Глава 12. Похороненная заживо
Роберт Одли в одиночестве сидел в библиотеке, глядя на письмо врача, лежащее перед ним на столе, и думая о том, что ему предстояло сделать.
Молодой адвокат назначил себя обвинителем этой несчастной женщины. Он был ее судьей, а теперь ему предстояло стать ее тюремщиком. Только когда он доставит письмо по назначению и сложит с себя ответственность, передав ее в надежные руки заграничного врача в доме для умалишенных, только тогда спадет с него ужасное бремя и его долг будет выполнен.
Он написал несколько строчек госпоже, сообщая, что собирается увезти ее из Одли-Корта в место, откуда она, вероятно, уже не вернется, и обращаясь к ней с просьбой собираться в путешествие. Он хотел отправиться, если возможно, вечером.
Мисс Сьюзан Мартин, горничная госпожи, считала, что упаковывать чемоданы хозяйки в такой спешке нелегкая задача, но госпожа помогала ей. Сворачивать и разворачивать шелка и бархат, собирать вместе драгоценности и дамские шляпки, казалось, доставляло ей удовольствие. Она думала, что, по крайней мере, они не собираются отобрать у нее ее добро. Они собираются отослать ее куда-то в ссылку, но это не безнадежно, поскольку едва ли на всей широкой земле найдется уголок, где ее красота не будет царствовать и завоевывать ей новых преданных рыцарей и другие желанные вещи. Она решительно отдавала приказания и помогала своей служанке, чуявшей во всех этих сборах и спешке банкротство и крушение и выполнявшей из-за этого свои обязанности довольно вяло и безразлично; в шесть часов вечера она послала слугу сообщить мистеру Одли, что готова отправиться, когда ему будет угодно.
Роберт заглянул в справочник и выяснил, что Вилленбремейзе располагался в стороне от железных дорог и до него можно было добраться только дилижансом из Брюсселя. Почтовый поезд в Дувр отправлялся с Лондонского моста в девять часов, и Роберт со своей подопечной могли успеть на него, так как семичасовой поезд из Одли прибывал на Шередит в четверть девятого. Путешествуя через Дувр и Кале, они должны были прибыть в Вилленбремейзе на следующий день днем или вечером.
Нужно ли нам следовать за ними в этом унылом ночном путешествии? Госпожа лежала в каюте на низкой кушетке, укутавшись в свои меха: она не забыла о своих любимых русских соболях даже в этот последний час позора и несчастья. Ее корыстная натура жадно тянулась к тем дорогим и прекрасным вещам, что ей принадлежали. Она спрятала хрупкие чайные чашки и севрский и дрезденский фарфор в складках своих шелковых платьев. Среди тонкого белья укрыла она украшенную драгоценными камнями и позолотой посуду. Она бы забрала картины со стен и гобелены со стульев, если бы это было возможно. Она захватила с собой все, что могла, и сопровождала мистера Одли с угрюмой и мрачной покорностью.
Роберт Одли мерил шагами палубу парохода, когда часы в Дувре пробили двенадцать и город замерцал, словно светящийся полумесяц сквозь темные просторы моря. Судно гладко скользило по волнам к дружественному галльскому берегу, и мистер Одли вздохнул с облегчением при мысли, что совсем скоро его миссия будет выполнена. Он подумал о несчастном создании, одиноком и покинутом, лежащем в каюте внизу. Но когда он жалел ее (а он не мог время от времени не сочувствовать ей за ее женственность и беспомощность), перед ним вновь вставало лицо его друга, такое же радостное и полное надежды, как в день его возвращения из Австралии, и с этим воспоминанием возвращался ужас той постыдной лжи, что разбила его сердце.
«Смогу ли я когда-нибудь забыть это? – думал он. – Смогу ли я забыть его отсутствующее бледное лицо, когда он сидел напротив меня в кофейне с „Таймс“ в руке? Есть преступления, которые ничем нельзя искупить, и это одно из них. Если бы я завтра мог вернуть к жизни Джорджа Толбойса, я бы все равно никогда не смог исцелить его ужасную сердечную рану, я бы никогда не сделал его тем человеком, каким он был до того, как прочел ту печатную ложь».
