Глава 24. Клара
Роберт Одли обнаружил своего кучера спящим на козлах тряского фаэтона. Он угостился таким крепким пивом, что временно впал в бесчувствие, и очень обрадовался возвращению своего пассажира. Белая лошадка, такая старая, что казалось, будто она родилась в тот же год когда был сделан фаэтон, и вместе с фаэтоном вышедшая из моды, так же крепко спала, как и ее хозяин; она дернулась и проснулась, когда Роберт спустился по каменным ступеням в сопровождении бесстрастного слуги, похожего на палача, который почтительно подождал, пока Роберт не уселся в экипаж и не отъехал.
Лошадь, подстегнутая кнутом кучера и вожжами, как сомнамбула потащилась вперед, и Роберт, надвинув шляпу на глаза, задумался о своем пропавшем друге.
Когда-то, наверное, он играл в этих строгих садах, под этими мрачными елями, если вообще ребенок мог быть резвым и игривым, находясь в поле зрения холодных серых глаз мистера Харкота Толбойса. Возможно, он играл под этими темными деревьями вместе со своей сестрой, которая услышала сегодня о его судьбе, не пролив ни единой слезы. Роберт взглянул на строгую чопорность этого аккуратного участка земли, недоумевая, как удалось Джорджу вырасти в таком месте открытым, великодушным, беззаботным товарищем, которого он знал. Как же так получилось, что постоянно имея перед глазами своего отца, он ничего от него не взял и не стал надоедой для своих близких? Как же это случилось? Потому что есть кое-кто выше наших родителей, кому мы должны быть благодарны за души, делающие нас великими или ничтожными; в то время как семейные носы и подбородки могут передаваться в строгой последовательности от отца сыну, от деда внуку, как и форма увядших цветов повторяется в цветущих бутонах на следующий год; дух тонкий и неуловимый, независимый от всех земных правил, подчиняется лишь гармоничному Божьему Закону.
«Слава богу! – подумал Роберт Одли. – Слава богу! Все кончено. Мой бедный друг должен остаться в своей неизвестной могиле, и я не навлеку позор на тех, кого люблю. Это, возможно, случится раньше или позже, но не через меня».
Он почувствовал невыразимое облегчение от этой мысли. Его великодушная натура восставала против обязанности, которая оказалась на него возложена – шпиона и собирателя злополучных фактов, ведущих к ужасным выводам.
Он глубоко вздохнул. Теперь все было кончено.
Фаэтон медленно выполз из ворот, пока он думал об этом, и он поднялся на ноги и обернулся, чтобы бросить последний взгляд на мрачные ели, гравийные дорожки, ровно подстриженную траву и огромный, пустынный особняк из красного кирпича.
Он вздрогнул, увидев женщину, которая бежала, почти летела по дороге и махала носовым платком.
В немом изумлении Роберт несколько мгновений не сводил глаз с этого удивительного видения, прежде чем вышел из оцепенения.
– Неужели этой летящей особе женского пола нужен я! – наконец воскликнул он. – Вам лучше остановиться, – обратился он к кучеру. – Воистину наш век – век эксцентричности, ненормальная эпоха в мировой истории. Возможно, ей нужен я. Весьма вероятно, что я забыл свой носовой платок, и мистер Толбойс послал эту женщину отдать мне его. Наверное, мне лучше выйти и встретить ее. Как это учтиво – вернуть мой носовой платок.
Роберт Одли сошел с фаэтона и не спеша двинулся к женщине, которая быстро его догоняла.
Он был довольно близорук, и только когда она оказалась рядом с ним, он увидел, кто это.
– О боже! – воскликнул он. – Да это мисс Толбойс!
Это была мисс Толбойс, запыхавшаяся и с пылающими щеками, в шерстяной шали, наброшенной на голову.
