Пилите Вася, пилите…
Большое помещение было разрезано фанерными перегородками на длинные ломти, в два аршина ширины каждый. Комнаты были похожи на ученические пеналы, с тем только отличием, что, кроме карандашей и ручек, здесь были люди и примусы.
Внешне этот странноприимный дом, в котором и появился наш главный герой, был скроен так же просто, как и ящик для посылок. Создававший его неизвестный зодчий был видимо типичным строителем хрущевского периода градотворчества, основной девиз которого был по-деловому прост, но изящен – «Говна, – но побольше!».
Тонкое, скрытое от бдительной общественности, чувство юмора, удачно сочеталось в нем с монашеским принципом разумной достаточности, прекрасно согласующимся с основным тезисом нашей тогдашней главной теории – «каждому по потребностям». А поскольку жалкий список этих потребностей являлся неотъемлемой частью теории и в него к сожалению входил пункт – «Право на жилье», то наш зодчий это неотъемлемое право трудящихся легко и реализовал. Не долго думая, он использовал «фанерный» план-набросок общежития имени монаха Бертольда Шварца, описанного в известном романе еще пятьдесят лет назад, умудрившись воплотить в жизнь забавный замысел великих юмористов, создав на его основе незамысловатое сооружение в виде каталожного ящика с пеналами.
Целых два подъезда и 12 этажей. Подъездов то два, а на самом деле как бы один, потому что это просто две лестничные клетки с двух сторон одного бесконечного коридора, прорезающего каждый этаж дома насквозь. На каждом торце такого коридора – по замызганному окну с банками полными окурков на подоконнике, да рядом с каждым окном дверь на лестницу. А между коридорными окнами этого «комфортабельного» многоэтажного монастыря, двумя уходящими в перспективу шеренгами прорезаны двери келий. Много дверей. Штук тридцать на каждом этаже, не меньше. А за каждой дверью комнатка с окном. При ней микроскопическая кухонька. Примусов, правда, нет. Технический прогресс все-таки взял свое. Вместо них – маленькие газовые плиты. Рядом с кухней такой же игрушечный санузел. И в каждом пенале по несколько жильцов. И так на всех двенадцати этажах. Дом гостиничного типа. Простенько, но со вкусом. Но то, что вы видите – это лишь внешнее его устройство. Внутренний же мир такого дома много сложнее, запутаннее, и драматичнее, ибо обычные люди в таких комнатах-пеналах не живут. Живут там только люди специальные. Не то чтобы монахи, я бы сказал совсем даже не монахи, а так…
Смешанный такой контингент – потенциальные обитатели дома ветеранов труда, так в то время назывались богадельни, в сочетании с пациентами психоневрологических отделений лечебно-исправительных учреждений наркологического профиля. Алкаши, короче. Это – в основном мужской контингент. Противоположный пол представлен выжившими из ума злобными и цеплючими старушками-общественницами.
Если у входа в подъезд обычного дома стоит всего одна лавочка с такими бабульками, то у подъезда этого – целый ряд скамеек, да с обеих сторон, как в довоенном трамвае.
СЕМЬ СТАРУШЕК
Прохождение сквозь такой строй равносильно полной диспансеризации, включающей сдачу всех анализов, с обязательным тестом на беременность для дам, и оценкой семейной принадлежности для мужиков, в сочетании с рентгеном, флюорографией, УЗИ и, конечно, глубочайшим и беспардонным зондированием всех ваших пикантных внутренних органов. В трезвом состоянии не каждый и пройдет. Потому трезвенники редки. И тем самым обсуждению подвергаются в основном жильцы загульные, а значит задиристые, громкоговорящие и матерщинные. Гомон у подъезда и днем и ночью, как на птичьем базаре.
Но мне повезло – у меня окна выходят на другую сторону дома, во двор. Повезло, правда, слово не совсем подходящее, да и слово двор не совсем соответствует. Мои окна, как и окна всей моей половины дома, выходят на фасад бесконечной бетонной девятиэтажки напротив. Увидеть ее начало или конец, можно только высунувшись из окна. Зимой, когда окно закрыто, обзор полностью перекрыт этой бетонной стеной с амбразурами светящихся окон. А в ущелье между этими домами своя жизнь.
Как со временем выяснилось, раньше здесь были бараки со своим особенным тесным и склочным барачным уставом. Все знали всех. Все – у всех на виду. Всем про всех все известно. Такая вот – полу деревенская ничем не прикрытая жизнь.
Потом бараки снесли и построили для их обитателей, которых было набито там видимо-невидимо, целых три огромных дома. Один – этот бесконечный, много подъездный со стандартными квартирами и два – гостиничного типа, напротив. Замечательно, что при таком улучшении жилищных условий барачные нравы новоселов нисколько не пострадали. Это особенно было заметно в дни праздничные, коих у нас, как вы знаете, не меньше чем дней будничных. А если к ним еще и присовокупить дни похмельные, обязательные для межпраздничного периода, то получается, что праздник – как раз и есть перманентное состояние этой нашей непонятной и загадочной Русской души. В этом оказывается вся ее загадка и кроется. Любим мы погулять. Ой, как любим!