Ближе к вечеру на следующий день дилижанс уже дребезжал и подпрыгивал по ухабистой мостовой главной улицы в Вилленбремейзе. Старинный церковный городок, всегда скучный и мрачный, казался еще более мрачным под седым вечерним небом. Слабо мерцающие фонари, зажженные рано и на больших расстояниях друг от друга, еще больше сгущали тьму, как жуки-светляки увеличивают черноту живой изгороди своим сиянием. Отдаленный бельгийский городок был позабытым старинным местечком, и повсюду бросались в глаза признаки упадка – на фасадах домов в узких улочках, на каждой ветхой крыше и многочисленных трубах. Было трудно представить, по какой причине ряды домов на противоположных улицах были построены так близко друг к другу, что громыхающий экипаж ехал чуть ли не по ногам пешеходов на тротуаре, и им приходилось прижиматься к домам, задевая своей одеждой витрины магазинов; в то время как на широких просторах за городом было достаточно места для строительства. Придирчивые путешественники удивлялись, почему узкие и самые неудобные улицы были самыми оживленными и процветающими, в то время как великолепные широкие проезды пустовали. Но Роберт Одли ни о чем таком не думал. Он сидел в уголке старомодного экипажа, наблюдая за госпожой, сидящей напротив, и пытаясь разглядеть ее лицо под густой вуалью.
В течение всего путешествия у них было отдельное купе, поскольку между Брюсселем и Вилленбремейзе пассажиров немного, и маршрут сохранялся скорее в силу традиции, чем из-за выгоды.
Госпожа не промолвила ни слова за время путешествия, только отказалась от освежающих напитков, предложенных ей Робертом на какой-то остановке. Сердце ее упало, когда Брюссель остался позади, поскольку она надеялась, что он был целью их путешествия; и с болезненным чувством отчаяния она отвернулась от скучного пейзажа за окном.
Она подняла глаза лишь тогда, когда экипаж, подпрыгивая, въехал в огромный, мощенный камнем, четырехугольный двор, окруженный зданиями, бывший когда-то монастырем, а сейчас внутренним двором довольно унылой гостиницы, в подвалах которой пищали и сражались мелкими отрядами легионы крыс, в то время как в апартаментах наверху ярко светило солнце.
Леди Одли содрогнулась, выйдя из дилижанса и очутившись в этом мрачном дворе. Роберта тотчас окружили галдящие носильщики, шумно требующие его «багажи» и громко обсуждающие между собой, в какой гостинице ему остановиться. Один из них побежал по просьбе Роберта за наемным экипажем и вскоре вернулся, таща за собой пару лошадок таких маленьких, что, казалось, были вылеплены из одной обычного размера лошади, понукая их пронзительными криками, дьявольски звучавшими в темноте.
Мистер Одли оставил госпожу в унылой кофейне под присмотром сонного официанта, а сам поехал в отдаленную часть тихого городка. Нужно было совершить некоторые формальности, прежде чем супругу сэра Майкла отвезут в место, предложенное доктором Мосгрейвом. Роберт должен был повидать разных официальных лиц, принести многочисленные клятвы, представить письмо английского медика, пройти через церемонии подписаний, прежде чем он сможет отвезти злосчастную жену своего пропавшего друга в дом, которому суждено стать ее последним пристанищем на земле. Истекли два часа, прежде чем все было устроено и Роберт вернулся в гостиницу, где его ожидала подопечная, устремив отсутствующий взор на пару восковых свечей и оставив нетронутым кофе.
Роберт помог госпоже сесть в наемный экипаж и снова занял место напротив нее.
– Куда вы собираетесь меня везти? – спросила она наконец. – Я устала от того, что со мной обращаются как с непослушным ребенком, которого сажают в темный погреб за шалости. Куда вы меня везете?
– В место, где у вас будет достаточно свободного времени, чтобы раскаяться в прошлом, миссис Толбойс, – мрачно ответил Роберт.
