Несостоявшийся обмен
А я еду, а я еду за туманом,
За туманом и за запахом тайги…
Тут дело в следующем. Это сейчас любую квартиру можно продать кому угодно – хоть москвичу, хоть иногороднему, хоть негру преклонных годов, хоть кому, а в те старые добрые времена, когда квартиры были собственностью государства, для не москвичей главное было не получение квартиры как таковой, а московская прописка. Причем, что интересно, именно эта самая прописка в Москве зачастую стоила значительно дороже самой квартиры. «Без прописки ты пиписка, а с пропиской человек» – именно это положение так точно и передает скабрезная народная мудрость того времени. А народ наш, как известно, не только мудр, но и исключительно талантлив в точном и лаконичном выражении этой своей мудрости. Так что в этом вопросе ему можно верить.
Прописаться в Москве простому смертному было тогда практически невозможно. Существовала только одна лазейка – фиктивный брак. Поэтому холостой москвич являющийся единственным квартиросъемщиком отдельной квартиры, площадь которой позволяет прописать туда еще и его будущую супругу, а тем более с ребенком, был тогда на вес золота. А Сережа, если вы помните, как раз и был таковым – москвич-холостяк, без вредных привычек, в детородной возрастной категории и с отдельной квартирой на себя же одного.
В описываемый мною период, он как раз и прокручивал именно такой вариант. Готовился вступить в брак. Фиктивно, но, естественно, не бесплатно. Через кого-то он заочно познакомился с дамой – то ли армянкой, то ли грузинкой, которая была готова на все, лишь бы она сама, а главное, все ее будущее многочисленное потомство могло бы приобщиться к богемной столичной жизни. Оригинальность же этого Сережиного шага состояла еще и в том, что дама эта была вроде бы одинокой, но, как говориться в известном анекдоте, при этом еще и немножко беременной. И ей не столько была нужна эта обшарпанная Сережина квартира, сколько, как я уже говорил, пресловутая московская прописка, с которой при наличие денег можно было бы легко, а с маленьким ребенком еще и по льготной очереди, вступить в кооператив, и, вновь разведясь, получить просторное жилье в Москве уже только на себя и своих будущих детей.
А как же потом Сережа, после развода-то? Хоть и фиктивный, но все-таки бывший ее муж? – спросите вы. А никак. По договору с ней должен выписаться куда-то в пространство и все. Ему, жениху нашему, на это сейчас совершенно наплевать. Потому что он, как уже было сказано, опять находится в состоянии переосмысления всей своей никчемной и беспутной жизни и, будучи в этот момент в очередной раз крепко битым, планирует вообще покинуть столицу – «этот притон звериной жестокости, отвратительных пороков и сомнительных удовольствий» и уехать куда ни будь, даже не к тетке, даже не в глушь и даже не в Саратов, а куда-то еще, еще дальше, в затуманную Сибирь, в глухую пахучую тайгу, на заимку, лесником, егерем, каким ни будь или обходчиком неважно чего, чтобы после простой, нужной людям и здоровой физической работы, возвращаться в свою теплую избу, вкушать плотный ужин, изготовленный из незамысловатых, но экологически чистых, наполненных свежими витаминами продуктов, а после этого, пропарившись в баньке, долгими зимними вечерами при свете керосиновой лампы писать свои гениальные пьесы, рисовать ни с чем не сравнимые по оригинальности совершенно авангардные картины, балдея и от физической трудовой усталости, и от творческого переутомления, чтобы, вконец обессилив, сладко засыпать под треск поленьев в печи, прижавшись к теплому боку любимой и бесконечно преданной, тоже предварительно помытой и обласканной в жаркой бане, подруги жизни…
Такая у него была на тот момент жизненная диспозиция. Над подбором этой фронтовой подруги, этой декабристки, готовой ради него к любым лишениям души и тела, он и ломал теперь себе голову, часто и в глубокой задумчивости перелистывая эту свою знаменитую «Книгу жизни», делая из нее одному ему понятные выписки, а время от времени, проводя и натурные испытания отдельных, наиболее достойных экземпляров для экспериментального уточнения некоторых одному ему известных интимных деталей.
