Глава 7. Наши дни
Бабуле хочется тоника с лимоном и лаймом. Не спрайта, не лимонада, а именно тоника с лимоном и лаймом. Замены не допускаются, так что я отправляюсь на охоту и спешу по больничным коридорам со всей возможной скоростью, которую только позволяют опухшие ноги.
А ведь она убила человека.
Эта мысль все крутится в голове, пока я прочесываю этаж взглядом в поисках автомата с напитками или стойки с чаем и кофе.
Она убила человека, а я пока так и не потребовала никаких подробностей, хотя призналась бабушка два дня назад. Я трусиха, спору нет. Это задокументированный факт. Ненавижу конфликты, ненавижу расстраивать окружающих. И как бы я ни любила бабулю, временами она меня пугает. Дело не в том, что от нее исходит угроза, вовсе нет. Просто под ее стальным взглядом ежатся даже сильные духом. Я сама не раз видела.
Да и потом, не уверена, хочу ли выяснять правду. Неожиданное признание поставило под угрозу мое отношение к бабуле, к семье, к собственной жизни. Эдак и в тюрьму загреметь недолго, если бабушка будет трубить о своем преступлении на каждом шагу. А вдруг это только начало? Вдруг моя милая бабуля – серийная преступница? Ничего не хочу знать. Лучше останусь во мраке неведения. Мне и здесь хорошо: тихо, спокойно, сытно.
Хочу сберечь свою наивность в первозданном виде. Простодушная вера в бабулину добродетельность – это все, что у меня есть. Что делать со злодейкой в ортопедическом фиксаторе на щиколотке, я понятия не имею.
Возможно, сейчас она исповедуется доктору и облегчит душу, а я не прочь отложить непростой разговор. Сейчас у нас другие заботы. Допрос о бабулином признании подождет.
К счастью, я хорошо ориентируюсь в больнице: за годы работы не раз тут бывала, навещая своих госпитализированных пациентов и мужа, который трудится здесь же, этажом выше. Раз уж я все равно ковыляю по зданию в поисках того самого напитка для капризной бабули, можно и в ординаторскую заглянуть: вдруг Бен там, отдыхает между операциями. Понятия не имею, какое у него сегодня расписание, но попробовать стоит.
Я соскучилась по мужу.
Последние дни мы с ним и не видимся толком: у него напряженный график, у меня – бабуля с ее сломанной лодыжкой. Я либо сижу у нее в палате, либо отсыпаюсь дома в кровати или на диване перед телевизором, прикрыв тонким пледом огромный живот.
Бен работает на износ, чтобы успеть как можно больше до родов, ведь дальше его ждет декретный отпуск на полтора месяца: муж будет помогать нам с Арахисом первое время. Жду не дождусь! Еще ни разу не было такого, чтобы мы провели вместе целых шесть недель. Скорее всего, материнство будет выжимать из меня все соки, но, может, нам с мужем все-таки удастся сесть и обсудить вопросы, на которые раньше не хватало времени, – надежды, мечты, будущее.
Хотя вообще Бен не из мечтателей: эта роль выпала мне. Правда, мечты у меня совсем не глобальные. Наоборот, довольно маленькие, но на карте моей жизни это бесконечно важные точки. Например, сидеть дома с ребенком – моя заветная мечта, навеянная собственным детством и беспощадными родительскими амбициями. Грезы о материнстве наполняют меня глубоким удовлетворением. Может, однажды мы даже отправимся всей семьей осматривать мировые достопримечательности, пробудившие во мне интерес за несколько десятилетий жизни: Эйфелеву башню, Сикстинскую капеллу, Биг-Бен, пирамиды. Мне столько всего хочется увидеть! Пусть родители и таскали меня за собой по миру, когда я была маленькой, туристических мест мы избегали. Мама с папой считали, что мы выше этого, раз уж наша семья живет и работает в Дубае, Сингапуре, Канаде и Малайзии. Я благодарна им за подобный опыт, но на свете столько интересного!
