Победоносец

Глава 2. Лето 2090-го года

С закрытыми глазами я лежу на опушке, раскинувшейся перед молодым лесом, и, ощущая на своём лице мелькание солнечных зайчиков, запускаемых братом издалека, почти дремля, слушаю звонкие трели жаворонков, свободно разлившихся в высоких небесах. Так бы и лежал часами напролёт, наслаждаясь лёгкими дуновениями ветра, летним теплом и предвкушением мальчишеских приключений… Но вдруг моего лица начинает касаться что-то маленькое и мягкое. Не открывая глаз, я знаю, что это Полеля – она не смогла, хотя пыталась, приблизиться ко мне тайком, и теперь дотрагивается моей щеки сорванной по пути, длинной травинкой. Я хорошо знаю повадки своей весёлой сестрицы: сколько будет длиться это лето, столько она будет пытаться тайно подловить меня в полудрёме, чтобы пощекотать травами мою кожу или украсить мои непричёсанные волосы полевыми цветами. В этот раз я не стал подрываться, чтобы напугать её до рогота – открыв глаза, тихо повернул голову вбок и встретился с озорницей взглядом. Не ожидав от меня такого тихого отклика, девочка замирает, и мы некоторое время смотрим друг другу прямо в глаза. Сестрёнка у меня красивая: большеокая, с кожей цвета топлёного молока, в каштановые косы вплетены белоснежные ромашки и голубые колокольчики, наряжена в цветастый длинный сарафан, скрывающий её нежные босые ножки. В расшитых сарафанах поверх рубашек со свободными рукавами-куполами ходят все женщины, девушки и девочки нововеров, и на Полеле сарафан сейчас самый красивый – его пошив заказал отец, отдав за работу портнихе целую дюжину набитых на охоте уток. Одну из тех уток сумел добыть я. Ничего, уже через год, когда стану постарше и половчее, самостоятельно смогу набить даже не одну дюжину птиц, чтобы в сундуке Полели стало обитать больше трёх сарафанов, да и сандалии её уж совсем поизносились… Мы не богаты, но я уверен, что со временем вместе с братом смогу это исправить.

Так и не дождавшись от меня бурной реакции, сестра вынимает из своей правой косы одну ромашку и, резко подскочив ко мне, вставляет её в мои густые волосы, и сию же секунду бросается наутёк. Но я всё же не в настроении играть в догонялки, так что, слыша, как Ратибор, смеясь, взбирается на растущее вблизи дерево, просто перевожу взгляд на выполненную из бруса величественную стену Замка, расположенного на противоположном берегу реки. Стена окружает собой весь город. Вход в Замок и выход из него только один – через главные ворота, которые опускаются в шесть часов утра и поднимаются в десять часов вечера, так что за пределами Замка ночью я не бывал с тех пор, как мы переехали жить в это странное место. Стена угнетает меня, но взрослые говорят, что во время конца света она станет нашим спасением, и всё равно, что она выполнена из бруса, а не из не поддающегося огню камня – нововеров огонь не берёт! Согласно предсказанию древней нововерской прорицательницы, которой уже и в живых давно нет: конец света придёт на Камчатку тогда, когда перед людьми предстанет человек, плоть которого не будет отделяться от костей во время его соприкасания с живым огнём. И человек этот будет не человек, а Знак. Прорицатели – странный народ: никогда не говорят как есть, всё-то намудрят, напустят пыль в глаза, а ты думай, что могут значить их сказки. Храбр Земский, отец нынешнего князя, истолковал это прорицание так, что огонь для нововеров будет спасителен, а значит, деревянный материал – лучший для постройки великого града. Я в этом ничего не понимаю, да и понимать не хочу: мои родные живы-здоровы, город, в состав которого входит дом моей семьи, процветает, а остальное не столь важно, когда тебе всего тринадцать лет и лето впереди, и рыбалка вот-вот начнётся…

Полеля резко залилась радостным смехом, и я поднял голову, чтобы проверить, что там у неё происходит: Ратибор догнал сестру и начал щекотать. Со стороны особенно заметно, насколько я и Ратибор похожи внешне – почти один в один, а одинаковые льняные штаны и рубахи, украшенные вышитыми красными нитями орнаментами, ещё больше усиливают схожесть: у обоих растрёпанная копна чёрных волос, зелёные глаза и характерные скулы, и даже наши походки идентичны. Только благодаря тому, что брат младше меня на два года, нас сейчас по росту и можно различить со стороны, но вот вырастем во взрослых мужчин, так и станем совсем уж одинаковыми, как мне кажется. Два лета назад мне было одиннадцать лет, как сейчас Ратибору, а ещё двумя летами ранее мне было девять, как сейчас Полеле… Прав дед Бессон: время летит быстро, бесшумно и совершенно неприметно, совсем как совы в ночи.

