Страницаиз7
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
© Нелл Уайт-Смит, 2020
ISBN 978-5-0050-6849-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Хаос теперь был близко: вытяни руку, и безумное вещество обглодает её до костей, а затем выпьет всё, всё, что только составляет твоё существо, и хрупкий свет, что ты так отчаянно защищаешь, погаснет навеки. В этом мире ещё не придумано слов, не названо имён, и он сплетён из одних лишь устремлений, единого оголённого да раскалённого добела желания прожить следующую секунду.
Конструктор оглянулся на мир – повернул голову, и всё сущее без всякого остатка уместилось во взгляде. Ещё несколько часов, и Враг приблизится достаточно, чтобы вобрать в себя этот маленький островок света. Уничтожит, разотрёт в яркую пыль крошечное солнце, которое Конструктор баюкал в грубых горячих ладонях.
Ему на плечо легла рука. Оглянувшись на брата, Конструктор посмотрел по направлению взгляда Часовщика. Там, из самого Хаоса им навстречу поднимался чужак. Холодным огнём горели жестокие бирюзовые глаза, лишенные света Сотворителя. Заглянув вглубь них, Конструктор увидел тьму, выжженное до самого основания естество, и ужаснулся. Всполохнулось, вжавшись в его ладони, испуганное робкое светило.
Но Часовщик бесстрашно подошел к самой кромке сотворённого. Он устремил взгляд на чужака, и не существовало на этом мизерном клочке юного мира ничего прочнее взгляда этих серых, будто бы добрых глаз, и пришлый демон потупился в землю.
Он сломленно, скорбно до самой глубины своей сущности, опустился на колени на самом краю мира, и, протянув руку, вложил в открытую ладонь Часовщика острый кинжал. Прекрасное оружие. Второго подобного в мире Конструктора не могло существовать. Следующим движением пришедший из Хаоса демон благоговеющим, ищущим жестом отдал Часовщику камень, сияющий безудержно ярким, лихорадочно переливающимся светом, и, умолкнув в великом почтении, замер.
Часовщик, первый над всем, что свободно от Хаоса, крепко держа в руке кинжал, положил вторую ладонь на лицо пришедшему из чрева Врага демону, запрокинул ему голову, и одним точным движением вспорол тому горло. Затем припал к ране, жадно глотая тёплую яркую кровь.
Прошла ещё минута. И, прежде чем ясные бирюзовые глаза чужого этому миру существа погасли, Часовщик обратил своё сияющее тёплым внутренним светом лицо ко Врагу, и в этот момент Конструктор впервые поверил, что Хаос можно победить. Он поверил в жизнь, как в Сотворителя, и он поверил в своего великого брата.
Часовщик смотрел в глаза Врагу, Отцу всех кошмаров – Хаосу. И Хаос не выдержал этого взгляда. Тьма не посмела жуткой рукой стереть кроткий мир, согретый крошечным светилом. И между смертью и робкой надеждой на будущее необоримой стеной встала воля единственного смелого существа, она – нерушимая и незримая – она одна.
В следующую секунду мир взорвался сиянием. Конструктор глядел на Часовщика, облачённого в яркий ореол, семью крылами из света, укрывающего мир. И Хаос отступил, освобождая между миром и Врагом пространство тёмной ужасающей и меж тем защищающей пустоты, что освобождала над собой рождённую только что вуаль небес.
И тогда Конструктор выпустил из своих ладоней вверх вечно хранимое им, сияющее отныне и навечно, ещё робкое, но уже живое солнце.
Всю глубину тьмы ещё предстояло найти. Беловолосая демонесса смотрела на то, как падает снег, выхваченный ярким светом открытой настежь во вьюгу двери. Он окрашивался в искрящийся, желто-оранжевый цвет свечного сияния, пока пролетал наискось мимо освещённого прямоугольника открытых дверей. Скрываясь за его пределами, он исчезал в бездонной ночи. Словно поглощённый навек великим Хаосом. Словно пожранный черным драконом, как самой смертью. Белый снег.