Особенно если путешествуешь не в одиночку. Хочу поехать с Беном и малышом Арахисом, когда он немного подрастет и тоже сможет по достоинству оценить красо́ты планеты. Мы сможем делиться этими воспоминаниями всю жизнь: «А помнишь, тогда, во Флоренции…» Будем вместе смеяться и пересматривать фотографии. Вот чего я так жду, вот о чем мечтаю, пока шагаю по коридорам и поднимаюсь в лифте на пятый этаж больницы Роял-Брисбен. У двери в ординаторскую останавливаюсь и делаю глубокий вдох. Дыхание сбилось от ходьбы, и чувство такое, что матка вот-вот выскочит из меня прямо на пол. Бедра болят, шея болит, стопы распухли вдвое и постоянно ноют. Если Арахис не поспешит на выход, я так долго не протяну.
Когда дыхание наконец восстанавливается, я открываю дверь и заглядываю в кабинет. Бен стоит в уголке, отведенном под маленькую кухню, мешает ложечкой что-то горячее и рассеянно смотрит в кружку, точно вовсе ее не видит.
– Бен, – зову я шепотом.
Он подскакивает, смотрит на меня и расплывается в довольной улыбке.
– Привет, ты что тут делаешь? – Он подходит ко мне, обхватывает ладонями лицо и целует. Его глаза сияют от радости. – Я и не думал, что мы тут увидимся!
– Навещаю бабулю и решила устроить тебе сюрприз.
– Он удался! – Бен ерошит черные волосы – даже это он делает восхитительно. Я так его люблю, что словами не описать. Сердце екает и щемит от восторга, стоит только посмотреть на Бена. Его карие глаза лучатся теплом, манят к себе.
Я жмусь к мужу, приникаю щекой к груди.
– Так рада, что мы увиделись.
Бен вздыхает.
– Я тоже. Ну и денек выдался…
– Трудный?
Он пожимает плечами и гладит меня по голове:
– Теперь уже легче. Знаешь, я тут подумал: здорово было бы съездить куда-нибудь до родов. Вдвоем. Давненько мы не выбирались на выходные за город.
Прекрасная идея, если не сказать – божественная. Что может быть лучше, чем лениво плескаться в бассейне, заниматься любовью в роскошном гостиничном номере, прогуливаться по побережью, а потом ужинать в ресторанчике, где подают блюда из морепродуктов? Вот только эти идиллические картинки омрачают мысли о скорых родах и бабулином переломе.
– Я бы с удовольствием, но как же ба?
– Продержится без тебя пару дней. Кто знает, когда снова получится куда-нибудь съездить вдвоем?
Кладу ладонь ему на грудь.
– Я же знаю, как ты занят, так что заставлять не стану.
– Ничего подобного, это и для меня очень важно. Ты сама-то что думаешь?
– Всеми руками за. Время самое подходящее. Не могу обещать, что выдержу долгие прогулки, но если тебе хочется поиграть в бегемотиков и подрейфовать в бассейне, зови!
Он откидывает голову назад и смеется, потом целует меня в лоб.
– Вот и чудесно. Побудем оба бегемотиками.
Я фыркаю, скользя взглядом по его стройной фигуре, мускулистым рукам, тонкой талии.
– Хорошая попытка. Но тебя в команду не примут.
– Мы немного подкормим меня на выходных – и примут.
– По рукам! – я расплываюсь в улыбке.
– Тогда забронирую нам отель, как будет свободная минутка, – обещает он.
– У тебя куча дел. Сама справлюсь.
Он целует меня в губы, нежно и сладко.
– Нет уж, лучше я. У меня романтичное настроение.
У меня голова идет кругом – вполне себе буквально. Может, дело в гормонах, но последнее время я чувствую к Бену особый трепет и тепло. Впрочем, это объяснимо: мы с ним отправились в путешествие на двоих, нас теперь сплачивает кое-что особенное, и никто больше не вторгнется в этот мир. Мы оба скоро станем родителями. Пугающее, чудесное и совершенно неподконтрольное событие. Ох, скорее бы!
«Доктора Сато вызывают в операционную номер пять, доктора Сато вызывают…» – вдруг прорывается голос из динамика, висящего в ординаторской.
Бен смотрит на часы.
– Милая, мне надо идти. Приятного вам с бабулей общения. Увидимся дома.
Он еще раз целует меня, делает глоток чая, ставит чашку в раковину и торопливо покидает кабинет.