На чистом синем небе появляется странная белая полоса, и я замираю, наблюдая за ней с затаенным дыханием. Я знаю, что эту полосу оставляет железная птица. На железных птицах летают люди. Нововеры говорят, то есть мы говорим, что железных птиц скоро совсем не станет – останутся только настоящие. И мне грустно от этого: мне хотелось бы хотя бы раз в жизни увидеть железную птицу вблизи, узнать, какие у неё глаза и какие перья – неужели, металлические?

– Громобой идёт! – вдруг прерывает мои тоскливые мысли радостным кличем Ратибор, спрыгивающий с дерева. – И он не один!

Услышав о том, что Громобой не один, я сразу же облокачиваюсь на предплечье и вглядываюсь в сторону тропинки, бегущей от Замка. И вправду, Громобой не один. Узнав же в его попутчиках всех хорошо известных мне ребят, я сразу же хмурюсь, отводя взгляд от девочки в зелёном сарафане. Договаривались же без хвостов! Ну да ладно, я ведь сам же не сдержал обещание – взял навязавшихся Ратибора с Полелей, решив, что им и вправду будет скучно целый день просидеть в избе, когда на дворе такой погожий летний день.

Державин Громобой – мой лучший друг. Волосы цвета корицы, карие глаза и волевой подбородок… Внешне он выглядит старше меня не менее как на два года, но на самом деле он старше меня всего лишь на два с половиной месяца – он просто растёт быстрее прочих ребят, чем у всех наших ровесников вызывает зависть: какой мальчишка не хотел бы в свои тринадцать выглядеть на все пятнадцать, да и к тому же при этом быть не тонкой щепкой, а не иначе как крепкой скалой? Несмотря на свои габариты, Громобой по своему нраву рассудительный и аккуратный: он никогда не вступит в драку, только если не с целью разнять её, не повысит голоса в споре – одним лишь взглядом может пригвоздить противника так же, как мог бы своей большой ручищей в секунду выбить всю дурь из непутёвой головы вздумавшего вступить с ним в спор. Лучше друга, чем Громобой, быть не может, как мне кажется, и он такого же мнения обо мне, потому что он на меня, как и я на него, может смело положиться. Единственное, в чём мы периодически подводим друг друга: я часто привожу с собой на наши встречи Ратибора с Полелей, являющихся моим персональным хвостом, а он никак не может отбиться от людей, которые так и липнут к его на первый взгляд хмурой, но на самом деле доброй натуре, так что он тоже зачастую приводит с собой разнообразные хвосты, а порой и целые вереницы шумных ребят. Иногда это выглядит очень весело: хмурый Громобой, вокруг которого скапливаются весёлые подростки и дети, на ментальном уровне распознающие в нём безопасность – словно пчёлы на сладкий мёд слетаются. Однако сегодня его хмурое замешательство меня совсем не веселит, потому что к нему прилипли наши одноклассники Онагост Земский и Ванда Вяземская с её младшей сестрой Отрадой. В Замке, из-за женского бесплодия, живёт мало детей – в нашем классе всего лишь десять человек, – но вот нужно было Громобою из всех возможных людей подцепить сегодня именно Ванду, да ещё и с Онагостом! Лучших вариантов просто невозможно придумать, чтобы в одно мгновение изменить мой настрой относительно этого дня.

Онагост Земский – крайне весёлый и самоуверенный парень, очень светлый блондин с пышными кудрями, голубоглазый и благолепный на лицо, всегда одет лучше всех, ведь ко всему прочему он единственный сын князя, что сразу же делает его “не своим” во всех компаниях. Парень он, быть может, и не такой плохой – мог бы быть гораздо хуже, при его-то статусе, – но всё равно порой забывается и становится задиристым, а хорошенько подраться с ним нельзя, ведь никто не хочет навлечь на свою семью гнев его отца. Онагост младше Громобоя и меня, он родился в декабре, зато задорной громкости в нём столько, сколько нет во мне с Громобоем вместе взятых.

