XXVIII. Очная ставка
Внезапное появление из-за драпировки Ольги Аркадьевны заставило в первую минуту совершенно растеряться почтеннейшего Ивана Александровича Хмурова. Она же смерила его с головы до ног уничтожающим взглядом и потом сказала:
– Повторите еще эту ложь!
Он сразу не сумел совладать с собою и молчал.
Тогда она переступила порог и, подойдя совсем близко к Зинаиде Николаевне, как бы присоединясь к ней, заговорила:
– Вы осмеливаетесь кидать грязью в честных людей, вы еще позволяете себе клеветать на порядочную женщину, когда вам остается только одно: во всем сознаться и отойти, отказаться от намеченной вами новой жертвы.
Он порывался остановить ее, но она настойчиво и смело продолжала:
– Как смеете вы говорить, будто бы я погубила всю вашу жизнь?
– Конечно!
– То есть тем, быть может, что не дала себя обобрать до конца.
– Я никогда не обирал вас.
– То есть вы, вероятно, хотите сказать, что вам оно не вполне удалось? – с удвоенною самоуверенностью продолжала она все тем же тоном. – У меня же, по счастью, на все есть свидетели. Пять минут тому назад вы говорили Зинаиде Николаевне Мирковой, будто я отняла у вас то, что вы имели. Как смели вы возвести на меня подобное обвинение? Все знают и могут подтвердить, что при вступлении с вами в брак я же дала вам тридцать тысяч на уплату ваших долгов…
– Вы только о деньгах и считаете возможным вести беседу, – огрызнулся он. – Я не о них говорил.
– Так не о том ли пресловутом имении вашем в Тамбовской губернии, которого у вас никогда и не было? – с иронией спросила она.
Он молчал.
– Говорите же, что это такое я отняла у вас? – настаивала она.
– Мою свободу! – воскликнул он, как бы сам обрадованный тому, что наконец нашелся. – Вы отняли у меня, бесполезно для самой себя, мою свободу, которая мне дороже всего, так как, не потеряй я ее, вступив в брак с вами, я мог бы сегодня быть мужем другой.
– Но, к счастию, – перебила она его, – этого не случится, ибо честные люди догадались, кто и что вы. Меня вызвали в Москву, и я сочла долгом своим предупредить намеченную вами новую жертву.
– Чего вам от меня нужно? – спросил он, в свою очередь не отводя взора от лица своей жены.
– Мне бы нужно было, – сказала она вдумчиво и с расстановкою, – вернуть вас на путь честных людей; но, к несчастью, это несбыточная мечта и вы – человек, погибший безвозвратно.
– Так оставьте меня в покое, дайте мне развод, дайте мне устроить мою жизнь иначе, и я буду честным человеком с женщиною, которую люблю. Вы сами будете свободны…
– Начать с того, что никогда вы никого, кроме себя самого, не любили, да и не полюбите, – сказала на это Ольга Аркадьевна. – Видит Бог, что во мне говорит не ревность! Женщина, которая вынесла то горе, что вы мне причинили, конечно, ревновать уже не будет…
– Так отпустите меня.
– Нет!
– Но почему же, наконец?
– Потому-с, Иван Александрович, что я должна выяснить сперва перед Зинаидою Николаевною вашу личность вполне и, по крайней мере, настолько ярко, чтобы она поняла, кто вы и на что вы способны.
– Выясняйте в таком случае без меня. Мне здесь делать нечего и всех ваших бабьих нелепостей мне не переслушать.
Он как-то насмешливо поклонился сперва Мирковой, а потом своей законной жене и хотел уже выйти, когда Ольга Аркадьевна остановила его словами:
– Нет, вы так отсюда не уйдете. Я не хочу, чтобы Зинаида Николаевна хотя в чем-либо заподозрила меня в преувеличении.
– Тем будет хуже для вас, – сказал он не без злорадства.
Но тут вмешалась Миркова.
– Останьтесь, Иван Александрович, – сказала она. – Вам самим нужно воспользоваться случаем, чтобы хоть в чем-либо себя оправдать предо мною.
Он подумал и, где стоял – в отдалении от обеих женщин, туда же и опустился на стул. Тогда Ольга Аркадьевна спросила его:
– Потрудитесь при мне объяснить точнее, что означает другое ваше обвинение?
– Какое?
– Вы сейчас говорили Зинаиде Николаевне, будто бы я с другим издевалась над вашим доверием ко мне. Что это значит?
– Я не желаю отвечать.
– Вы не желаете, это очень правдоподобно уже вследствие той простой причины, что вам отвечать нечего.
– Пускай будет так.
– Да, но обвинять женщину бездоказанно не есть признак особого геройства. Я требую, чтобы вы точно и совершенно определенно мне сказали, что это значит?
Он молчал.
– Иван Александрович, – прибавила она тогда строже, – помните, какие у меня против вас есть данные. Я вам советую ответить или сознаться, что вы опять клеветали.
– Нет, не клеветал, и напрасно вы так объясняете каждое слово, которое сами не дослышали хорошенько и превратно почему-то поняли.