На прощание я говорю, что люблю его, и провожаю взглядом. Потом и сама выползаю в коридор и ковыляю к лифту. В итоге я все-таки нахожу ту самую газировку для бабули, но тут у меня начинает урчать в животе, а потом накатывает тошнота. Превосходно. Пора подкрепиться, иначе прошлый перекус отправится в ближайшую мусорку. Необходимость запихивать в себя чудовищное количество еды, чтобы унять тошноту, входит в мой личный список самых неприятных спутников беременности. Я давно перестала взвешиваться: не хочу знать, насколько мой вес превышает норму. Надо как-то продержаться оставшиеся дни, а переживать о фигуре буду позже.
Захожу в палату. Бабуля лежит у себя на кровати под белым одеялом и кремовым пледом поверх него. Глаза у нее плотно закрыты. Стараясь не шуметь, я на цыпочках подхожу к стулу в углу и ставлю газировку на прикроватный – он же обеденный – столик на колесиках. Кожа у бабули бледная; синие вены на руках, скрещенных на животе, вздулись сильнее обычного. Седые волосы рассыпались вокруг головы по вороху подушек. Одна нога не закрыта ни одеялом, ни пледом – она торчит наружу, упрятанная в пластиковый розовый гипс от пальцев почти до колена. Цвет как нельзя лучше подходит к оттенку лака, которым бабуля накрасила аккуратные ногти на ногах. И все-таки она выглядит постаревшей, и эта мысль – точно внезапный удар под дых.
Я понимаю, что бабушка со мной не навсегда, но сегодняшний больничный визит снова напоминает об этом. Я стараюсь прогнать жуткую мысль, упрятать ее на самые задворки сознания, потому что мир без бабули для меня попросту непредставим. Медленно сажусь, ищу хоть сколько-нибудь удобное положение, склоняю голову набок, наблюдая за бабулей. По пути сюда я наткнулась на торговый автомат и купила себе батончик «Марс», чтобы побороть тошноту. Достаю, разворачиваю его, откусываю кусочек. Пока я жую, в голове носятся мысли – мысли, которые я привыкла игнорировать, хоть они снова и снова всплывают на поверхность сознания, как пузырьки из норки, которую вырыл себе краб в мокром песке.
Она убила человека. Ну вот опять. Все то же непрошенное осознание. Докучливая мысль, юркая, словно кролик.
Бабуля призналась в этом перед самым приездом медиков. Я не успела ее расспросить до осмотра, а когда мы приехали в больницу, ее сперва возили по рентгенам и УЗИ, потом накладывали гипс, а следом дали обезболивающее, от которого ее клонило в сон. Но теперь мне нестерпимо хочется узнать побольше подробностей, задать вопросы, которых в голове накопилось немало. И в то же время мне не по себе от перспективы выяснить правду. А вдруг окажется, что бабуля сошла с ума и ей нужен постоянный присмотр, как и дедушке? Или что она и впрямь убийца? Уж не знаю, как такое принять. Чуть ли не каждый час у меня разгораются подобные споры с самой собой, пока я сижу с бабулей или брожу по коридорам в поисках определенного напитка, желе в стаканчиках или ближайшего туалета, чтобы опорожнить мочевой пузырь.
Я вздыхаю, и ровно в это мгновение бабуля резко открывает глаза. Моргает несколько раз, краем глаза замечает меня, поворачивает голову.
– Миа, ты еще тут!
– Конечно, ба. Я уходила повидаться с Беном и найти что-нибудь перекусить. А потом вернулась, как и обещала. Ты задремала.
Бабуля кивает с улыбкой.
– Точно-точно. Совсем уже крыша едет! Это из-за лекарств, которыми меня тут пичкают. Я решила, что ты ушла.
С трудом поднимаюсь и подхожу к краю кровати, заворачивая в упаковку остаток батончика.
– Шоколадку хочешь? – спрашиваю я, показав бабуле свою добычу, но она качает головой:
– Нет, спасибо. Я уже лет сорок себе такое не позволяю: метаболизм не тот. Да и сладковата она на мой вкус.
Я смеюсь:
– Ну, мне больше достанется! – Убираю батончик в карман, беру бабулину руку и нежно сжимаю. – У тебя ничего не болит? Попить не хочешь? Я нашла тебе тоник с лимоном и лаймом.