По мере того, как компания из четырёх ребят приближается, я всё больше начинаю безотчетно хмурить брови. И дело совсем не в Онагосте – пусть парень шумный, да разве шумиху можно считать проблемой? Я стараюсь не смотреть в сторону Ванды. Её сестра, Отрада, на три года младше нее, но на один год старше Полели – ей всего лишь десять лет. Сёстры Вяземские на редкость красивые девочки, даже, пожалуй, самые красивые во всём Замке. В красоте с ними может посоревноваться и, пожалуй, даже превзойти своих соперниц только Полеля, да только красота сестры меня не занимает, так что больше я, конечно, осознаю красоту Вяземских. Отрада – лучшая подруга Полели, и меня она мало интересует: она хотя и редкая красавица, а всё ж маловата, да и темперамент у неё не тот, что меня трогает, слишком уж тёплый. Но вот старшая, Ванда, меня откровенно интригует своим непонятным характером и более строгой красотой. Сёстры Вяземские очень сильно разнятся между собой не только своим внутренним строением, но и внешними данными: Ванда каштанововолосая и высокая, а Отрада золотоволосая и из-за того, что медленно растёт, выглядит не на десять, а только на семь лет. Такая разница между кровными сёстрами легко объяснима – девочки рождены от разных матерей. Внешне их только и роднят разве что их большие голубые глаза, доставшиеся им от их отца Вацлава Вяземского, являющегося правой рукой князя. Вяземский, как и многие приближенные к князю люди, не примыкает к тому типу людей, который можно назвать приятным. Говорят, мать Ванды сбежала от него, когда Ванде не было и года от рождения, из-за того, что он побивал её. Второй раз советник князя женился уже спустя три месяца после побега своей первой жены. Новая жена год за годом рожала новых детей – за три года брака родила трёх и была беременна четвёртым, когда, по примеру первой жены Вяземского, сбежала на лошади с двумя детьми: мальчиком четырёх лет и годовалой девочкой. Отраде было всего три года от роду, и её мать не смогла забрать по той причине, что в то время девочка находилась при смерти из-за серьёзной болезни. Все думали, что Отраду не спасти, но она вдруг выкарабкалась, а придя в себя, застала избу наполовину пустой: остались только отец да Ванда. Говорят, будто мать Отрады едва не схватили, но на перешейке её ждала железная птица, на которую она успела сесть вместе с братом и сестрой Отрады. Эта железная птица отнесла их далеко отсюда, в какую-то сказочную Канаду, в которой их уже ждал родной брат спасшейся беглянки. Я иногда думаю, может быть, душа нашей матери тоже улетела в Канаду на железной птице? Может быть, Канада – это место, в которое улетают все уставшие матери?

У нововеров в ходу исключительно старославянские имена – такова традиция, а традиции для нововеров священны, пусть их и нельзя назвать древними. Ванда – совсем не славянское имя, говорящее о происхождении матери этой девочки, и этим старшая Вяземская тоже выделяется на фоне остальных. И если есть в этой странной девчонке серьёзный недостаток, заставляющий меня хмуриться всякий раз, когда я о нём думаю, так это то, что она на целую неделю старше меня – уж лучше бы я был старше! Хватило бы с неё и того уж превосходства, что её улыбка подавляет мою!

***

Мы уже давно сидим под деревьями в ожидании Громобоя и Онагоста, отправившимися добывать наживку для своих удочек: Ратибор гоняется за Полелей и Отрадой, а я молча наблюдаю за ними, лишь бы только не смотреть на Ванду, сидящую рядом и плетущую цветочный венок.

– Не хмурься так, у тебя ведь красивые глаза! – вдруг обрывает тишину Вяземская необоснованно весёлым голосом, и стоит мне только обернуться, чтобы посмотреть на неё, как сразу же, с неприкрытым задорством, она набрасывает на мою голову венок из васильков.

Я не сразу, но всё-таки снимаю со своей головы венок, который едва не заставляет меня краснеть, и с наигранной невозмутимостью откладываю его на зелёные кленовые листья, собранные Полелей.