Демонесса опустила ясные, цвета высоких серебряных звёзд глаза, найдя взглядом заносимый кристаллами воды порог, и тихо произнесла, коснувшись тонкой, словно хрустальной, рукой тесного ворота застегнутого наглухо черного платья:
– Я никогда не включала здесь айры. Он не любил их свет, – она притронулась к крошечным глянцевым черным пуговицам, спускающимся частой пунктирной линией от шеи вниз. Её рука замерла, а бледные губы снова разомкнулись в кроткой печальной улыбке, – наши дни озарялись лишь огнями газовых рожков и свечами. Я оставила только свечи теперь.
– Если вы сделаете, как задумали, то в сиянии свечи вместо света будете видеть одни только тени, – негромко произнёс пришедший по её приглашению демон.
Стоя неподалёку от этой женщины с ясными холодными глазами и также глядя в разыгравшуюся за дверями дома вьюгу, он словно находился в каком-то другом, удивительном и далёком месте, что открыло для него память, пригласив широким жестом плохих воспоминаний на прогулку по вьюгам ушедших эпох.
– Да, – обронила женщина, не посмев отнять руку от груди, – а вы сейчас видите цветной свет этого мира. Он красив?
– Он, – тихо ответил её собеседник, тяжелым взглядом смиряя холодную ночь, – словно бесконечный танец печалей, вечно приближающийся в каждом движении к экстазу, как сложная симфония идеальных созвучий, которую я черпаю горстями и самоцветами приношу в вечный дар Храму.
– Когда вы говорите об этом так, так просто забыть, сколько крови стекло вниз по вашим локтям и пальцам, – шепнула горько женщина, уронив слезу из непокрасневших глаз. Капля упала вниз, впитавшись в плотную ткань траурного наряда.
Демон повернулся лицом к ней и произнёс:
– Вы никогда не увидите этого света.
– Нет, – поспешно шепнула демонесса, – нет, разумеется, нет, но я и не хочу. Я потерялась бы среди этого сияния, ослепла бы и… никогда бы… не смогла, – она опустила взгляд вниз, а затем вновь подняла глаза и вгляделась в бирюзовую радужку своего собеседника, – никогда бы не смогла найти Его.
Демон приблизился к своей собеседнице. Каждый шаг его гулким эхом отдавался в пустых, лишенных всяких украшений серых стенах. Снег на плечах растаял, оставив после себя капли, дрожащие оранжевыми отсветами:
– Вы никогда не сможете найти его потому, что его больше нет в мире.
– Никто не может знать этого наверняка. Лабиринт…
– Я был в Лабиринте, – мужчина прервал демонессу, встав совсем близко к ней и заслонив ей вид на безумный полёт обреченных кристаллов льда, – я прошел его от начала и по периферии до самого сердца его. Там нет заблудших душ. Вы станете жить в своих снах, но не будете видеть свет, и мир оденется для вас в серый саван. Он наполнится безликими тенями и – более ничем.
– Вы вернёте себе Храм, господин Ювелир, чего вам нужно больше? – прошептала демонесса, отводя взгляд и отстраняясь, словно кутаясь в невидимую шаль из отрицания и бесконечных сожалений. – Снова примете под свою руку Машины Творения, а сами – встанете одесную Часовщика, нашего семикрылого великого господина.
– Кому вы венчались однажды, – напомнил ей Ювелир.
– И кого Я покинула, – тихо произнесла женщина, выделив личное местоимение властной бесцветной интонационной привычкой, и прибавила совсем тихо, – ведь однажды любили даже вы.
– Никогда, – ответил ей Ювелир тихо и низко, одним мягким движением оказавшись к ней слишком близко, ближе, чем она хотела бы видеть его когда-нибудь.
Не дожидаясь его прикосновения, понимая, что время истекло и час пришел, она обернулась, сдалась. Расправила плечи и встретила его взгляд холодно, спокойно.