– Лучше просто водички. И нет, у меня ничего не болит.
На столике рядом стоит стакан воды. Я протягиваю его бабуле, и она пьет через трубочку.
Ее хирург-ортопед – доктор Дуг, как он сам просит себя называть, – распахивает дверь и заходит в палату. В руках у него планшет с какими-то бумагами, а на шее висит стетоскоп. Ну просто ходячее клише! Доктор открывает рот и обращается к нам глубоким, громким голосом, полным уверенности и сочувствия: самый что ни на есть идеальный хирург. Такой не может не нравиться.
– А вот мы снова и встретились! Как самочувствие после сна? – Он замеряет бабуле давление и слушает, как бьется сердце, а она сообщает, что чувствует себя неплохо, разве что голова слегка кружится.
Доктор Дуг хмурится.
– Это нехорошо. Давайте мы вас еще немножечко попроверяем, чтобы убедиться, что нет сотрясения, а потом уже отпустим домой. Вы не против?
– Нет, конечно, доктор Дуг! – отвечает бабуля и хихикает. – Скоро начнутся «Дерзкие и красивые», и мне не терпится узнать, сможет ли злой двойник Дуайта убедить всех, что он его брат!
Доктор смеется. В его карих глазах пляшут искорки.
– Только не рассказывайте, чем закончится: хочу сам посмотреть!
Я бы и рада посмеяться с ними, но какая-то мысль все жужжит в голове, точно пчела. Пытаюсь ее поймать, но она уворачивается, а потом я соображаю:
– Доктор Дуг, бабуля жалуется на головокружение, но, может, дело вовсе не в сотрясении? Она же не просто так упала. Вдруг голова кружилась еще до падения?
Улыбка на губах хирурга меркнет. Он просматривает свои записи.
– Хм-м-м… Вполне возможно. Мы проведем тщательную диагностику, чтобы выяснить наверняка. Скорее всего, наши тревоги излишни, так что не переживайте. И все же перестрахуемся.
Доктор уходит. Бабуля скрещивает руки на груди.
– Я же тебе сказала, что споткнулась о ковер! Что ты доктора донимаешь?
– Волнуюсь о тебе, только и всего, – со вздохом отвечаю я и кладу ладонь бабуле на щеку.
Она улыбается:
– Не о чем волноваться, солнышко. Я в полном порядке, если не считать этой дурацкой обувки, – она бросает презрительный взгляд на розовый ботинок.
Я со смешком вжимаюсь в спинку стула и глажу живот. В голове мечется целый рой вопросов, которые так и тянет задать.
– Помнишь фотографию, которую ты держала, когда споткнулась? На ней ведь ты? Та маленькая девочка, что смотрит прямо в камеру. Очень похожа на меня в детстве.
Газетная вырезка лежит у меня в сумочке, я достаю ее и протягиваю бабуле. Она берет снимок и подносит к глазам. Рука слегка дрожит, палец обводит детские фигуры; костяшки опухли и уплотнились от артрита.
– Бабуль?
Она не отзывается.
– Там есть подпись: «Дети на ферме Фэйрбридж, Молонг». Что ты там делала? – А ведь бабуля никогда не рассказывала о своих родителях. Почему я раньше об этом не подумала? Никаких баек и забавных историй из молонгской жизни тоже не было. И кто же другие ребятишки, которые тоже стоят в поле и улыбаются в объектив на старом снимке?
– Если не хочешь рассказывать, то и не нужно, бабуль, просто мне любопытно узнать о твоем прошлом. Я тебя безумно люблю, но вдруг поймала себя на мысли, что толком ничего не знаю о твоей жизни до моего рождения. Я помню тебя только по папиным рассказам и своим детским впечатлениям. А что было до этого? Очевидно, что ты из Англии: акцент никуда не делся, да ты и сама говорила. Но даже папа и тот не рассказывает, как и почему ты попала в Австралию и какой жизнью жила прежде.
Бабуля роняет руку на грудь. Фото падает на кремовый плед. Она вдыхает – глубоко и медленно, – крепко зажмуривается на секунду и поднимает на меня блестящие глаза.
– Мы с твоим дедушкой приплыли в Австралию на корабле. Мне тогда было девять, а ему одиннадцать.
