XXIII
Перенесемся опять с далекой окраины тогдашней России в приневскую столицу.
Весной состоялась свадьба Ольги Свияжской с Евгением Дмитриевичем Назарьевым. В залитую огнями церковь Рождества Богородицы, где происходило венчание, съехалась вся петербургская знать; императрица прислала через флигель-адъютанта подарок молодым и свое поздравление.
Невеста дышала счастьем, о Назарьеве и говорить нечего, Свияжский-отец сиял и ходил гоголем; из всей семьи были только двое, не разделявшие общего довольства, а именно Надежда Кирилловна и… Николай Андреевич.
Мачеха улыбалась, и никто не знал, что у нее творится на душе; только неровное дыхание да лихорадочный, злой блеск глаз могли бы выдать ее волнение; но этого никто не заметил, и даже все решили, что она «поистине, не мачеха, а совсем-совсем как родная мать».
Невесел был и юный Свияжский. Он отнюдь не завидовал сестре, а наоборот, от всего сердца желал ей величайшего благополучия; но, по сравнению с ее счастьем, еще глубже, безнадежнее представлялось ему его собственное горе.
«Олечка счастлива, Бог неожиданно для всех устроил ее судьбу. Но мне и на это, на такое чудо, какое совершилось с сестрой, нельзя рассчитывать, – думал он. – Будем видеться, будем мечтать, пока хоть это можно, а там… Ох, лучше и не заглядывать вперед! Верно, выдадут Дунечку за какого-нибудь лабазника».
Тайные свидания с Дуней Вострухиной продолжались и были единственной отрадой для обоих влюбленных. На этих свиданиях молодые люди, словно по соглашению, говорили обо всем, кроме будущего, чтобы не омрачать выпадавших им на долю немногих светлых мгновений.
Вскоре и эти свидания должны были прекратиться: тучи уже сгущались над головой молодых людей.
Однажды весной, вскоре после свадьбы Ольги Андреевны, у Федора Антиповича Вострухина состоялся с сыном Сергеем важный разговор. Старик, недавно очнувшийся от послеобеденного сна, был занят выкладкой каких-то подсчетов, как вдруг к нему вошел Сергей и, с сердцем швырнув шапку на ближайший стул, взволнованно воскликнул:
– Ну что, отец? Я говорил, моя правда и вышла: видится Дуняшка с этим офицериком.
– Чего ты фордыбачишь? – окрысился отец. – Совсем заноситься стал. Толком говори, что такое?
– А то такое, что я сам видел, как подъехал верхом этот самый Свияжский, а к нему выбежала Дуняшка. Противно смотреть было, как они стали целоваться да миловаться. Уж не доведет ее до добра этот табашник!
– Что у тебя все за новые слова!.. «Табашник»! Стало быть, и я табашник, по-твоему? И откуда ты набрался?
– Познал я свет истинного древнего православия. Есть некие старцы и старицы. Чуждаются они мирской лепоты и соблазнов, живут по-христиански. Они меня и наставили, и утвердился я в их праведном учении. Вот что, батюшка – заговорил Сергей более мягким тоном. – Не учить я тебя хочу, а в самом деле добра от этого офицера мало будет.
– Оно верно, надо Дуняшку выдать.
Сын поморщился.
– Совсем нет. Брак – это тоже как кому. Да и лучше, если Дуняша не выйдет: могущий в себе вместити да вместит. А надобно ее наставить, оградить от зла. И нет на это, право же, лучше тех неких стариц и старцев. Не хочешь меня слушать, послушай хоть отца Никандра, он то же самое скажет. Ты меня посылаешь вот в Москву по торговым делам, позволь, я с собой Дуню туда возьму.
– Н-ну уж не знаю.
– Так нечто лучше ей здесь? Один соблазн. Сегодня вечерком придет отец Никандр, поговори с ним.
– Поговорить можно, отчего же, – согласился Федор Антипович и принялся за цифры.
Вечером был долгий и таинственный разговор с отцом Никандром. Уходя, старец заметил:
– Только дочке до поры до времени ни гу-гу: нечего ее смущать – еще, пожалуй, сбежит.
По его уходе Манефа Ильинична долго плакала и даже набралась смелости в чем-то возражать мужу, но он на нее зыкнул, и привыкшая к рабскому повиновению несчастная женщина замолчала.