В первый раз Роберт Одли увидел вблизи ее лицо – она была очень красива. У нее были карие глаза, такие же, как у Джорджа, матовая кожа (щеки ее зарумянились, когда она догнала его, но потом краска схлынула с ее лица), правильные черты и живое открытое лицо, на котором сразу же отражалось любое движение мысли или чувство. Он за несколько мгновений разглядел все это и удивлялся теперь ее выдержке во время своей беседы с мистером Толбойсом. В ее глазах не было слез, они лишь лихорадочно блестели, а ее губы дрожали, когда она заговорила с ним.
– Мисс Толбойс, – удивился он, – что я могу… Почему?…
Она перебила его, схватив за руку, придерживая другой рукой шаль на голове.
– О, позвольте мне поговорить с вами, – взмолилась она, – позвольте поговорить с вами, иначе я сойду с ума. Я слышала все. Я согласна с вами, и я просто сойду с ума, если не смогу сделать хоть что-нибудь, чтобы отомстить за его смерть.
Роберт был слишком смущен, чтобы сразу ответить ей. Меньше всего он ожидал увидеть ее вот так.
– Возьмите меня под руку, мисс Толбойс, – попросил он. – Ради бога, успокойтесь. Давайте немного пройдемся в направлении к дому и спокойно побеседуем. Я бы не стал так разговаривать, когда пришел к вам, если бы знал…
– Если бы знали, что я люблю своего брата, – быстро подхватила она. – Откуда вам было знать, что я люблю его? Как можно было подумать, что я люблю его, когда у меня никогда не было возможности оказать ему сердечный прием под этой крышей или вымолить доброе слово у его отца. Каково мне было предать свою любовь к нему, ведь я знаю, что даже привязанность сестры обернется против него. Вы не знаете моего отца, мистер Одли. Я знаю его слишком хорошо. Заступиться за Джорджа означало бы погубить все дело. Я знала, что предоставить все отцу и положиться на время – мой единственный шанс когда-нибудь увидеть любимого брата. И я ждала – терпеливо, надеясь на лучшее, так как знала, что мой отец любит своего единственного сына. Я вижу вашу презрительную улыбку, мистер Одли; осмелюсь сказать – незнакомцу трудно поверить, что под своей мнимой твердостью мой отец скрывает любовь к своим детям, не теплую привязанность, так как его жизнью всегда управлял строгий закон долга. – Постойте, – неожиданно остановилась она, положив ладонь на его руку и вглядываясь в еловую аллею, – я выбежала из дома через заднюю дверь. Папа не должен увидеть нас вместе, мистер Одли, и фаэтон, стоящий у ворот. Вы не вернетесь на дорогу, мистер Одли, и не скажете кучеру проехать немного вперед? Я выйду за ограду через небольшие ворота подальше и встречу вас на дороге.
– Но вы простудитесь, мисс Толбойс, – возразил Роберт, с беспокойством глядя на нее. – Вы вся дрожите.
– Но не от холода, – ответила она. – Я думаю о моем брате Джордже. Если вам хоть немного жаль единственную сестру вашего пропавшего друга, сделайте о чем я вас прошу, мистер Одли. Я должна поговорить с вами… я должна поговорить с нами спокойно, если смогу.
Она приложила ладонь ко лбу, как будто пыталась собраться с мыслями, и затем указала на ворота. Роберт поклонился и оставил ее.
Он приказал вознице не спеша ехать к станции и пошел вдоль ограды, которая окружала земли мистера Толбойса. В сотне ярдов от главного входа он наткнулся на небольшие деревянные ворота и стал ожидать мисс Толбойс.
Вскоре она присоединилась к нему с шарфом на голове и сухими блестящими глазами.
– Вы не пройдете со мной за ограду? – попросила она. – Нас могут заметить с большой дороги.
Он поклонился, прошел через ворота и тщательно закрыл их за собой.
Когда она взяла его под руку, он обнаружил, что она все еще дрожит, и очень сильно.