– Вместе? Так вы знакомы с самого детства! А твои родители? Где они были?
Бабуля пропускает вопросы мимо ушей и поворачивается к экрану телевизора. Потом оглядывает столик, пол, кровать.
– Где пульт? Сериал вот-вот начнется, не хочу пропустить первые кадры. А то потом запутаться можно! – Она хмурится, щеки порозовели.
Пульт лежит на прикроватном столике, я беру его и протягиваю бабуле. Она включает телик, пробегается по каналам, наконец находит нужный.
– После падения ты кое-что сказала. Что убила человека. – Слова сами собой срываются у меня с губ. Хотелось бы их произнести не здесь и совсем не так. Но мне нужен ответ. Неужели моя бабуля – убийца? Нет, немыслимо. Убей она кого-нибудь, мы бы знали.
Бабуля недоуменно моргает.
– Что?
– В день, когда ты упала и мы ждали скорую, ты сама так сказала.
– Понятия не имею, почему ляпнула такое. Мне было очень больно, солнышко. Не стоит слушать болтовню старушки, у которой от боли едет крыша. – Ба смеется и поудобнее устраивается на подушках. – Как бы мне раздобыть тут чашечку чая? – сощурившись, спрашивает она.
– Я принесу, бабуль. Отдыхай… Я мигом.
– Спасибо, милая. – Она улыбается; от мрачного выражения на лице и следа не осталось.
Приношу ей чай и начинаю собираться домой. Ответов на мои вопросы сейчас точно ждать не стоит: все бабушкино внимание устремлено на экран телевизора, висящий над ней. Да и потом, я устала. Сил совсем нет. Целую ее на прощание и выхожу из палаты. До возвращения Бена с работы нужно успеть кучу всего, так что пора бы уже начинать. Доктор позвонит, когда будут готовы бабулины анализы. Нет смысла весь день тут сидеть.
Путь до стоянки неблизкий. Изо всех сил гоню от себя мысли о счете за парковку. Наконец добираюсь до машины, ищу в сумочке ключи, пытаюсь посчитать, сколько часов провела в больнице и насколько пострадает от этого мой банковский счет.
Забираюсь в салон, включаю кондиционер, но уезжать пока рано: сперва надо отыскать парковочный талон и кредитку. Продолжаю раскопки в сумочке, нахожу телефон, проверяю сообщения. Новых эсэмэсок нет, но вдруг накатывает желание разузнать побольше о той фотографии. Забиваю в поисковик «Ферма Фэйрбридж, Молонг», и мне выпадают десятки результатов со снимками, очень похожими на тот, который бабуля сейчас держит у груди, следя за сюжетом «Дерзких и красивых».
Статьи подстегивают мое воображение и умножают вопросы, которые роятся в голове. Читаю один материал за другим, и вот уже пролетает целый час, а машина по-прежнему стоит на парковке, и счет за нее растет с каждой минутой. Пора домой, но сердце гулко колотится о ребра, а на глаза наворачиваются слезы. За этот час я узнала о бабулином прошлом больше, чем за всю жизнь. Неужели она и впрямь была в числе этих ребятишек? И дедуля тоже? Неужели их обоих забрали из дома, увезли далеко-далеко, за океан, в чужой край, чтобы заставить трудиться на ферме? Список вопросов, на которые мне не терпится получить ответ, становится все длиннее. Где же были их родители? Почему я прежде ничего такого не слышала? Сколько они пробыли на той ферме? Вопросам нет числа, а ответов никак не узнать. Во всяком случае, пока. Сейчас нужно чем-нибудь перекусить и немного поспать. Расследование придется отложить.
И тут кое-что случается. Я чувствую влагу, пропитывающую сиденье, и льется она из меня. Это отошли воды – а я сижу на парковке, совсем одна и без сил, и от помощи меня отделяет пять сотен шагов. Телефон почти разрядился, но на звонок Бену хватит. Сеть плохо ловит под навесом парковки, но я все равно набираю номер. Звонок проходит. Включается автоответчик – оно и понятно, ведь после нашего разговора Бен сразу пошел в операционную. Оставляю ему сообщение и собираюсь с силами для путешествия обратно в больницу. Время пришло. Наш малыш готовится появиться на свет, и мне не терпится встретиться с ним.