Почти одновременно с беседой отца и сына Вострухиных произошел разговор, имевший важные последствия, у Андрея Григорьевича Свияжского с сыном Николаем.
Заметим кстати, что граф Никита Иванович Панин выказал себя действительно опытным царедворцем, решив, что рано или поздно граф Григорий Орлов настоит на отправке в Черногорию князя Долгорукого. Так оно и вышло: было решено для противодействия самозванцу Степану Малому и снабжения черногорцев для борьбы с турками порохом, свинцом и оружием отправить генерал-майора князя Юрия Владимировича Долгорукого, в тайности, под именем купца Барышникова. Само собой, у этого мнимого Барышникова должны были иметься сотрудники – такие же, как и он, мнимые купчики. Этим и объясняется приводимая беседа Свияжских, отца и сына.
Как-то старик Свияжский позвал Николая Андреевича к себе в кабинет и встретил его словами:
– Ну, Николай, становись на колени да Богу молись: устроил и для тебя дельце, теперь пойдешь в ход. Слышал ты, что князя Долгорукого отправляют в Черногорию?
– Слышал что-то.
– Ну так ты с ним поедешь, я устроил.
– Да я вовсе и не желаю, – запротестовал Николай. – Зачем меня понесет в Черногорию?
– Зачем? – возмутился старик. – Экий олух, прости Господи! Да ведь это – счастье твое; ведь этакой благодати сколько народу добивалось, но я зубами для тебя вырвал. Ведь справите вы поручение надлежаще, так милостям к вам и конца не будет. А он «зачем»!
– Право, мне неохота.
– Слушай, Николай, ты хоть меня-то пожалей и не срами! Что люди скажут, если ты откажешься? Да и, наконец, это невозможно, невозможно отказываться от этакой благодати. Как хочешь, а ты должен ехать. Я настаиваю, иначе ты мне – не сын. Я хлопочу-хлопочу, а он – на! Глаза бы мои на тебя не смотрели. Едешь или нет? Не поедешь – между нами все кончено.
Николай Андреевич видел, что слова отца – не пустая угроза, что действительно приходится выбирать между согласием или ссорой с отцом на всю жизнь. И он покорился.
– Хорошо, отец, я поеду.
– Ну то-то же, – промолвил старый Свияжский. – Ведь я, голубчик, о твоем же благе хлопочу. Ступай с Богом: теперь ты меня утешил, и я спокоен.
На следующий день, около двух часов пополудни, Николай Андреевич подъехал к задней части владений Вострухина и, спрыгнув с седла, пошел, ведя коня в поводу, вдоль изгороди, уже успевшей украситься яркой зеленью акации. Он вглядывался в кусты, надеясь увидеть Дуню, но ее не было.
«Странно!» – подумал Свияжский и приостановился.
В стороне от него послышался звонкий смех, и из-за зелени выставилась прелестная головка его милой, украшенная венком из желтых цветов одуванчика.
– Хороша, а? На русалку, верно, похожа, ведь они, болтают, венки носят, – заговорила она смеясь. – А я поглядывала. Вижу – хмурится, хмурится. Не стерпела!
Две белых руки через изгородь обвили шею юноши. Он осыпал их поцелуями, а попутно – и розовые губы, и загоревшиеся румянцем щеки.
– Ты гадкий, сегодня долго не шел, – промолвила она, чуть-чуть отстраняясь. – Смотри, в другой раз попадет тебе.
Свияжский вдруг стал серьезен.
– Неприятность у меня, Дуня, то есть не у меня, а у нас с тобой, – тихо проговорил он. – Уезжать мне приходится.
Краска сбежала с ее лица.
– Уезжать? Куда? – чуть слышно спросила она.
– Ах, родная, далеко… Так далеко, что ты и представить себе не можешь. Есть страна, зовется она Черногорией, так вот туда.
– Боже мой! Кто же тебя посылает? И скоро?
– Через недельку так. Я сам горюю.
– Конец, значит! Угонят за тридевять земель! – И слезы, как росинки, покатились по щекам молодой девушки.
– Дунька! Мать зовет тебя, – раздался за ее спиной грубый окрик, и из кустов выступила длинная, мрачная фигура Сергея. – Иди, иди, – толкнул он сестру. – А вы, господин офицер, по задворкам ездите? Как будто их благородию не пристало.
Дуня, расстроенная, смущенная, тихо отошла от изгороди, умоляюще и скорбно посмотрев на Свияжского. У Николая Андреевича закипела кровь.