– Ради бога, успокойтесь, мисс Толбойс, – произнес он. – Я мог и ошибиться в своем заключении, я мог…
– Нет, нет, нет, – воскликнула она, – вы не ошиблась! Мой брат был убит. Назовите мне имя той женщины, которую вы подозреваете в том, что она имеет отношение к его исчезновению… к его убийству.
– Я не могу этого сделать до тех пор, пока…
– Пока?
– Пока я не буду знать, что она виновна.
– Вы сказали моему отцу, что прекратите поиски истины, что судьба моего брата останется зловещей загадкой, которая никогда не будет раскрыта на этом свете; но вы не поступите так, мистер Одли, вы не предадите память своего друга. Вы увидите, что мщение настигнет тех, кто его погубил. Вы сделаете это, не так ли?
Мрачная тень, словно темное покрывало, легла на красивое лицо Роберта Одли.
Он вспомнил, что произнес за день до этого в Саутгемптоне: «Рука, которая сильнее, чем моя, манит меня вперед по темной дороге».
За четверть часа до этого он был уверен, что все кончено, что он освобожден от мрачного обязательства раскрыть тайну смерти Джорджа. А теперь эта девушка, эта очевидно бесстрастная девушка, обрела голос и побуждала его двигаться дальше, навстречу своей судьбе.
– Если бы вы знали, каким горем для меня может обернуться раскрытие этой тайны, мисс Толбойс, – с горечью промолвил он, – вы бы вряд ли просили меня продолжать это дело.
– И все же я прошу вас, – ответила она страстно, – я прошу вас отомстить за безвременную гибель моего брата. Вы сделаете это? Да или нет?
– Что, если я отвечу нет?
– Тогда я сама сделаю это! – горячо воскликнула она, глядя на него блестящими карими глазами. – Я сама найду ключ к этой разгадке, я найду эту женщину, да, хотя вы и отказываетесь сообщить мне, в какой части Англии пропал мой брат. Я объеду всю землю, из конца в конец, чтобы раскрыть тайну его судьбы, если вы отказываетесь сделать это для меня. Я совершеннолетняя, сама себе хозяйка, так как одна из тетушек оставила мне наследство; я смогу нанять людей, которые помогут мне в поисках, и я сделаю все, чтобы их заинтересовать. Выбирайте, мистер Одли. Вы или я найду убийцу моего брата?
Он взглянул ей в лицо и увидел, что ее решение не было плодом мимолетного женского энтузиазма, который бы сломился под железной тяжестью трудностей. Ее прекрасные черты, их благородные очертания стали, казалось, мраморными из-за своего непреклонного выражения. Лицо, в которое он смотрел, было лицом женщины, которую только смерть могла заставить свернуть от намеченной цели.
– Я выросла в атмосфере подавления, – спокойно продолжала она. – Я подавляла свои естественные сердечные чувства, пока они стали неестественными по своей силе: мне не разрешалось иметь друзей или поклонников. Мама умерла, когда я была маленькой. А отец всегда был для меня тем, что вы видели сегодня. У меня не было никого, кроме брата. Всю любовь своего сердца я отдала ему. Неужели вас удивляет, когда я, узнав, что юную жизнь погубила чья-то вероломная рука, желаю, чтобы над предателем свершилось возмездие? Господи, – неожиданно взмолилась она, сложив в молитве руки и подняв глаза к холодному зимнему небу, – приведи меня к убийце моего брата, пусть моя рука отомстит за его безвременную смерть!
Роберт Одли смотрел на нее в благоговейном восхищении. Ее красота стала величественной от долго подавляемой силы страсти. Она так отличалась от всех женщин, которых он когда-либо знал. Его кузина была хорошенькая, дядина жена красивая, но Клара Толбойс была прекрасна.
– Мисс Толбойс, – промолвил Роберт после недолгого молчания, – ваш брат не останется неотомщенным. Он не будет забыт. Я не думаю, что любые профессионалы, к чьей помощи вы собираетесь прибегнуть, быстрее раскроют эту тайну, чем это сделаю я, если вы будете терпеливы и доверитесь мне.