– В таком случае тем лучше для нас всех, – продолжала его жена. – Потрудитесь сообщить нам тот смысл, который сами вы давали этим словам.
– Разве не правда, – сказал он с наглою находчивостью, – что, когда я покинул ваш дом, вы смеялись с Сергеем Аркадьевичем над моими последующими письмами?
– Смеялись – нет, но не придавали им решительно никакого значения, – ответила она. – Только кто же был этот Сергей Аркадьевич и в какой степени родства он ко мне стоял?
– Сергей Аркадьевич – ваш покойный брат, благодаря которому мы с вами и разошлись окончательно.
– Ну, разошлись-то мы по другим причинам, а мне было только важно разъяснить Зинаиде Николаевне смысл ваших обвинений. Итак, вы теперь сами совершенно добровольно повторяете, что никогда ничего я у вас не отнимала…
– Повторяю.
– И что никаких вообще неблаговидных поступков или же действий, могущих кинуть тень на мою женскую честь, вы за мною не знаете и даже не подозреваете.
– И даже не подозреваю.
Он хотел встать, но она снова остановила его и сказала:
– Нет, извините; дело наше далеко еще не кончено. – Потом, обращаясь к Мирковой, она спросила ее: – Должна ли я еще привести вам новые данные, Зинаида Николаевна, для того, чтобы вам окончательно было все ясно.
Молодая вдова сидела понурив голову, и, взглянув в ее сторону, Хмурову вдруг показалось, будто бы еще мыслимо для него спасение. И он сказал, прибегнув снова к своим задушевным нотам:
– Зинаида Николаевна, умоляю вас, послушайте теперь и меня.
Тогда она подняла на него взор своих очей, и как бы ни были они опечалены, в них, казалось, тоже светила еще надежда.
– Говорите, – едва внятно промолвили ее губы в ответ на эту пламенную просьбу.
– Выслушайте меня! – воскликнул он почти со слезами в голосе. – Да, я глубоко виновен и перед моею законною женою, и перед вами, добрая, дорогая, ни с кем несравненная женщина! Одну из вас, Ольгу Аркадьевну, я жестоко обманул, я разбил ее лучшие девические мечтания, я разрушил всю ее жизнь, соединяя ее с моею – необдуманно, но все это случилось только потому, что я был молод и сам себя тогда, а уж не то чтобы других, не знал и не понимал. Я принял за любовь увлечение; оно же вскоре было парализовано разницей наших характеров, вкусов и вообще воззрений на жизнь.
Следившая за его речью Ольга Аркадьевна не выдержала и громко вскрикнула:
– Зачем вы и тут прибегаете ко лжи, к обману? Разве причиною нашей размолвки можно только это назвать?
Однако Иван Александрович и тут, видимо, еще предполагал себя вправе настаивать:
– Конечно! Первоначальным поводом к размолвкам явилась ваша скупость. Я любил всегда известного рода комфорт в жизни, вы же были мелко скупы…
– Любовью комфорта, – ответила она, – вы хотите теперь назвать ваше ненасытное мотовство, а мое желание сохранить хотя что-нибудь из моего состояния и не остаться нищею вы называете скаредностью?..
– Но не в этом дело.
– Именно не в этом, Иван Александрович, вы совершенно правы! – настойчиво подтвердила она. – Я предлагаю, дабы Зинаиду Николаевну не мучить дольше вашими оправданиями, одно из двух: либо добровольно вы сейчас же, здесь, при мне, ей сознаетесь, что недостойны и помышления о какой-то новой жизни, либо я скажу ей и сумею это доказать, почему между вами и мною навсегда все порвано. Помните, что у меня есть свидетель и веское доказательство.
На этот раз было вне сомнения, что человек этот чувствовал себя сраженным. Он встал и, бледный, с трясущеюся нижнею губою, промолвил:
– Вы хотели разбить мое счастье, вам это удалось вполне, так радуйтесь же!..
И пошатываясь, он направился к выходу. Вдруг Миркова его окликнула:
– Вы уходите, сознавшись в том, что не договаривает ваша жена! – сказала она. – Я не знаю, в чем заключается это новое обвинение, и требую, чтобы вы представили все на мой суд…
Но он уже вышел, хотя и дослушав ее слова. Обе женщины остались вдвоем. Наступило тяжелое молчание.
– Убедились вы теперь? – спросила Ольга Аркадьевна Миркову немного погодя.
Та только опустила голову в знак утверждения, и Ольга Аркадьевна спросила:
– Могу ли я теперь быть вполне уверена, что вы навсегда спасены и излечены от этого ужасного увлечения?
– Ни спасена, ни излечена, – отвечала Зинаида Николаевна грустно. – Я только жестоко наказана, и за что – про то ведает Бог.