Они оставили за собой мощеные улицы и выехали с огромной длинной площади, вмещавшей в себя по крайней мере полудюжину соборов, на ровный бульвар, широкую освещенную улицу, на которой дрожали тени нагих ветвей, словно призраки скелетов. Тут и там стояли дома, величественные здания с глиняными вазами герани на каменных колоннах у тяжелых ворот. Громыхающий экипаж проехал три четверти мили по этой ровной дороге и подъехал к старым громоздким воротам.
Госпожа вскрикнула, выглянув из окошка кареты. Огромные ворота освещались единственной лампой: величественным сооружением из железа и стекла, в котором слабый дрожащий огонек сражался с мартовским ветром.
Кучер позвонил, и из маленькой деревянной дверцы в торце ворот вышел седовласый мужчина, взглянул на экипаж и ушел. Три минуты спустя он появился за железными воротами и распахнул их, открыв взору приезжих пустынный мощенный камнем внутренний двор.
Кучер провел своих несчастных лошадок внутрь и подъехал к главному входу в дом – огромному особняку из серого камня, с несколькими длинными рядами окон, многие из которых слабо светились и выглядывали в темноту ночи, словно бледные глаза уставших сторожей.
Госпожа, осторожная и тихая, как холодные звезды на зимнем небе, посмотрела на эти окна серьезным внимательным взглядом. Одно из них было занавешено тонкой портьерой блеклого красного цвета, за ней двигалась темная тень – тень женщины в фантастическом головном уборе, тень беспокойного создания, без остановки бегающего по комнате перед окном.
Супруга сэра Майкла схватила Роберта за руку и указала на это окно.
– Я знаю, куда вы привезли меня, – промолвила она. – Это сумасшедший дом.
Мистер Одли не ответил ей. Стоя у двери кареты, он спокойно помог ей спуститься и провел ее по избитым каменным ступенькам внутрь особняка. Он протянул письмо доктора Мосгрейва аккуратной бодрой средних лет женщине, вышедшей им навстречу из маленькой, примыкающей к холлу комнаты, похожей на конторку в гостинице. Эта особа с улыбкой приветствовала Роберта и его подопечную, и отправив слугу с письмом, пригласила их в уютную небольшую комнату, весело украшенную яркими оранжевыми занавесками и согретую небольшой печкой.
– Мадам, наверное, утомлена с дороги, – спросила француженка, с явной симпатией взглянув на госпожу и предложила ей кресло.
«Мадам» устало пожала плечами и оглядела комнатку острым испытующим взглядом без малейшего намека на приветливость.
– Что это за место, Роберт Одли? – яростно вскричала она. – Вы что же, полагаете, что я ребенок, которого можно обманывать? Это то, что я только что называла, не так ли?
– Это дом здоровья, госпожа, – мрачно ответил молодой человек. – У меня нет желания обманывать вас.
Госпожа помолчала, задумчиво глядя на Роберта.
– Дом здоровья, – повторила она. – Да, во Франции это им лучше удается. В Англии это называется сумасшедший дом. Это дом для умалишенных, не так ли, мадам? – спросила она по-французски, поворачиваясь к женщине и постукивая каблучком по полу.
– О нет, мадам! – протестующе воскликнула женщина. – Это очень приятное учреждение, где можно развлекаться…
Ее прервало появление управляющего этого приятного заведения, который сияя вошел в комнату с ослепительной улыбкой на лице и открытым письмом доктора Мосгрейва в руке.
Просто невозможно было выразить, как рад он познакомиться с месье. Он готов сделать все, что угодно, для месье; не существовало ничего под небесами, чего бы он не попытался устроить для него, как друга его знакомого, столь выдающегося английского медика. Понизив голос, он сообщил Роберту, что в письме доктора Мосгрейва давалось краткое описание этого случая, и он был полностью готов взять на себя заботу о такой очаровательной мадам… мадам…
Он осторожно потер руки и вопросительно взглянул на Роберта. В первый раз за все время Роберт вспомнил, что ему рекомендовали представить несчастную женщину под вымышленным именем.