Ветер за безыскусными толстыми стенами выл, но внизу, под низким его стонущим плачем давала о себе знать предвечная тишина. Та самая страшная тишина, предшествующая каждому сакральному творению, она всегда отступала на шаг перед любой песней жизни. Отходила, не исчезая при этом полностью, и там, за границей размытого ореола, в непроглядном ледяном объятии тихо ждала часа своего возвращения.
Демонесса отметила тихо:
– Вы медлите.
– Я жду, – признался Ювелир, – надеюсь, что вы напомните, как изгнали меня из Храма, приняв его под свою руку.
– Почему?
– Чтобы знать, что вы всё ещё способны чувствовать, что вас не покинула гордость. И этим вселить надежду в сердце моего брата, нашего великого семикрылого господина. Он ещё любит вас и, волей Сотворителя, будет любить всегда.
Демонесса взглянула на тёмный механический алтарь, расположенный здесь же, в центре помещения, а потом ответила своему собеседнику:
– Вы не сможете вселить надежду в его сердце.
Ювелир больше не ждал. Разлетелись в стороны маленькие черные пуговицы, звучным градом рассыпаясь по однотонному холодному полу, падая в нанесённый снег. Ювелир единичными точными движениями разорвал демонессе платье, оголив бледные лунной грацией плечи с тонкими линиями ключичных костей.
Он поднял руку на уровень её груди, и над пальцами засверкали ясным неземным светом алмазы. Каждый из них когда-то был чистой невинной душой. Повинуясь воле демона, камни один за другим впились в серебристую кожу Зимы, сплетаясь между собой белым родированным золотом и тонкой сталью. Металлы и самоцветы плели прямо на коже женщины удивительное, волшебное, нерушимое кружево, злую ясную вязь из горя и света. Кровь тонкими алыми струйками текла вниз по обнаженным незащищенным грудям, собираясь на сосках карминовыми каплями и, набухая, падала вниз, туда на безыскусный пол Холодного Дома.
Когда Ювелир закончил, ноги у демонессы подогнулись. Она упала вниз, белой подбитой птицей опустившись в черное озеро шлейфа собственного траурного одеяния. Пальцы её судорожно коснулись ноги Ювелира чуть выше голенища сапога, словно ища поддержки, словно стремясь утолить этим странную острую боль, отдававшуюся внутри сердца серым и страшным бессилием сделать следующий вдох.
Не обратив внимания на это страждущее прикосновение, демон отошел в сторону в безликом молчании, которое так шло его лицу. Приблизился к механическому алтарю, жужжащему тысячей шестерней. Бегло взгляд его скользнул по голему, лежащему на нём. Спящему вечным беспробудным сном.
– Постойте, господин, – попросила его демонесса, страдая. Ювелир слышал, как коснулась каменных плит её побледневшая от холода и боли рука, как резко дернулись запястья в этом нервном касании, – я вижу вокруг одни тени.
– Так будет теперь всегда, госпожа Зима, – ответил Ювелир, замерев.
– Постойте, – снова попросила она, теребя непривычное украшение на шее так, будто могла снять его, как обычное колье, – постойте, я не смогу. Вокруг будут только безликие тени. Отныне и навек. И я буду знать каждое мгновение вечности, что мне суждено… одиночество, – Ювелир смотрел на бесстрастное лицо спящего голема, чью жизнь поддерживал механический алтарь, – я вижу ясно теперь, что каждый, кто живёт в этом мире, – не Он. Лишь робким светом теплится его душа в этом механическом теле на алтаре. Я вижу, почему вы не можете её забрать.
– Она слишком слаба. Нужно убить голема, чтобы душа вашего любовника не оказалась размыта новой душой, зарождающейся в механике тела.
– Теперь я мученица посмертия своего возлюбленного. И это всё, что я буду отныне и до гибели мира помнить о нашей любви, ради которой я предала своего мужа… Предала и никогда не пожалела об этом.