– Не ропщите и вспомните, что рядом с вами стоит другая женщина, которая за одно только желание этому человеку счастья обречена на вечное вдовство при живом муже. Я знаю то, что вы в данную минуту должны переживать. Я вполне понимаю ваше положение, но никогда оно не сравнится с ужасом моего. Вы заплатили всего пятью тысячами, которые он обманным образом у вас выманил, за знакомство с этим человеком, и случай открыл вам глаза. Я же ношу его имя еще после его попыток отравить меня с целью воспользоваться моими деньгами. Подумайте, как ужасно должно быть жить под постоянным страхом, что человек этот совершит новое преступление, которое публично опозорит мою же фамилию!
– Но почему вы молчите перед судебного властью? – спросила Миркова. – Почему, наконец, вы не хлопочете сами о разводе?
– Для развода требуются доказательства неверности, у меня их нет. А если я не преследую Ивана Александровича судом, то потому лишь, что предпочитаю предоставить это другим.
– Стало быть, и история о болезни какого-то дядюшки тоже вымысел? – в задумчивости проговорила Миркова.
– Конечно, коль скоро и самого дядюшки никогда не существовало. – И, промолчав немного, Ольга Аркадьевна спросила свою спутницу: – Вы сегодня же намерены вернуться обратно к себе домой?
– Нет, я домой ехать не в силах. Я пошлю телеграмму моему управляющему Кириллу Ивановичу, да мне нужно извиниться и перед Степаном Федоровичем Савеловым, которого я глубоко оскорбила за его намерение предупредить меня от несчастья.
– Если бы не его настойчивость, – сказала Ольга Аркадьевна, – вы были бы жертвою самого ужасного обмана!
– А затем я прямо из Варшавы проеду за границу, куда-нибудь на юг Италии, только бы дальше от тех мест, где бы я снова могла встретиться с этим ужасным человеком.
– Мне же здесь еще предстоит немало дела, – заметила Ольга Аркадьевна.
Обе женщины простились, и Миркова, уже при самом выходе, ласково крикнула Хмуровой:
– Помогай вам Бог!
– Благодарю вас.
Ольга Аркадьевна, однако, не остановилась в «Европейской гостинице» и только по соглашению с Зинаидой Николаевной пришла в ее номер на очную ставку со своим мужем. Она с вокзала свезла вещи в «Саксонскую гостиницу», в двух шагах от «Европейской», и поспешила к себе. И не думая об отдыхе, она сейчас же принялась за дело.
В качестве женщины начитанной она давно знала и слышала о существовании при польских отелях весьма ловких комиссионеров, именуемых факторами. Она приказала слуге прислать ей самого ловкого из них, и вскоре к ее услугам явился еврей, во многом схожий с Леберлехом, по фамилии Штерк.
– Я дам вам поручение, – заговорила с ним госпожа Хмурова, – и от степени важности того, что вы мне разузнаете, будет зависеть размер вашей награды. Можете ли вы мне собрать самые точные справки об образе жизни одного лица в Варшаве за последние два месяца?
Штерк поклялся, что может, если только это понадобится, доставить сведения о всех жителях Варшавы.
– Узнайте мне только с толком, и не на основании простых сплетен, а полагаясь на совершенно точные данные, что делал, с кем был знаком и с кем особенно сближался за это время, то есть со дня своего прибытия в Варшаву, некий Иван Александрович Хмуров, живущий в «Европейской гостинице»?
– Ничего больше?
– Ничего больше, но помните, что я требую сведений точных.
– Паментам, ясна пани!
К вечеру фактор Штерк вернулся и доложил приблизительно следующее: что приехавший тогда-то в Варшаву, действительно два месяца тому назад, Иван Александрович Хмуров, по-видимому, очень богатый человек, что вращается он в лучшем обществе, платит аккуратно и всеми уважаем.
– Больше ничего вы не узнали? – спросила Ольга Аркадьевна, преследовавшая в своем дознании совсем иные цели.
Фактор конфузливо замялся.
– Говорите мне без стеснения все. Я вижу, вы еще что-то знаете.
– Знаем, проше пани…
И опять ни с места. Тогда она решилась облегчить его задачу и сама подсказала ему то, что ее наиболее интересовало.
– Ну что же, у него есть знакомство с какой-нибудь женщиной? Он завел в Варшаве интрижку?
– Так, ясна пани, так.
Наконец, поощренный своей слушательницей, Штерк все рассказал про Брончу Сомжицку: и кто она, и чьими милостями пользовалась раньше, и как с нею познакомился Хмуров, и как они всегда вместе…
– У него в гостинице она тоже бывает? – спросила Ольга Аркадьевна.
– И у него завше бувае, – ответил фактор и рассказал про подарки.
– Ну, это уж не мое дело и мне безразлично, – остановила она его. – А мне нужны имена тех слуг, которые ближе всего находятся в гостинице к Ивану Александровичу Хмурову. Можете вы мне их переписать? Двух, трех человек вполне будет достаточно.
Он и за это взялся. Ей же это нужно было для подачи жалобы, обоснованной на свидетельских показаниях о разводе.
Но Штерк долго не возвращался и, явившись наконец, таинственно заявил:
– Я имею большую новость для ясной пани.
– Какую? Говорите скорее!
– Пан Хмуров уехал в Москву. Я сейчас сам видел, как он уехал.