– Я полагаюсь на вас, – ответила она, – так как вижу, что вы поможете мне.
– Уверен, что такова моя судьба, – мрачно промолвил он.
В течение всей беседы с Харкотом Толбойсом Роберт Одли тщательно избегал любых выводов из обстоятельств, которые изложил отцу Джорджа. Он просто рассказал ему о том, что с ним случилось с момента прибытия в Лондон и до его исчезновения: но он увидел, что Клара Толбойс пришла к тому же заключению, что и он, они без слов поняли друг друга.
– У вас есть какие-нибудь письма вашего брата, мисс Толбойс? – спросил он.
– Два. Одно, написанное вскоре после его женитьбы; и второе, отправленное из Ливерпуля за день до того, как он отплыл в Австралию.
– Вы позволите мне взглянуть на них?
– Да, я пошлю их вам, если вы дадите ваш адрес. Вы будете писать мне время от времени? Чтобы рассказывать мне, приближаетесь ли вы к истине. Здесь мне придется действовать скрытно, но через два или три месяца я собираюсь уехать и тогда буду иметь полную свободу действий.
– Вы не собираетесь покинуть Англию? – спросил Роберт.
– О нет! Я собираюсь только нанести давно обещанный визит друзьям в Эссексе.
Роберт так сильно вздрогнул при этих словах, что она пристально посмотрела ему в лицо. Его явное волнение частично выдало его секрет.
– Мой брат Джордж исчез в Эссексе, – догадалась она. Он не мог возразить ей.
– Мне жаль, что вы так много узнали, – ответил он. – С каждым днем мое положение становится более трудным и мучительным. До свидания.
Она машинально подала ему руку, более холодную, чем мрамор, которая безучастно лежала в его руке и обреченно упала, когда он отпустил ее.
– Ради бога, возвращайтесь в дом, – с тревогой настаивал он. – Боюсь, вы можете пострадать от этой утренней прогулки.
– Пострадать! – с презрением воскликнула она. – Вы говорите мне о страдании, когда единственное существо в мире, которое любило меня, покинуло его в расцвете молодости. Что осталось мне с сего часа, кроме страдания? Что мне холод? – промолвила она, сорвав с головы шаль и подставив свою прекрасную голову пронизывающему ветру. – Да я бы пошла до Лондона босиком, по снегу, ни разу не остановившись, если бы могла вернуть его к жизни. Чего бы я ни сделала, чтобы возвратить его!
В порыве страстного горя выкрикивала она эти слова, и, закрыв лицо ладонями, впервые за день она наконец разрыдалась. Эти рыдания так потрясли ее хрупкую фигуру, что она должна была прислониться к дереву, чтобы не упасть.
Роберт смотрел на нее с нежным состраданием, она была так похожа на его друга, которого он любил и потерял, что он просто не мог думать о ней как о незнакомке, впервые увиденной им этим утром.
– Успокойтесь, прошу вас, – уговаривал он. – Нужно надеяться вопреки всему. Мы можем ошибаться, возможно, ваш брат жив.
– О, если бы это было так, – страстно прошептала она. – Если бы это могло быть так.
– Давайте надеяться на лучшее.
– Нет, – ответила она, глядя на него сквозь слезы, – давайте надеяться только на возмездие. До свидания, мистер Одли. Постойте, ваш адрес.
Он дал ей карточку, и она положила ее в карман своего платья.
– Я пришлю вам письма Джорджа, – пообещала она. – Они могут вам помочь. До свиданья.
Она оставила его, потрясенного ее страстностью и благородной красотой лица. Он смотрел, как она исчезла среди стройных стволов елей, и затем медленно побрел к воротам.
«Пусть те, кто стоит между мной и тайной, надеются лишь на Божью милость, – думал он, – потому что в память Джорджа Толбойса они будут принесены в жертву».