Как он себе все это представлял? Лес, избушка, баня, декабристка, – сказать трудно. Но судя по умиротворенной и мечтательной улыбке иногда мелькавшей на его лице, возможно, что как-то так:
Здесь у вас, правда, может возникнуть еще один вопрос: а при чем же здесь я. Ну, в смысле, автор? У меня то, как раз в тот период все было безоблачно и замечательно. Всякие там заимки, медвежьи углы и медвежьи шкуры, если вы помните, были тогда мне до фени, а Дульцинея, подруга жизни, декабристка и любовь до гроба у меня, наоборот, находилась, как раз под боком, тут в Москве.
А я тут – вот причем. Ведь план у Сережи был сложный и многоходовой, и моя, недавно приобретенная квартира тоже входила в него одним из звеньев. Раз уж он решился расстаться с московским жильем, да и с самой Москвой, то зачем же отдавать этой фиктивной армянской бабе, которую он еще и в глаза пока не видел, свою двухкомнатную квартиру, когда можно быстренько обменять ее на мою – маленькую. Тем более, что его новой фиктивной жене моя квартирка как раз много нужнее. Более того, как это не покажется странным, с нее за это и содрать можно будет побольше. Ведь мои 11,1 м/кв. позволяют прописать еще всего лишь одного человека. Но только одного. Больше нельзя. Тут вся соль в этой одной десятой метра. Не зря же ее прилепили к этой квартирке гостиничного типа. Не поняли? И немудрено. Это же хитроумнейший ход! Так сказать, высшая квартирная математика. Ведь я уже объяснял: чтобы стать в очередь на получение нового жилья, нужно было иметь не более чем 5,5 кв. м. на нос. Или 11 – на двоих. А тут не просто 11, а 11 и еще эта одна десятая. Значит более. На пять сотых метра более! Рубите фишку? Прописаться и жить можно двоим, но в очередь стать им нельзя – жилплощадь больше нормы у них получается. Вот такой хитрый секрет в мою эту, вроде бы простую, квартирку был нашим хитрожопым государством вложен. Но, как вы знаете, из той же народной мудрости – на каждую хитрую жопу есть… свой Сережа Чермашанцев, вернее его волшебная палочка, с винтом…
А придумал Сережа вещь тоже очень простую – быстренько обменяться со мной, женить на себе эту армянскую даму, прописать и ее в мою эту каморку и тут же быстренько с ней развестись. Причем, предлог для развода железный, – армянская его невеста, вернее, после ЗАГСа уже законная жена, оказывается не только не девственница, как приличной, а тем более армянской, невесте положено, а и вовсе беременна. Причем не от него – законного мужа, а от кого-то другого, какого-то задрипанного армянца. Она сама это на суде и подтвердит, выставив вперед огромный живот и сморкаясь для правдоподобия в платок:
– Да, мол, товарищи судьи – виноватая я – ребенок чисто армянский, Бог весть откуда. И к Сергею, к теперешнему моему мужу никакого отношения не имеет.
И вот. Через несколько месяцев после развода дама спокойно рожает этого ребенка. Более того, вдруг находится этот негодяй, его армянский отец, готовый, как честный армянин, желает жениться на матери своего ребенка, и жить вместе с ними в Москве. Кто такое может запретить? Восстановление полноценной семьи. Не могут. И тот тоже прописывается тут же и туда же. К жене и ребенку обязаны прописать. И что же в итоге получается? А вот что получается. Моя маленькая комнатка вдруг превращается в густо заселенную, кишащую людьми, детьми и армянами коммуналку. Причем, две семьи – одна из трех человек, а другая – из одного Сережи, но тот, кстати, тоже находится в самом детородном возрасте и тоже может запросто захотеть жениться и свою законную, возможно тоже беременную супругу к себе прописать. Чувствуете? Ужас сколько народа! В такой ситуации обычно ставят на очередь без всяких разговоров, а если подсуетиться, то и в льготники можно прорваться. А там жилье за пару лет можно получить. А на это смутное время Сережа с деньгами армянской жены как раз и уезжает со своей декабристкой «за туманом и за запахом тайги»…
Вот такой у Сережи был хитроумный и теоретически беспроигрышный план. Редкий случай, когда всем хорошо: армянка покупает не только прописку, но и возможность получения законного жилья по льготной очереди, Сережа получает от нее больше денег, я получаю большую площадь – полноценную псевдодвухкомнатную квартиру. Мы даже ездили к нему туда вместе с Натальей, и я показывал ей его хоромы. Если убрать из спальни эту его ужасную картину и сделать хороший ремонт – вполне можно не только жить, но и радостно размножаться, что собственно основной целью любой жизни и является.