– А тебе что за дело? – спросил он, теребя хлыст.
– Да ведь я брат ее, и нехорошо, если ваше благородие девку путает, потому…
Хлыст со свистом прорезал воздух, и на лице Сергея заалел кровавый рубец.
– Брысь, гадина, да впредь мне на глаза не попадайся! – крикнул Свияжский, а затем вскочил в седло, посмотрел туда, где стояла, словно окаменев, Дуня, и, крикнув: «Завтра!», дал шпоры коню.
Сергей потер рубец и, злобно посмотрев вслед всаднику, прошептал:
– Будет тебе завтра гостинец!
Прошла ночь. Солнце чуть вставало, когда мать разбудила Дуню.
– Вставай, родненькая, пора! – говорила она всхлипывая. – Братец уже готов.
Девушка не могла сразу очнуться и тянулась к подушке.
– Что, маменька? Оставьте! – бормотала она.
Но Манефа Ильинична не унималась.
– Вставай, родная. Батюшка осерчает. Вот сарафанчик. Поди скорей, голубица, умойся на дорожку. Ах, ты моя сер-де-ш-ная, не-ес-счастная! – вдруг запричитала она, сжимая дочь в судорожных объятиях.
– Маменька, рано еще. И что такое? – воскликнула Дуня, и хотя не понимала, в чем дело, но тем не менее оделась, прошла на кухню помыться и вернулась освеженная.
Мать была еще в спальне.
– Маменька, зачем вы меня подняли так рано? – стала допытываться девушка, вытирая грубым холстинным полотенцем румяное лицо, еще хранившее слабые следы сна.
– Ох, красоточка! Тятенька все скажет, – застонала мать. – Увозят тебя, отнимают. Что я сделаю, горемычная? В этом сундучке вещицы твои. А вот здесь, в узелочке, я тебе кое-что припасла: захочешь пожевать в дороге, так тут расстегайчики, ну и там всякое… Горе-то, горе какое!
Девушка начинала волноваться.
– Увозят? Как так? – воскликнула она. – Ничего мне не говорили.
– Они все между собой. Постник этот особенно всех сбивает. Ну и Сергей.
Дверь распахнулась, и на пороге предстал Сергей в кафтане, с шапкой в руке, в больших дорожных сапогах.
– Скоро ли? Ждем, ждем, – грубо сказал он. – Тятенька сердится. Обряжайте ее, маменька, скорей! – И вышел, сильно хлопнув дверью.
Манефа Ильинична заторопилась.
– Заплетай косу поскорей. Где платочек для головы? Ах, Боже мой! Накидывай кофту-то! Пойдем, доченька, пойдем, родимая! – И она потянула Дуняшу к двери.
Та растерянно следовала за ней, как автомат. Их ждали. Отец встретил возгласом: «Наконец-то!». А потом добавил:
– Ну, помолиться, да и в путь-дорожку.
– А что же, и пора: утречком-то легче ехать, чем по жаре, – заметил сидевший тут же Никандр.
– Тятенька! Что такое, понять не могу! – воскликнула Дуняша.
– Понимать нечего: Сергей едет в Москву и тебя с собой берет.
– В Москву?!
– Ну да… К… тетушке.
– Да какая же там тетушка?
– А такая… Вот увидишь. Нечего тебе тут околачиваться. Делаю это не зря, а ради твоего исправления, потому что мне за тебя придется Богу ответ давать.
– Тятенька! Добренький! Не посылайте меня в Москву, – взмолилась дочь.
– Ни-ни, и не проси! Делаю, добра тебе желаючи. Поживешь с людьми благочестивыми, наберешься ума-разума, тогда и вернешься.
Дуняша глухо застонала и расплакалась. Однако на ее слезы никто не обратил внимания, только Сергей злорадно усмехнулся.
Как сквозь сон слышала Дуняша причитания матери, глухой голос отца. Сильные руки подхватили ее, вывели и посадили в дорожный рыдван. Щелкнул кнут, и экипаж покатил.
Свежий утренний ветерок заставил девушку очнуться от ее полубесчувственности. Прямо против нее сидел в рыдване отец Никандр и перебирал лествицу10, беззвучно шевеля губами. Рядом с ней помещался брат. Он казался более веселым, чем всегда. Экипаж быстро катился по уходящей вдаль бесконечной, пыльной, залитой солнцем дороге. Поняла Дуняша, что дорога эта ведет ее к новой, неведомой и страшной жизни, и слезы опять полились из ее глаз.