– Да, – холодно подтвердил её слова Ювелир, – Вы говорили мне, что души механоидов, не сужденные мне и неотнятые мною на пике достижения их Дара, напряжения всех их душевных сил… что те души, что не отдал я Даром Храму, не вложил в самоцветные сердца Машин Творения, возвращаются в Лабиринт. Что там блуждают они в вечной тьме и что оттуда могут однажды найти дорогу в мир. Я уверял вас в обратном, презрев собственные интересы, ведь чего желал я более, чем вернуть себе Храм? Ради вашего супруга, ради своего великого брата я просил вас одуматься, не совершать со мной сделки, ссылаясь на знания, известные мне с абсолютной точностью, но вы не поверили мне. Теперь вам больше незачем цепляться за существование тела своего любовника. Вы прокляли сами себя, пусть я и одобряю это затворничество и это проклятье.
Его рука коснулась металла алтаря. Замерла в обманчивом бездействии.
– Не смей убивать его, Ювелир, – прорычала Зима, роняя по плечам белые волосы, пачкая их алой кровью, – не смей!
– Иначе вы зазря продали мне Храм. Обрести вновь его душу, не отпустив её из тела, невозможно.
– Тогда знай, что Я найду способ добраться в Лабиринт и найти Его душу там, а пока это невозможно – Я буду ждать. Я буду ждать пришествия Лабиринта до конца времён, чтобы вернуть душу в механическое тело, приготовленное для него.
– Это тщета.
– Я всегда буду ждать! – крикнула Зима, теряя с этим криком последние крохи прежней себя. Растрёпанные волосы, измазанные в алом пальцы и блуждающие нервно зрачки терзали полную холода бездушную отныне для неё сферу мира, лишенную тепла и приюта.
Ещё крик Зимы не рассеялся под низким сферическим куполом Холодного Дома, когда Ювелир остановил механизм.
– Ищите теперь его душу среди бесконечных теней, госпожа, – произнёс тихо демон, ощущая, как затухает жизнь голема, чья душа походила для него на неприметный уголёк, – но помните, что велико время зимы, ибо всё вернётся.
© Нелл Уайт-Смит, 2020
ISBN 978-5-0050-6849-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Хаос теперь был близко: вытяни руку, и безумное вещество обглодает её до костей, а затем выпьет всё, всё, что только составляет твоё существо, и хрупкий свет, что ты так отчаянно защищаешь, погаснет навеки. В этом мире ещё не придумано слов, не названо имён, и он сплетён из одних лишь устремлений, единого оголённого да раскалённого добела желания прожить следующую секунду.
Конструктор оглянулся на мир – повернул голову, и всё сущее без всякого остатка уместилось во взгляде. Ещё несколько часов, и Враг приблизится достаточно, чтобы вобрать в себя этот маленький островок света. Уничтожит, разотрёт в яркую пыль крошечное солнце, которое Конструктор баюкал в грубых горячих ладонях.
Ему на плечо легла рука. Оглянувшись на брата, Конструктор посмотрел по направлению взгляда Часовщика. Там, из самого Хаоса им навстречу поднимался чужак. Холодным огнём горели жестокие бирюзовые глаза, лишенные света Сотворителя. Заглянув вглубь них, Конструктор увидел тьму, выжженное до самого основания естество, и ужаснулся. Всполохнулось, вжавшись в его ладони, испуганное робкое светило.
Но Часовщик бесстрашно подошел к самой кромке сотворённого. Он устремил взгляд на чужака, и не существовало на этом мизерном клочке юного мира ничего прочнее взгляда этих серых, будто бы добрых глаз, и пришлый демон потупился в землю.
Он сломленно, скорбно до самой глубины своей сущности, опустился на колени на самом краю мира, и, протянув руку, вложил в открытую ладонь Часовщика острый кинжал. Прекрасное оружие. Второго подобного в мире Конструктора не могло существовать. Следующим движением пришедший из Хаоса демон благоговеющим, ищущим жестом отдал Часовщику камень, сияющий безудержно ярким, лихорадочно переливающимся светом, и, умолкнув в великом почтении, замер.
