руками по лицу и замолчал.
Недолго так постояв, он произнёс:
– Никто и никогда не смел вставать на последнем земном пути человека. Умертвить дважды никого нельзя. Напавшие на них люди сделали это из-за боязни проклятия небес за свершённое ими и посягнули на их души, пытаясь погасить и их при отнятых уже жизнях. Принесите все останки сюда. Здесь предадим их земле.
Когда воин отдалился, он подошёл к своему коню, погладил его по гриве и с горечью прошептал:
– Опять столько потерь! Нет сил терпеть все эти утраты и лишения. Даже у детей отняли еду. Как теперь быть, не знаю…
Лишь забрезжил рассвет, воины преступили к похоронам убитых. Десятник, почтив их память, осмотрел рану Зузы и, убедившись, что стрела не пробила левую лопатку, вынул её из тела, накалённым на огне ножом надрезав кожу чуть шире острия наконечника, и сразу после этого приложил свёрнутый кусок ткани, посыпанный пеплом. Ещё раз убедившись, что Зуза жив, он стянул его грудь ремнём как можно туже, но оставляя возможность дышать. К полудню, положив раненого на подвеску между двумя скакунами, они тронулись в сторону селения. Потерявший много крови Зуза всё это время не приходил в себя.
Вождь Донгор, не дождавшись в установленные сроки возвращения гонцов от младшего брата Бартаза, заподозрил неладное и решил утром отправить к нему новый отряд, но с наступлением нового дня сдержался, помня о том, что Бартаз находится под охраной, и надеясь, что воины скоро появятся.
День прошёл в тревожном ожидании. Наступила ночь. Гонцов не было. Ближе к рассвету он всё же направил людей. Заметно поредевший охранный отряд десятника Кантара без посыльных и без добычи Бартаза, но с раненым Зузой повстречался им на дальних подступах к селению.
Через три дня Кантар вернулся к месту, где находился Бартаз, но, как и прежде, не показываясь ему на глаза, скрытно расположил воинов за дальним холмом, чтобы оттуда наблюдать и за юношей, и за всей округой, продолжая охранять кормильца всего селения. Оставив коня, он взобрался по склону холма и прилёг на его вершине, всматриваясь в сторону одинокого дерева, возле которого находился шалаш Бартаза. Сначала он увидел коня, пасущегося невдалеке от родника.
«Странно. Обычно в это время он уже охотится. Не случилось ли чего?» – встревожено подумал Кантар, поднявшись на колено и ещё внимательнее разглядывая тенистое подножье ветвистого дерева. При ярком полуденном солнце оно сильно выделялось чёрным пятном на земле. Толком не сумев ничего рассмотреть на таком большом расстоянии, десятник решил приблизиться. Спустившись вниз как можно тише, он побежал к дереву. То, что предстало его глазам, было ужасно: Бартаз лежал на спине возле давно остывшего кострища. Из его груди торчала стрела. Лицо, тело и руки были покрыты мухами. Стоял тошнотворный запах. Кантар оглянулся и, лишь теперь вспомнив о птице, шагнул к дереву. Хора, так же, как и его юный друг и хозяин, неподвижно лежал на земле, повернув в сторону голову и приоткрыв клюв. Он уставился в небо немигающим мутным глазом и распластал крылья, будто в полёте. Лёгкий ветерок шевелил пушок на его шее и изредка задирал хвостовое оперение, отпугивая мух. Хора был мёртв. Тонкая верёвка тянулась из-под него к стволу дерева, не дав ему улететь и спастись. Кантар заглянул в шалаш. Расстеленная в нём овечья шкура была не тронута. Больше ничего там не было. На одной из нижних веток на ремне висели нож Бартаза и его колчан со стрелами, а внизу стоял прислонённый к стволу лук. У родника лежали кожаные мешки, видимо, подумал Кантар, отмытые юношей и разложенные для просушки.
«Что же тут случилось? Кто мог так коварно расправиться с юношей и его питомцем? Здесь же нет никого», – подумал десятник, оглядывая округу. В груди заныло, и он растирал её, пытаясь успокоиться. Вскоре он зацепился взглядом за едва видневшийся вдали бугорок, что выделялся на ровном месте, и побежал к нему. На расстоянии сорока-пятидесяти шагов от дерева головой прямо в его сторону, весь покрытый пылью, лицом вниз лежал мёртвый согдийский воин, крепко сжимая одной рукой лук. От него, словно от пары змей, тянулся на юг извилистый двойной след.
– Так вот кто это сделал! Ты один из тех, кого мы разгромили несколько дней назад. Всё-таки ты сумел приползти сюда и отомстить за себя. Выходит, очень плохо мы осмотрели округу, коль не заметили тебя. Как же так! Ведь этого не должно было случиться… Я повинен в смерти Бартаза! Только я один! По моему недогляду произошла беда… – стоя у тела врага, прошептал Кантар.
Он с яростью пнул согдийца, плюнул ему в спину и зашагал обратно.
Обмыв тело Бартаза, воины погрузили его на скакуна, захватив всё оружие, и отряд двинулся к селению. Кантар, отстав, бережно взял мёртвую птицу и, взойдя на вершину холма, расстелил шкуру из шалаша и положил на неё тело орла.
Всё племя вождя Донгора прощалось с юношей по имени Бартаз. Весь народ – от малых детей до старцев – собрался у его могилы. Горю людскому не было предела. Облачённый в новые сияющие воинские одеяния, подобно полководцу, он был предан земле как истинный вождь и потомок вождя. Его друзья-ровесники семь дней не отходили от кургана, не принимая ни воды, ни пищи. На восьмой день поутру их, обессиленных и измождённых, уносили на руках отцы. Донгор десять дней в одиночку просидел под деревом, где не так давно в своём старом шалаше обитал и охотился со своей верной птицей, другом по имени Хора, его единственный младший брат, которого теперь не стало.