После недолгих раздумий, я на эту Сережину авантюру и согласился. Согласился, несмотря на дополнительные Сережины условия. А условия такие – я довожу свою квартиру до ума: делаю полный ремонт, запускаю сексодром, оставляю здесь всю свою нехитрую мебель и переезжаю к нему, где тоже все остается на своих местах и в том же нетронутом и раздолбанном состоянии. Ну, и еще выплачиваю ему небольшую по тем временам, но все-таки достаточно болезненную для меня сумму. Как говорится дружба дружбой, ну и так далее. А мотивировка Сережина была проста – с одной стороны обдирать друга нехорошо, но и его тоже можно понять – выбор спутницы, тем более на всю жизнь, требует соответствующего окружения, особой ауры. На старом же месте аура, как вы сами помните, была – не очень. А, если по честному – не аура, а наоборот – амбре. Там ничего хорошего и произойти то не может. Приличную девушку и приводить то в этот вертеп грешно. Нужны совсем другие условия…
А это в первую очередь – чистота и свежесть помещения, наличие, придуманного им удивительно универсального инструмента для сближения душ – сексодрома, ну, и, конечно, некоторая сумма наличных средств для представительства. Причем, деньги, естественно, вперед. Только в таких стерильных условиях, по его мнению, выбор будущей супруги мог быть безошибочным. А ведь временной период тоже ограничен. Армянка в своем интересном положении долго ждать не может. Надо спешить.
И вот я, одолжив денег, и выплатив Сереже всю сумму сразу, вступил в ремонт своего недавно приобретенного жилья, что, кстати, потребовало дополнительных затрат само по себе. Вспоминаю этот период с двойным чувством. Чувством раздражения, потому что Сережа оказался очень капризным обменщиком – то ему не нравился постеленный мною линолеум, то тон обоев, то цвет плитки, которой я выложил часть стены своей крохотной кухоньки, то штора на окне не гармонировала, то еще что-то. Я, как говориться, рвал и метал. Клеил и переклеивал, красил и перекрашивал, вешал и перевешивал. А Сережа капризничал все изощреннее, а иногда даже с элементами садизма.
Хорошо помню один из таких его заскоков. У меня было несколько книжных полок. Так вот Сереже не понравилось, что они стоят у стены, – место занимают. Их, говорит, нужно к потолку подвесить, тогда площадь комнаты будет, де, экономичнее использоваться. Я же говорю – оригинал был страшный!
Сказать то легко. А как сделать то? Материал нужен. Это сейчас пошел и что надо, купил. А тогда же ничего не было. Чтобы их подвесить на потолок, нужно на нем сначала какую-то прочную балку укрепить. А где ее взять? Так он сам же и придумал где ее взять, – от садовой скамейки, – говорит, – открутим. Тогда везде стояли такие огромные зеленые садовые скамейки – ноги у них литые, чёрные чугунные, три штуки, а к ним, к этим ногам, болтами прикручены длинные прочные бруски – как раз то, что надо.
И вот я, как дурак, среди бела дня, при всем честном народе, иду с ним в соседний скверик. Дети бегают, мамаши с колясками шастают, а мы работаем. Сумка с бутылочкой у нас для поддержания боевого духа, нехитрая закуска, инструмент, две дамы с нами, которых он по дороге снял для прикрытия, предварительно объяснив им задачу – скамейка должна быть только наша – чужих не пускать, отпугивая интимом. И вот мы сидим и, срывая в кровь пальцы, пытаемся открутить эти заржавевшие и покрытые намертво засохшей масляной краской болты. При появлении общественности – всюду сующих свой нос бабулек, дружинников или милиции, притворяемся влюбленными, – обжимаемся с дамами. Ну, просто кино про революционеров-подпольщиков какое-то…
И что вы думаете, – открутили таки эту планку, и до дому дотащили без приключений, и на потолок приделали, и полки повесили и обмыли вместе с нашими новыми помощницами – такой вот Сережа был упорный в доведении до идеала этого своего будущего жилища. Умотал он меня вконец этим ремонтом.