Он притворился, что не услышал вопроса управляющего. Казалось, так легко придумать кучу имен, отвечающих его намерению, но мистер Одли вдруг позабыл все человеческие имена, кроме своего и пропавшего друга.
Возможно, управляющий понял его растерянность. Он облегчил ему задачу, повернувшись к женщине, впустившей их, и пробормотав что-то о номере 14-бис. Женщина взяла ключ из огромной связки, висевшей над камином, восковую свечу и повела их вдоль каменного холла вверх по широкой лестнице из полированного дерева.
Английский врач известил своего бельгийского коллегу, что деньги не имеют значения при создании удобств для английской леди, переданной его заботам. Поэтому месье Вэл открыл входную дверь, ведущую в величественную анфиладу комнат, включающих коридор, мощенный черным и белым мрамором, но темный и мрачный; гостиную, обитую бархатом с похоронной пышностью, не способствующей поднятию духа; и спальню со столь чудно застланной кроватью, что казалось, под одеяло невозможно было залезть, кроме как вспоров ножом стеганое покрывало.
Госпожа мрачно смотрела на ряд комнат, выглядевших достаточно уныло в тусклом свете единственной восковой свечи. Одинокое пламя свечи, бледное и призрачное, многократно отражалось еще более бледными призраками, мерцая повсюду в комнатах – на темных полированных полах и деревянных панелях, на подоконниках, в зеркалах и на еще какой-то блестящей поверхности, с первого взгляда похожей на зеркало, но оказавшейся лишь злой насмешкой над ним из блестящего олова.
Посреди всего этого увядшего «великолепия» из потертого бархата, тусклой позолоты и полированного дерева госпожа упала в кресло и закрыла лицо руками. Их белизна и звездное сверкание бриллиантов на ее пальцах ярко выделялись в тускло освещенной комнате. Она сидела молчаливая, неподвижная, в отчаянии, угрюмая и сердитая, пока Роберт и французский доктор вышли в соседнюю комнату и беседовали вполголоса. Мистеру Одли осталось мало что добавить к тому, что уже написал английский врач. После мучительных раздумий он остановился на имени Тейлор как безопасной и простой замене того единственного имени, на которое госпожа имела право. Он сказал французу, что миссис Тейлор его дальняя родственница, она унаследовала безумие от своей матери и у нее появились грозные признаки этой скрытой заразы; но тем не менее ее нельзя называть «сумасшедшей». Он умолял, чтобы к ней относились с заботой и сочувствием и она имела разумные привилегии; но настаивал, чтобы ни при каких обстоятельствах ей не разрешалось покидать дом одной, без защиты человека, на которого можно положиться и отвечающего за ее безопасность. Ему осталось уладить лишь одно – чтобы месье Вэл, являющийся, как он понял, протестантом, – врач поклонился – договорился с каким-нибудь благожелательным протестантским священником, который мог бы дать душевный совет и утешение больной даме, особенно нуждавшейся, мрачно добавил Роберт, в подобном снисхождении.
Все это, включая и денежный вопрос, который должен был время от времени улаживаться непосредственно мистером Одли и врачом, являлось содержанием их беседы и заняло около четверти часа. Когда они вернулись, госпожа сидела в том же положении, в каком они оставили ее, прижав ладони к лицу.
Роберт наклонился и прошептал:
– Ваше имя здесь мадам Тейлор. Не думаю, что вы хотите быть узнанной.
В ответ она лишь покачала головой, не убрав рук от лица.
– Мадам будет иметь прислугу полностью в ее распоряжении, – заговорил месье Вэл. – Все пожелания мадам будут исполняться, разумные желания, само собой разумеется, – добавил месье, слегка пожав плечом. – Будут приложены всевозможные усилия, чтобы сделать ее пребывание в Вилленбремейзе приятным и полезным. Пациенты обедают вместе, если хотят. Иногда я обедаю с ними, а мой помощник, умный и весьма достойный человек, всегда сидит с ними за обеденным столом. Я живу с женой и детьми в небольшом домике на территории учреждения, мой помощник живет в самом заведении. Мадам может быть уверена, что мы приложим все усилия, дабы обеспечить ей удобства.