– Васильки больше подходят к твоим глазам, чем к моим, – вслух замечаю правду я.

– Вот как? – веселье в её голосе отчего-то неизменно вызывает во мне надобность потуплять взгляд. – А из каких цветов тогда подошёл бы тебе венок?

– Из обычной травы.

– Как хмуро! Но, пожалуй, ты прав… Глаза у тебя болотного цвета, а раз так, значит, красные цветы тебе подойдут.

– Почему красные?

– Потому что растущие на болотах брусника и клюква красные.

В тринадцать лет первое, непонятное и оттого не столько приятное, сколько мучительное чувство – особенное испытание, во время которого только и остаётся, что поджимать губы, совершать тяжёлый вздох и почти раздражённо отводить взгляд в противоположную сторону от источника своего странного беспокойства. Повезло, что Громобой с Онагостом вовремя вернулись, держа в своих руках банки с земляными червями – спасли меня от опасности быть до покраснения замученным смешками девчонки. И всё равно дальше всё пошло не гладко: усевшись на траве и став снаряжать свои гибкие удочки, Громобой и Онагост привлекли внимание младших детей. Подбежав к нам и рухнув рядом с Вандой, Отрада, не желающая молча терпеть важные мальчишеские приготовления, решила поразвлечься:

– Давайте погадаем? У кого из нас какой жених или невеста будут – как думаете?

Неожиданно все сразу же подхватили эту глупую затею и начали пинать её по очереди, словно играя в обыкновенный мяч, который даже в ворота забивать не нужно. Первым в игру включился Онагост:

– Когда стану взрослым, возьму себе в жёны любую девицу, какую только пожелаю! Я сын князя и сам будущий князь, так что за меня любая пойдёт!

– Я бы не пошла за такого хвастуна! – сразу же, совершенно неожиданно и с пристёгивающей бойкостью вдруг выпалила обычно ласковая и всеми любимая Полеля, при этом даже вскочив на ноги. Онагост, не ожидавший такой смелости от маленькой девочки, сразу же весь вспыхнул, замялся и даже порозовел, а тем временем сестра, уже совершенно не обращающая своего вовлечённого в игру внимания на задетое самолюбие княжича, бойко продолжала, восторженно размахивая руками, в которых удерживала помятые ромашки: – А вот я выйду замуж за доброго и прекрасного принца! Он обязательно будет из дальних-придальних заморских краёв, точно не из Замка! Он придёт сюда, и я сразу же его узнаю и влюблюсь в него тоже сразу же!

– А я, может быть, выйду замуж далеко и не за принца, – вдруг прервала детский лепет Ванда, и у меня отчего-то, сам не знаю отчего, вдруг перехватило дыхание. Девчонка продолжала говорить: – Но что я точно знаю: что замуж я пойду только за того, кого буду любить, и мой избранник должен будет любить меня всем сердцем, и никак иначе.

– Вам, девчонкам, лишь бы только любовь, – ухмыльнулся Ратибор, который сам ещё даже подозревать не начинал о том, насколько любовь к девчонке может быть могущественной. – Вот я уверен, нет, вот отчего-то прямо знаю, что моя невеста будет самой красивой на земле. Такой красивой, что другой такой ни у кого больше не будет.

– А как же любовь? – заухмылялась Отрада.

– Пусть не любит, но пусть самая красивая будет моей, – спокойно пожал плечами брат. – Я то, если понадобится, смогу любить её так сильно, чтобы одной только моей любви на нас двоих хватало.

– Вы как хотите, а я выберу себе самого сильного, – хмыкнула в ответ Отрада.

– Сила – это хорошо, – согласилась Ванда и вдруг обратилась к Громобою: – Державин, а ты какую девушку позвал бы в жёны?

– Самую ласковую, – не хмуро, но по-взрослому серьёзным тоном отозвался Громобой, при этом не отрываясь от перебора своих грузил. Сначала я подумал, что он ответил так, чтобы отдёрнуть Ванду, в которой как раз откровенной ласки совсем никогда не прослеживалось, гораздо позже я понял, что он отвечал всерьёз.

– Добронрав, а ты? Какой видишь свою будущую невесту ты? – Полеля подскочила ко мне и, споткнувшись о корни дерева, чуть не упала, но я вовремя успел удержать её за плечо. Не знаю, быть может, этот момент в итоге повлиял на мой ответ, но я ответил следующее:

– Та, которую я захочу и смогу защитить.

