Апрель
В АПРЕЛЕ я все время пересматривала фильм «Перед рассветом». В ожидании прогулки с Демьяном, потому что он был в командировке в Вене. И когда он впервые приехал погулять со мной и Мальвой, я ждала его на лестничной клетке, он вышел из лифта, и мы заулыбались друг другу. И все пространство вокруг внезапно стало волшебным.
Перед прогулкой он долго рассматривал мою комнату и картины в ней. Я тогда рисовала. Бесконечных мрачных девочек, похожих на героинь Мунка. Вся моя комната была увешана ими. Мне было приятно и страшно, что он их рассматривает, я сидела на краю постели и болтала ногами. Мальва спокойно лежала на полу, тогда у нее еще не было привычки лаять на гостей.
Он посмотрел мне в глаза и спросил:
– Ты не думала продать что-нибудь из этого?
Его синие глаза искрились.
Я тоже посмотрела в его глаза и отрицательно покачала головой. Я была совсем не уверена в том, чтó рисовала и делала, любое прямое действие тогда вызывало во мне страх и сомнение в собственных силах. И я могла гордо написать в соответствующих графах: «не работаю» и «не учусь». Нигде.
Потом мы пошли гулять. Листвы еще не было, и по-апрельски серый полупустой город застыл в ее ожидании, она едва намечалась, а улицы были влажными от недавнего дождя.
Мы шли по улице, и воскресный центр еще лужковской Москвы был удивительно безлюдным. Рядом бежала Мальва. Она то бежала рядом и по-щенячьи старалась делать это верно, то тянула вперед со свойственным ей упорством. Мы дошли до Маяковской, во дворе театра Моссовета Демьян долго рассказывал мне, как брал интервью у одного телепродюсера. На одно мгновение он взял меня за плечо, в этом была какая-то странная растерянная нежность. На которую я не знала, как реагировать, она мне казалась слишком деликатной после моих первых отношений, состоявших целиком из грубого секса, и я хотела этой нежности, и чувствовала себя недостойной ее, и не знала, как отвечать на нее. Внутренне я одновременно тянулась к нему и отвергала его от страха, я хотела помощи от него как от старшего, хотела, чтобы этой помощью была любовь, или только так думала.
У памятника Маяковскому он пытался разыграть Мальву, и она смешно прыгала на него прямо среди розовых и красных свежевысаженных тюльпанов.
А во дворе моего дома он вдруг заглянул в глазок вентиляционной шахты метро, – я часто играла возле нее с подружкой в прошлой детской жизни, а теперь стояла и болтала с ним.
– Смотри: это очень страшно.
И я заглянула в этот глазок вслед за ним и увидела густую темноту, которую так часто видела внутри себя самой.
Он спросил меня:
– Ну что, страшно?
Я ответила:
– Нет, просто очень темно.
И в этот момент мы снова посмотрели в глаза друг другу, как зачарованные.
И тогда пришли лесные звери и та самая страшная колдунья, что преследовала меня, просто чтобы увидеть, как мы с ним смотрим друг на друга посреди апрельской пустоты.
Потом мы пошли к дому, он проводил меня с Мальвой до лифта и уехал, а я осталась одна.
Оказавшись в своей комнате, я легла на кровать и почему-то заплакала. Мальва, как всегда, лежала в дверях на входе в комнату, это было ее любимое место, чтобы видеть все, что происходит. Она удивленно смотрела на меня. А я отчего-то плакала и не могла остановиться; мне казалось, что я чувствую только боль, потребность в его внимании, в том, чтобы оно стало абсолютным. Я думала, что влюблена, но в этом чувстве было нечто другое, я ощущала, что меня нет, а есть только мое сиротство, моя ненужность даже себе самой. Тогда я еще не писала и не верила в себя – во все, что я делаю. Мне постоянно нужен был внешний раздражитель, чтобы направлять на него свои эмоции. Иначе они уничтожали меня.
Уже в начале мая в зеркальной витрине я увидела очень худую девушку в розовом платье в цветочек с острыми плечами и каштановыми волосами до плеч, с длинной прямой челкой. Я долго разглядывала ее, пока не поняла, что это я сама. И тогда я внезапно перехватила свое собственное выражение лица, оно было таким странным, словно меня достали с самого темного дна или меня переехал бульдозер.
Этим бульдозером всегда было мое собственное сознание, моя психика с ее потребностью в разрушении, и я опознавала себя сама именно сквозь эту поврежденность, это крайнее нездоровье во взгляде.
Я дошла до Патриарших прудов, спустилась к воде, села на траву и долго смотрела на воду, затем легла на траву и посмотрела на парочку влюбленных: они сидели недалеко от меня, и он что-то говорил ей на ухо, она смеялась, они держались за руки и переплетали пальцы, как в игре, самой простой и нежной.
Отчего-то я заплакала, глядя на них, и через мгновение почувствовала себя счастливой. Я подумала, что влюблена в Демьяна, и что он снова приедет гулять со мной и Мальвой, и счастье станет абсолютным, таким, которое нужно мне. Солнечный свет гладил мое лицо и голые колени. Я умела тогда только или быть очень счастливой, или находиться на дне, темном и страшном. Промежуточных, средних состояний я тогда почти не знала.
Я была как маятник, только на самом эмоциональном верху или в самом низу.
Демьян приехал еще раз в начале июня, недолго погулял со мной и Мальвой, попрощался со мной у подъезда нервно и коротко. Уходя, он сказал мне:
– Девушка с собакой в городе – это так хрупко.
Так началось лето моих внутренних страстей.