Месье еще продолжал говорить в том же духе, потирая руки и сияя, когда мадам неожиданно поднялась и в ярости велела ему придержать язык.
– Оставьте меня наедине с человеком, что привез меня сюда, – сказала она сквозь зубы. – Оставьте меня!
Она указала ему на дверь резким повелительным жестом. Шипящие французские звуки со свистом слетали с ее губ и, казалось, больше подходили ее состоянию, чем родной английский язык.
Врач пожал плечами, выходя в темный холл и пробормотал что-то о «прекрасной дьяволице» и жесте, достойном «Марса». Госпожа быстро прошла к двери между спальней и гостиной и закрыла ее, и все еще держа ручку в руке, повернулась к Роберту.
– Вы привели меня в могилу, мистер Одли! – закричала она. – Вы жестоко и бесчестно воспользовались своей властью и привели меня живой в могилу!
– Я сделал то, что счел справедливым по отношению к другим и милосердным к вам, – спокойно ответил Роберт. – Я бы предал общество, если бы позволил вам остаться на свободе после… после исчезновения Джорджа Толбойса и пожара в гостинице «Касл». Я привез вас туда, где о вас будут хорошо заботиться люди, ничего не знающие о вас, у которых нет власти насмехаться над вами или упрекать. Вы будете вести спокойную мирную жизнь, госпожа, жизнь, какую многие порядочные и праведные женщины на свободе ведут в этой стране и счастливо доживают до конца. Ваше уединение здесь не больше, чем у дочери короля, скрывающейся от греха и довольной обрести приют в таком спокойном месте. Конечно, это весьма малое искупление за ваши грехи, легкое наказание, которое я призываю вас принять. Живите здесь и раскаивайтесь, никто не будет обвинять вас, никто не будет мучить. Я говорю вам лишь одно – раскайтесь!
– Я не могу! – закричала госпожа, яростно отбросив волосы с мраморного лба и устремив широко раскрытые глаза на Роберта. – Я не могу! Неужели моя красота привела меня к этому? Неужели я интриговала и замышляла заговоры, как мне скрыться, лежала без сна длинными ночами, дрожа при мысли об опасности, ради этого? Лучше бы я сразу сдалась, если таков мой конец. Лучше бы я поддалась проклятию, лежащему на мне, и уступила сразу, когда Джордж Толбойс вернулся в Англию.
Она вцепилась в свои пушистые золотые локоны, как будто хотела вырвать их с корнем. В конце концов они сослужили ей плохую службу, эти великолепные блестящие волосы, этот чудесный ореол золотого цвета, такой изысканный контраст нежной лазури ее глаз. Она ненавидела себя и свою красоту.
– Я бы посмеялась над вами и бросила вызов, если бы могла, – кричала она, – я бы убила себя. Но я бедная, жалкая трусиха и всегда была такой. Боялась ужасной наследственности своей матери, боялась Джорджа Толбойса, боялась вас.
Она помолчала, все еще стоя у двери, как будто собиралась удерживать Роберта сколько ей было угодно.
– Знаете, о чем я думаю? – спросила она вскоре. – Знаете, о чем я думаю, глядя на вас в этом тусклом свете? Я думаю о том дне, когда Джордж Толбойс… исчез.
Роберт вздрогнул, когда она назвала имя его пропавшего друга, его лицо побледнело в сумеречном свете, дыхание участилось.
– Он стоял напротив меня, так же, как и вы сейчас, – продолжала госпожа. – Вы сказали, что сровняете старый дом с землей, вырвете с корнем каждое дерево, чтобы найти своего мертвого друга. Вам не придется так много трудиться, тело Джорджа Толбойса лежит на дне старого колодца в кустарнике в конце липовой аллеи.
Роберт Одли с силой сжал голову руками и издал громкий крик ужаса.