Вспоминая эту детскую забаву, давным-давно канувшую в Лету и лишь изредка оживающую в моих затуманенных поволокой времени воспоминаниях, я анализирую её теперь и удивляюсь тому, кто из нас насколько угадал свою судьбу, а кто промахнулся настолько, что и думать об этом не хочется, и напрочь забыть есть желание.

***

Лето на Камчатке – сказочная пора. Впрочем, в данном случае приятен лишь тот отрезок сказки, в который гнус не поедает тебя поедом со всех возможных и невозможных сторон. Моё тринадцатое лето удалось на удивление завидным в этом плане: мошек и мокрец почти не было, а комары были сонные, так что особого дискомфорта кровососущие насекомые не доставляли.

Камчатское лето обыкновенно короткое и относительно прохладное, зато словно невеста ритуальным платьем убранное длинными световыми днями: во время солнцестояния, особенно почитаемого у нововеров, продолжительность дня достигает целых девятнадцати часов. На крайнем же севере камчатской земли в летние месяцы можно наблюдать целые полярные дни, в которые солнце практически не заходит за горизонт. А какие здесь летом случаются грозовые дожди! Слушать величественное падение стихии с небес вечерними летними часами сидя у трещащей дедовской печи – лучшее, что может случиться с только что напившимися парным молоком детьми. После таких дождей на рассвете туманы не стелятся по земле рваной марлей и не висят на поломанной траве полупрозрачной паутиной, а стоят непроницаемой стеной и тянутся выше вековых деревьев, омытых небесной свежестью и гнущихся к земле от предчувствия новой бури. Рыбачить на плоскодонке с отцом в туманное летнее утро – одно из особенных чудес моего детства, неразрывно связанных с величием дикой природы, на лоне которой я возрастал свободной хищной птицей. Именно летом на Камчатке наступает время нереста лососевых рыб, так что летний сезон для здешних рыбаков, почитающих не временно запрещаемые сети, а бойкие удочки – самая заветная пора. Но, конечно, не только в рыбалке проявляется особенное, камчатское счастье. Например, ещё есть гейзеры и горячие источники, доступ к которым летом становится более открытым. Долина гейзеров навсегда останется в моей памяти, как место, в котором я раз в год ровно семь дней и семь ночей чувствовал себя не просто счастливым мальчишкой, но по-настоящему свободным человеком. Чтобы насладиться теплом лучших термальных источников, традиционно во второй половине июля мы всей семьёй приезжали в долину на лошади, запряженной в скрипучую повозку, разбивали старые палатки, при холодном свете звёзд жарили до состояния чёрных углей картошку в мундирах, тлеющую на останках догорающего костра, и с замиранием сердца слушали рассказы пришлых людей о том, что происходит не только за пределами Замка, но за пределами всей камчатской земли. Ряженные в необычные одеяния и играющие в странные светящиеся игрушки дети пришлых говорили, будто на Большой Земле есть скоростные изобретения – поезда – способные за считанные часы перевезти тебя так далеко, что назад пешком возвращаться придётся целые месяцы, а быть может, и годы. Рассказывали, будто люди на Большой Земле изобрели лекарство, способное лечить почти от всех болезней. Выдумывали, будто конца света в ближайшие времена не будет и зря нововеры заперли себя и свои семьи в Замке. Разное говаривали, да не всё мы брали на веру. А потом, спустя семь одурманенных впечатлениями дней, мы снова возвращались в Замок, в свои дубовые избы, и ещё до окончания текущего лета начинали с предвкушением ждать лето грядущее, наполненное ароматом цветущего малиновыми лепестками рододендрона, охотничьими прогулками между кедрового стланика, поздними сумерками, сияющими от света высоких звёзд, и яркими зарницами, разрывающими самые беспросветные ночи. Камчатка – дивное место, вышедшее из древнерусских сказок, в унисон с которым звучало моё разрывающееся от любви сердце и в угоду которому умерло.

***

Стрекоза села на поплавок – добрая примета. Значит, можно ждать хорошей поклёвки и богатого улова.

Я врезаю ладонью по своей уже успевшей нагреться на солнце шее и прибиваю очередного назойливого комара. Комары не мошки – можно и потерпеть.