Часовщик, первый над всем, что свободно от Хаоса, крепко держа в руке кинжал, положил вторую ладонь на лицо пришедшему из чрева Врага демону, запрокинул ему голову, и одним точным движением вспорол тому горло. Затем припал к ране, жадно глотая тёплую яркую кровь.
Прошла ещё минута. И, прежде чем ясные бирюзовые глаза чужого этому миру существа погасли, Часовщик обратил своё сияющее тёплым внутренним светом лицо ко Врагу, и в этот момент Конструктор впервые поверил, что Хаос можно победить. Он поверил в жизнь, как в Сотворителя, и он поверил в своего великого брата.
Часовщик смотрел в глаза Врагу, Отцу всех кошмаров – Хаосу. И Хаос не выдержал этого взгляда. Тьма не посмела жуткой рукой стереть кроткий мир, согретый крошечным светилом. И между смертью и робкой надеждой на будущее необоримой стеной встала воля единственного смелого существа, она – нерушимая и незримая – она одна.
В следующую секунду мир взорвался сиянием. Конструктор глядел на Часовщика, облачённого в яркий ореол, семью крылами из света, укрывающего мир. И Хаос отступил, освобождая между миром и Врагом пространство тёмной ужасающей и меж тем защищающей пустоты, что освобождала над собой рождённую только что вуаль небес.
И тогда Конструктор выпустил из своих ладоней вверх вечно хранимое им, сияющее отныне и навечно, ещё робкое, но уже живое солнце.
Всю глубину тьмы ещё предстояло найти. Беловолосая демонесса смотрела на то, как падает снег, выхваченный ярким светом открытой настежь во вьюгу двери. Он окрашивался в искрящийся, желто-оранжевый цвет свечного сияния, пока пролетал наискось мимо освещённого прямоугольника открытых дверей. Скрываясь за его пределами, он исчезал в бездонной ночи. Словно поглощённый навек великим Хаосом. Словно пожранный черным драконом, как самой смертью. Белый снег.
Демонесса опустила ясные, цвета высоких серебряных звёзд глаза, найдя взглядом заносимый кристаллами воды порог, и тихо произнесла, коснувшись тонкой, словно хрустальной, рукой тесного ворота застегнутого наглухо черного платья:
– Я никогда не включала здесь айры. Он не любил их свет, – она притронулась к крошечным глянцевым черным пуговицам, спускающимся частой пунктирной линией от шеи вниз. Её рука замерла, а бледные губы снова разомкнулись в кроткой печальной улыбке, – наши дни озарялись лишь огнями газовых рожков и свечами. Я оставила только свечи теперь.
– Если вы сделаете, как задумали, то в сиянии свечи вместо света будете видеть одни только тени, – негромко произнёс пришедший по её приглашению демон.
Стоя неподалёку от этой женщины с ясными холодными глазами и также глядя в разыгравшуюся за дверями дома вьюгу, он словно находился в каком-то другом, удивительном и далёком месте, что открыло для него память, пригласив широким жестом плохих воспоминаний на прогулку по вьюгам ушедших эпох.
– Да, – обронила женщина, не посмев отнять руку от груди, – а вы сейчас видите цветной свет этого мира. Он красив?
– Он, – тихо ответил её собеседник, тяжелым взглядом смиряя холодную ночь, – словно бесконечный танец печалей, вечно приближающийся в каждом движении к экстазу, как сложная симфония идеальных созвучий, которую я черпаю горстями и самоцветами приношу в вечный дар Храму.
– Когда вы говорите об этом так, так просто забыть, сколько крови стекло вниз по вашим локтям и пальцам, – шепнула горько женщина, уронив слезу из непокрасневших глаз. Капля упала вниз, впитавшись в плотную ткань траурного наряда.
Демон повернулся лицом к ней и произнёс:
– Вы никогда не увидите этого света.