– О боже! – простонал он. – Я был готов ко всему, но не к такой страшной правде, обрушившейся на меня наконец.
– Он пришел ко мне в липовую аллею, – снова заговорила госпожа тем же низким хриплым голосом, каким рассказывала злосчастную историю своей жизни. – Я знала, что он придет, и приготовилась встретить его. Я намеревалась подкупить его, обмануть, запугать, сделать что угодно, лишь бы не расставаться с богатством и положением, которые я завоевала и не возвращаться к старой жизни. Он пришел и стал упрекать меня за заговор в Вентноре. Он заявил, что до самой смерти не простит мне ту ложь, что разбила его сердце. Он сказал, что я вырвала из груди его сердце и растоптала его и теперь у него пусто в груди и он не может чувствовать ко мне хоть крупицу сострадания. Что он простил бы мне любое зло, кроме того единственного умышленного и бесчувственного обмана. Он говорил это и многое другое, а также то, что никакая сила на земле не заставит его изменить своей цели, состоящей в том, чтобы привести меня к человеку, которого я обманула, и заставить рассказать свою историю. Он не знал о скрытой болезни, которую я всосала с молоком матери. Он не знал, что меня можно свести с ума. Он давил на меня так же, как и вы; он был так же безжалостен, как и вы. Мы были в кустарнике в конце липовой аллеи. Я сидела на разрушенной кирпичной кладке колодца. Джордж Толбойс прислонился к лебедке, в которой свободно болталась железная ось. Наконец я встала и повернулась, чтобы бросить ему вызов, как намеревалась вначале. Я сказала ему, что если он разоблачит меня перед сэром Майклом, я заявлю, что он сумасшедший или лжец. Я собиралась уйти, сказав ему это, когда он схватил меня за руку и силой остановил. Вы заметили синяки, оставленные его пальцами, и не поверили моему объяснению. Я увидела это и поняла, что мне следует опасаться вас.
Она замолчала, ожидая, что Роберт заговорит, но он стоял молчаливый и неподвижный, ожидая конца рассказа.
– Джордж Толбойс обращался со мной так же, как и вы, – продолжала она вскоре. – Он поклялся, что если останется хоть один свидетель, который сможет установить мою личность, и этот свидетель окажется на другом краю земли, он приведет его в Одли-Корт, чтобы разоблачить меня. Именно тогда мой разум помутился. Именно тогда я выдернула железную ось из гнилого дерева и увидела, как мой первый муж с ужасным криком падает в черную пасть колодца. Существует легенда о его немыслимой глубине. Я не знаю, насколько он глубок. Полагаю, там нет воды, поскольку я не услышала всплеска, только глухой стук от падения. Я посмотрела вниз, но не увидела ничего, кроме черной пустоты. Я встала на колени и прислушалась, но крик не повторился, хотя я ждала почти четверть часа – бог знает как долго, показалось мне, – у сруба колодца.
Роберт Одли не сказал ни слова, когда история была закончена. Он придвинулся немного ближе к двери, напротив которой стояла Элен Толбойс. Если бы существовал другой выход из комнаты, он бы с радостью воспользовался им. Его ужасало малейшее приближение к этому существу.
– Разрешите мне пройти, пожалуйста, – промолвил он ледяным голосом.
– Вы видите, я не боюсь признаться вам, – сказала Элен Толбойс, – по двум причинам. Во-первых, вы не осмелитесь использовать это против меня, поскольку знаете, что мое появление на скамье подсудимых убьет вашего дядю; во-вторых, закон не вынесет худшего приговора, чем этот – пожизненное заключение в сумасшедшем доме. Как видите, я не благодарю вас за ваше милосердие, мистер Роберт Одли, так как точно знаю, чего оно стоит.
Она отошла от двери, и Роберт вышел без единого слова и взгляда.
Полчаса спустя он уже сидел за аккуратно накрытым обеденным столом в одной из гостиниц Вилленбремейзе, не в силах оторвать мысленного взора от видения пропавшего друга, вероломно убитого в зарослях Одли-Корта.