– Сереженька! Куда же это меня? – спросила брата молодая девушка.
– К добрым людям, чтобы тебе баловаться неповадно было, – насмешливо ответил тот.
К вечеру остановились на ночлег, однако не на постоялом дворе, а в уединенно стоявшем в стороне от большой дороги доме, где вышедший им навстречу угрюмый мужик в долгополом темном кафтане встретил старца Никандра чрезвычайно почтительно и подошел к нему под благословение.
Потрапезовали, и перед отходом ко сну между хозяином, Никандром и Сергеем началась «душеспасительная» беседа, где часто упоминалось, что «вера ныне пестра» и что единое средство ко спасению – это переправиться в древнее, истинное православие.
Дуняша сидела в стороне. В беседу она не вникала; только звук гнусавого голоса Никандра достигал ее слуха и еще более усиливал тоску. Она все более понимала, что свершилось нечто роковое, что ее жизнь переломилась, что относительно счастливое прошлое погибло безвозвратно. В ее воображении восстал дорогой образ Николая Свияжского. Он манил ее, звал к себе, печальный, страдающий.
И вдруг в самый разгар оживленнейшего разглагольствования отца Никандра глухие рыдания вырвались помимо воли Дуняши из ее стесненной горем души. Старец прервал речь, нахмурился и, подойдя к ней, разозленный и бледный, сурово сказал:
– Вот тебе сказ, девка: эти свои глупости ты брось! Будь тише воды, ниже травы. Смири своего духа лукавого, а не то придется тебе изрядно отведать моей лествицы! – И он с самым недвусмысленным видом помахал четками.
Дуняша в испуге отстранилась и, подавив рыдания, замерла, полная безысходного отчаяния…
А в Петербурге, приехав на другой день к заветному местечку, Николай Андреевич напрасно поджидал Дуняшу.
«Сторожат. Не пустили, – подумал он, в сотый раз проклиная свою горячность и глубоко раскаиваясь, что оскорбил Сергея, что при нем крикнул: „Завтра“. Ей же, голубке моей, сделал хуже!»
Он решил не заезжать к Вострухиным, а приехать на следующий день, надеялся, что, быть может, завтра Дуняше удастся прибежать.
Но и на другой день повторилось то же самое.
Тогда Свияжский, скрепя сердце, заехал в дом Вострухиных в качестве гостя. Федор Антипович встретил его со своим обычным подобострастием.
– А, гость дорогой! Что давно не заглядывали? Скучать мы стали. Я уж и то у его превосходительства спрашивал: здоров ли сынок-то? «Здоров», говорят. Дождались, наконец, праздничка. Мать, встречай гостя!
– Приехал я к вам прощаться, – сказал Свияжский, посидев некоторое время и прислушиваясь, не раздастся ли голосок Дуняши.
– Уезжаете? Да с чего же это вы нас покидаете?
– Служба требует.
– И далеко изволите ехать?
– Слыхали, страна есть, зовется Черногорией? Близко к Турции. Так вот туда.
– Фью! Не ближний свет. Папаша-то, поди, горюет.
– Н-да. Так вот прощаться. А где же теперь Авдотья Федоровна?
– Дуняшка-то? Уехала она.
Молодой офицер не поверил своим ушам.
– Да когда же уехала?
– А вчера поутру отправили. Чего ей зря болтаться здесь? Опять же в деревне благорастворение воздухов, для здоровья полезно.
– Для здоровья полезно… Да, – пробормотал Николай Андреевич. – Ну, прощайте, – вдруг поднялся он, будучи не в силах сдерживать свое волнение, и почти выбежал из комнаты.
– Ишь, каким турманом вылетел, – пробормотал Вострухин, провожая его насмешливым взглядом.
Вскочив на коня, Николай Андреевич понесся с быстротой ветра. Грудь его рвалась от тоски, а мозг жгло одно роковое слово: «Кончено!».
Счастье, даже то маленькое счастье, миновало, впереди – ничего, пустота.
Если бы ему не надо было уезжать, то он, быть может, разыскал бы Дуняшу, дознался бы, где она, а теперь он бессилен, он не может бороться.
Приехав домой, Николай Андреевич, шатаясь, прошел в свою комнату, и, бросившись лицом в подушку, зарыдал как ребенок.