Почти как в Бразилии, только вместо карнавалов с шествиями, шутихами и танцующими шоколадными богинями – сальные, раскрасневшиеся от выпитого гражданки, гармонь, песнопения, вернее песнеорания, динамики хрипящие из всех окон – каждый свое, орущие, сопливые дети. Правда, как и там – тоже коллективные пляски с вскрикиваниями и присвистом, незлобные, но шумные драки с обязательным разрыванием белых сорочек на груди и прибытием тоже уже веселых блюстителей порядка и такой же несвежей «скорой». Бабий визг, крепкий мат, детский смех – ну, и все прочее, как у нас это обычно заведено. Праздник!!!
Все это заменяло многочисленным старушкам нашего дома и радио и телевизор, причем работало, как сейчас принято говорить, в интерактивном режиме – хочешь, просто смотри, а хочешь – сам участвуй. Вот такое веселое место, и заметьте, у самого входа в метро «Бабушкинская». Пробежал быстренько мимо всего этого, втиснулся в душный вагон и через пятнадцать минут ты уже совсем в другом мире. Быстро и удобно.
Особенности жизни в этом странноприимном доме проявились во всей своей полноте с первых же дней после моего переезда на эту новую квартиру.
Я только-только начал приводить ее в порядок – менять антресоли и устанавливать в комнате встроенный шкаф, который тоже являлся, в некотором смысле, трансформером. Нижние дверцы при открывании превращались в боковины стола, а столешницей ему служила средняя, горизонтально открывающаяся дверца шкафа. Получалось что-то вроде секретера с внутренним освещением, за которым можно было работать и с железками, и с бумагами.
Через того же Сережу удалось достать где-то по блату ДСП, и я занялся его раскроем. Прошло, наверное, всего с пол часа этой моей распиловочной деятельности, как вдруг раздался звонок в дверь – за дверью стояла целая депутация из трех нахохлившихся старушек.
– Чем вы тут занимаетесь?! – сурово начала одна из них даже не поздоровавшись.
– Ремонт делаю, – удивился я, – а что? Может быть шумно?
– Нет, вы ремонт тут не делаете, – раздраженно заявила та же – первая, видимо, главная из них, – вы здесь пилите! Мы же слышим, что вы пилите!
– Ну и что с того, что я пилю? Я же у себя в квартире пилю. Никому не мешаю.
– Вот именно! – возопила она, а две других дружно закивали головами, – вот именно, что в квартире! Мы же не знаем, кого вы там пилите, у себя в квартире. К вам женщина какая-то приходит, может быть, вы ее там и пилите! Мы же слышим!
При таком чудовищном обвинении в мой адрес – я совсем растерялся:
– А где же мне тогда пилить? – машинально вопросил я, чувствуя, что этот наш диалог принимает явно шизофреническое направление.
– Пилите здесь, в коридоре, если уж вам так невтерпеж, – сухо сказала бабулька №3.
– И чтобы все видели, чего вы там пилите, – строго добавил второй номер.
– А иначе мы вызываем участкового! Пусть милиция сама с вами и разбирается, – пригрозил №1, – она же ихний командир. Но, поскольку я им ни только не возражал, а, наоборот, смотрел на них в полном недоумении и растерянности, как заблудившийся баран, то под занавес, видимо, сменив гнев на милость она, как бы успокаивая меня, добавила еще и знаменитую, можно сказать, вошедшую в анналы фразу:
– «А в коридоре, Вася, – можно. Мы не возражаем. Выносите то, что вы там пилите, и пилите себе. Пилите, Вася, пилите. Вы нас нисколько этим не обеспокоите.»
Они развернулись, все одновременно, как будто кто-то невидимый дал им команду «кругом», и строем двинулись обратно, вглубь коридора, а я так и остался стоять в дверях в каком-то идиотском оцепенении…
Потом, когда я немного пришел в себя, и понял, что все это просто какой-то бред, то плюнул на этот демарш местной общественности и пошел пилить дальше. А зря. В смысле – зря плюнул. Потому что был еще молод и глуп – не знал, что на общественность, так же, как и в колодец, никогда плевать нельзя, ибо она – эта общественность всесильна и одновременно безнаказанна в своей агрессивной безликости. Потому что с этого моего наплевательского к ней отношения, все тогда и началось. И много еще подобных депутаций трезвонило в нашу дверь. А сколько подметных писем с угрозами, жалобами и даже с тайным склонением к сожительству, было под нее подсунуто…
Я же говорю – телевизора тогда – считай, что не было, «Санту Барбару» тогда еще не показывали, вот и развлекался народ сам – как мог.
А потом наступил и тот злополучный день, когда угроза натравить на меня еще и блюстителей порядка, казавшаяся мне смешной в этот первый их приход, была все-таки осуществлена. Но, все по порядку…
Давайте вернемся к нашему главному герою – к коту.
Сначала, если не возражаете, небольшая историческая справочка. Кто не поленится и прочтет, тот узнает, откуда и когда привезли к нам сиамских кошек. Оказывается прямо из сказочного Таиланда…
Государство Таиланд в прежние времена именовалось еще Сиам. Поэтому порода кошек, возникшая на территории этой страны более 600 лет назад, получила название сиамской. Предполагается, что предком ее была местная бенгальская кошка. Известно много разновидностей сиамских кошек, различающихся по окраске. Ценились они очень дорого и жили только во дворцах правителей. Во второй половине XIX столетия правитель Сиама отправил в Европу в качестве подарка высокопоставленным особам несколько десятков сиамских кошек. В 1884 году английский консул из Бангкока привез в Лондон это животное.