Ходить на рыбалку с ребятнёй, да ещё и с девчонками – не самая удачная затея. Благо Полеля понимающая, так что вместо того, чтобы лезть в воду и пугать всю рыбу, заняла Отраду с Вандой плетением венков. Онагост рыбачит своей новой металлической удочкой по мою правую руку, я замер со старой бамбуковой удочкой деда Бессона, а Громобой выплыл на кедровом челне на реку, привычно отгородившись ото всех.

Река у стен Замка полноводная и кишащая рыбой, сюда, несмотря на присутствие человека, порой даже медведи забредают порыбачить, так что, идя на воду с младшими, далеко от грозных стен Замка мы не отходим – мало ли что.

Клёв этого дня выходил неплохим: пять рыбин за полчаса у меня, и три, но бо́льшего размера у Онагоста – всё привычная кета, только одна небольшая и редкая в этих местах щучка. Громобой на своём челне вытаскивал рыбину за рыбиной, так что я даже перестал вести подсчёт его успеха. Завтра пойдём на базар и продадим то, что не съедим на ужин, а за вырученные деньги, быть может, прикупим что-нибудь полезное для домашнего хозяйства: мыло, спички или керосин… У отца гвозди закончились – все изошли на починку дедовского курятника…

Сначала я прислушивался к весёлому смеху Ратибора и Отрады, гуляющих далеко за нашими спинами, но потом послеобеденное солнце разморило меня, клёв поутих, и я не заметил, как начал терять бдительность: веки прикрывались сами собой, голова то и дело клонилась к груди. Как так получилось, что Ванда, Ратибор и Полеля остались недалеко от нас, а Отрада оказалась на подвесном деревянном мостке, никто в итоге и не понял. Спохватились, когда уже случилось страшное: девчоночий визг разрезал пространство, и в следующую секунду раздался громкий плеск воды – я только успел увидеть, как цветастая юбка детского сарафана уходит под воду! Все сразу же закричали, я бросил удочку и побежал по берегу, чтобы нырнуть ближе к месту, в которое она ухнула, Онагост и Ратибор бросились за мной, пока Ванда громко вопила, а Полеля плакала… Я уже заходил в воду, но правда в том, что, скорее всего, никто из нас ничего бы не сумел сделать – течение реки в этом месте быстрое, совершенно неудачное… Нам повезло, что Громобой держал свой челн против течения, что у него были сильные руки, способные быстро грести, и что Отраду отнесло в его сторону. Сначала я думал, что Громобой нырнёт – он, похоже, и собирался так поступить, – но в последний момент он просто опустил обе свои руки в воду и в следующую секунду вытащил девочку, и одним лишь рывком переместил её из воды в свой челн. Весь этот ужас разворачивался секунд двадцать, может быть чуть больше – столько Отрада пробыла под водой с головой, ни разу не вынырнув! И тем не менее, искусственное дыхание ей делать не пришлось – как только девочка оказалась в челне, она сразу же громогласно разревелась! Громобой стал её гладить по голове одной рукой, второй разворачивая челн к берегу, а мы стали приходить в себя от не до конца пережитого страха, но всё никак не могли поверить в то, что только что произошло… Отрада единственная из нас, кто не умеет плавать, но она совсем не проблемный ребёнок, а мы отвернулись всего лишь на минуту – как же так вышло?!

Все испугались до побеления. Громобой даже потерял свою удочку, так рванул на спасение, и потом, сколько мы её ни искали по берегам, так в итоге и не нашли…

Стоило Отраде очутиться на берегу, как все сразу же обступили её: промокшая насквозь, девочка зашлась плачем и никак не находила в себе сил успокоиться, хотя до сих пор я ещё ни разу не видывал, чтобы этот ребёнок хотя бы раз плакал. Ратибор сразу же предложил самое мудрое: отправиться к нашему деду Бессону, живущему совсем близко. Так сразу же и поступили.

Отрада всю дорогу плакала от испуга, а Онагост ушёл сразу же при входе в черту Замка, объяснив свою поспешность тем, что князь будет искать его, но, по-моему, он просто побоялся, чтобы его отцу никто не передал сведения о том, что он водит дружбу с детьми из низшего сословия. Хорош Онагост, да как и все в этом городе, живёт не как думает, а как надо.