– Нет, – поспешно шепнула демонесса, – нет, разумеется, нет, но я и не хочу. Я потерялась бы среди этого сияния, ослепла бы и… никогда бы… не смогла, – она опустила взгляд вниз, а затем вновь подняла глаза и вгляделась в бирюзовую радужку своего собеседника, – никогда бы не смогла найти Его.
Демон приблизился к своей собеседнице. Каждый шаг его гулким эхом отдавался в пустых, лишенных всяких украшений серых стенах. Снег на плечах растаял, оставив после себя капли, дрожащие оранжевыми отсветами:
– Вы никогда не сможете найти его потому, что его больше нет в мире.
– Никто не может знать этого наверняка. Лабиринт…
– Я был в Лабиринте, – мужчина прервал демонессу, встав совсем близко к ней и заслонив ей вид на безумный полёт обреченных кристаллов льда, – я прошел его от начала и по периферии до самого сердца его. Там нет заблудших душ. Вы станете жить в своих снах, но не будете видеть свет, и мир оденется для вас в серый саван. Он наполнится безликими тенями и – более ничем.
– Вы вернёте себе Храм, господин Ювелир, чего вам нужно больше? – прошептала демонесса, отводя взгляд и отстраняясь, словно кутаясь в невидимую шаль из отрицания и бесконечных сожалений. – Снова примете под свою руку Машины Творения, а сами – встанете одесную Часовщика, нашего семикрылого великого господина.
– Кому вы венчались однажды, – напомнил ей Ювелир.
– И кого Я покинула, – тихо произнесла женщина, выделив личное местоимение властной бесцветной интонационной привычкой, и прибавила совсем тихо, – ведь однажды любили даже вы.
– Никогда, – ответил ей Ювелир тихо и низко, одним мягким движением оказавшись к ней слишком близко, ближе, чем она хотела бы видеть его когда-нибудь.
Не дожидаясь его прикосновения, понимая, что время истекло и час пришел, она обернулась, сдалась. Расправила плечи и встретила его взгляд холодно, спокойно.
Ветер за безыскусными толстыми стенами выл, но внизу, под низким его стонущим плачем давала о себе знать предвечная тишина. Та самая страшная тишина, предшествующая каждому сакральному творению, она всегда отступала на шаг перед любой песней жизни. Отходила, не исчезая при этом полностью, и там, за границей размытого ореола, в непроглядном ледяном объятии тихо ждала часа своего возвращения.
Демонесса отметила тихо:
– Вы медлите.
– Я жду, – признался Ювелир, – надеюсь, что вы напомните, как изгнали меня из Храма, приняв его под свою руку.
– Почему?
– Чтобы знать, что вы всё ещё способны чувствовать, что вас не покинула гордость. И этим вселить надежду в сердце моего брата, нашего великого семикрылого господина. Он ещё любит вас и, волей Сотворителя, будет любить всегда.
Демонесса взглянула на тёмный механический алтарь, расположенный здесь же, в центре помещения, а потом ответила своему собеседнику:
– Вы не сможете вселить надежду в его сердце.
Ювелир больше не ждал. Разлетелись в стороны маленькие черные пуговицы, звучным градом рассыпаясь по однотонному холодному полу, падая в нанесённый снег. Ювелир единичными точными движениями разорвал демонессе платье, оголив бледные лунной грацией плечи с тонкими линиями ключичных костей.
Он поднял руку на уровень её груди, и над пальцами засверкали ясным неземным светом алмазы. Каждый из них когда-то был чистой невинной душой. Повинуясь воле демона, камни один за другим впились в серебристую кожу Зимы, сплетаясь между собой белым родированным золотом и тонкой сталью. Металлы и самоцветы плели прямо на коже женщины удивительное, волшебное, нерушимое кружево, злую ясную вязь из горя и света. Кровь тонкими алыми струйками текла вниз по обнаженным незащищенным грудям, собираясь на сосках карминовыми каплями и, набухая, падала вниз, туда на безыскусный пол Холодного Дома.