Да и не только ремонт. Из-за него я продал свою мягкую мебель. Да! А вы что думали? Думали, что у меня уж и мягкой мебели не может быть! Была, мебель, была – это практически единственное, кроме книг, что я забрал себе из квартиры на Таганке. Красный гарнитур – раскладывающийся диван, два кресла и журнальный столик. Это все досталось мне в наследство от Василия Лихачева. За несколько лет до этого они решили купить новую мягкую мебель, а старую, я у них забрал по дешевке. Долго с ней возился – всю укрепил, обивочный материал перелицевал. Породнился с ней, можно сказать, оттого и забрал ее.
Так Сережа потребовал, чтобы я ее срочно продал. Вообще то он был прав. Установленный уже сексодром, полностью ее заменял, и она только занимала все оставшееся пространство моей маленькой комнаты. Только вот саму продажу он осуществил практически без моего ведома и очень просто, потому что дешево. Мы ее фактически пропили – эту мою мебель. Вернее не мы, а он один. Как-то я пришел с работы, а у меня дома пьянка, – какие-то мужики с Сережей допивают мою мебель. Он, оказывается, повесил прямо в подъезде объявление о продаже «прекрасного югославского мебельного гарнитура». Почти сразу появились эти мужики. И не удивительно. Смехотворной суммы, которую он обозначил, хватило лишь на обмывание самой этой сделки. Мебель исчезла. Но, я даже не стал тогда выступать, потому что это была фактически уже Сережина мебель. Ведь мы договорились, что все в моей квартире остается ему. Хозяин – барин, как говорится.
А вскоре после этого мы с ним поругались. Навсегда. Это все больше двадцати лет назад было, а я его с тех пор больше ни разу и не видел. Вот ведь как бывает! Поругался я с ним, потому что он вдруг заявил, что наш обмен отменяется, что он передумал, на заимку он ехать уже не хочет. Потому что «весь мир, мол – бардак, а все бабы – бляди, даже и декабристки». Что это им же самим с очевидностью доказано в процессе бесчисленных экспериментов. А что касается денег, которые я ему заплатил, то это, по его мнению, именно та сумма, которая как раз и компенсирует его участие и помощь в моем обустройстве и ремонте. А, если, мол, такой поворот событий мне не нравиться, то это, мол, мои проблемы, а не его. Мало ли кому что не нравиться. Ему самому, например, сейчас все в жизни не нравится…
Я обиделся, и мы с ним расстались. Я думаю, любой на моем месте обиделся бы. Такой внезапный, ничем не оправданный отлуп. Обмен не состоялся, деньги он не вернул, мебель – пропил. Обидно…
Так вдруг взамен многолетней дружбы я получил, довольно приличные долги и идеально отремонтированную квартиру, в которой и стал теперь сам жить. Но, если быть честным, то позже я понял, что этот Сережин фортель с обменом оказался весьма кстати. Если бы не он, то я, конечно бы, поленился и не стал бы возиться с этим ремонтом и доводить мое гнездышко до такого идеального состояния. А получилось так, что благодаря ему, и, безусловно, благодаря появлению в моей жизни Натальи, наше жилье приняло вполне благопристойный вид и было прекрасно приспособлено для жизни вдвоем, вернее втроем. Ибо именно в эту квартирку на Бабушкинской и был доставлен ее новый жилец, маленький серый, на первый взгляд обычный котенок, у которого даже имени поначалу не было. Первое время мы его называли просто «Зверь».
Появление у нас в доме этого зверя, как бы ознаменовало новый период моей жизни, – жизни номер два, которая и пошла наматываться потихоньку уже в этом доме гостиничного типа на Бабушкинской. А дом то этот был непростой, забавный был дом…
Да и весь тот период нашей жизни сейчас вспоминается, как что-то такое легкое и забавное, наполненное лишь беззаботным счастьем и любовью…
У каждого, наверное, в жизни были такие периоды, а у кого не было, то, возможно, еще будут, а у кого не было и уже ясно, что больше уже и не будет – тот просто, извините, – дурак набитый, потому что ради таких периодов только и стоит жить. Так вот об этом забавном доме…
Но, предупреждаю – это уже начинается совсем другая история, главная, вынесенная в заглавие – история про нашего кота.