Когда Ювелир закончил, ноги у демонессы подогнулись. Она упала вниз, белой подбитой птицей опустившись в черное озеро шлейфа собственного траурного одеяния. Пальцы её судорожно коснулись ноги Ювелира чуть выше голенища сапога, словно ища поддержки, словно стремясь утолить этим странную острую боль, отдававшуюся внутри сердца серым и страшным бессилием сделать следующий вдох.
Не обратив внимания на это страждущее прикосновение, демон отошел в сторону в безликом молчании, которое так шло его лицу. Приблизился к механическому алтарю, жужжащему тысячей шестерней. Бегло взгляд его скользнул по голему, лежащему на нём. Спящему вечным беспробудным сном.
– Постойте, господин, – попросила его демонесса, страдая. Ювелир слышал, как коснулась каменных плит её побледневшая от холода и боли рука, как резко дернулись запястья в этом нервном касании, – я вижу вокруг одни тени.
– Так будет теперь всегда, госпожа Зима, – ответил Ювелир, замерев.
– Постойте, – снова попросила она, теребя непривычное украшение на шее так, будто могла снять его, как обычное колье, – постойте, я не смогу. Вокруг будут только безликие тени. Отныне и навек. И я буду знать каждое мгновение вечности, что мне суждено… одиночество, – Ювелир смотрел на бесстрастное лицо спящего голема, чью жизнь поддерживал механический алтарь, – я вижу ясно теперь, что каждый, кто живёт в этом мире, – не Он. Лишь робким светом теплится его душа в этом механическом теле на алтаре. Я вижу, почему вы не можете её забрать.
– Она слишком слаба. Нужно убить голема, чтобы душа вашего любовника не оказалась размыта новой душой, зарождающейся в механике тела.
– Теперь я мученица посмертия своего возлюбленного. И это всё, что я буду отныне и до гибели мира помнить о нашей любви, ради которой я предала своего мужа… Предала и никогда не пожалела об этом.
– Да, – холодно подтвердил её слова Ювелир, – Вы говорили мне, что души механоидов, не сужденные мне и неотнятые мною на пике достижения их Дара, напряжения всех их душевных сил… что те души, что не отдал я Даром Храму, не вложил в самоцветные сердца Машин Творения, возвращаются в Лабиринт. Что там блуждают они в вечной тьме и что оттуда могут однажды найти дорогу в мир. Я уверял вас в обратном, презрев собственные интересы, ведь чего желал я более, чем вернуть себе Храм? Ради вашего супруга, ради своего великого брата я просил вас одуматься, не совершать со мной сделки, ссылаясь на знания, известные мне с абсолютной точностью, но вы не поверили мне. Теперь вам больше незачем цепляться за существование тела своего любовника. Вы прокляли сами себя, пусть я и одобряю это затворничество и это проклятье.
Его рука коснулась металла алтаря. Замерла в обманчивом бездействии.
– Не смей убивать его, Ювелир, – прорычала Зима, роняя по плечам белые волосы, пачкая их алой кровью, – не смей!
– Иначе вы зазря продали мне Храм. Обрести вновь его душу, не отпустив её из тела, невозможно.
– Тогда знай, что Я найду способ добраться в Лабиринт и найти Его душу там, а пока это невозможно – Я буду ждать. Я буду ждать пришествия Лабиринта до конца времён, чтобы вернуть душу в механическое тело, приготовленное для него.
– Это тщета.
– Я всегда буду ждать! – крикнула Зима, теряя с этим криком последние крохи прежней себя. Растрёпанные волосы, измазанные в алом пальцы и блуждающие нервно зрачки терзали полную холода бездушную отныне для неё сферу мира, лишенную тепла и приюта.
Ещё крик Зимы не рассеялся под низким сферическим куполом Холодного Дома, когда Ювелир остановил механизм.
– Ищите теперь его душу среди бесконечных теней, госпожа, – произнёс тихо демон, ощущая, как затухает жизнь голема, чья душа походила для него на неприметный уголёк, – но помните, что велико время зимы, ибо всё вернётся.
