Книга выходит так, как она была составлена
Ириной Ковалевой накануне смерти
Мне показалось важным включить несколько ранних стихотворений 1977–1979 гг., потому что, при всей незрелости голоса, этот голос был вполне свободен от определяющий влияний Мандельштама и Ольги Седаковой, с поэзией которых я познакомилась в 1980 г., и Бродского, которого я прочитала в конце 1980-х. Может быть, потом я всю жизнь «пробивалась» обратно к тому голосу сквозь мощные чужие – хотя и родные – голоса; не знаю, насколько мне это удалось. Судить об этом – читателю.
Стихотворения расположены не по тематическому, а по хронологическому принципу, но там, где более поздние стихи включены в более ранние разделы, это не случайность
Ранние стихи. (1977–1979)
«я шла с охапкой роз по плоскостям…»
«Октябрем испытают: сойду ли с ума…»Октябрем испытают: сойду ли с ума,Если непоправимо и щедроДогорает торжественная хохлома —Желтым лесом по черному ветру.В тишине умирания, в октябре,Горек воздух, дожди непролазны…Счастье жить на Земле ощущаю острей —Так, как смертник в часы перед казнью.А когда слишком стянет мне душу тоскаПо невысказанным, уходящим, —Ляжет снег милосердным ударом клинка —Отпускающим, благоволящим…
Октябрем испытают: сойду ли с ума,Если непоправимо и щедроДогорает торжественная хохлома —Желтым лесом по черному ветру.
В тишине умирания, в октябре,Горек воздух, дожди непролазны…Счастье жить на Земле ощущаю острей —Так, как смертник в часы перед казнью.
А когда слишком стянет мне душу тоскаПо невысказанным, уходящим, —Ляжет снег милосердным ударом клинка —Отпускающим, благоволящим…
«В Москве выбрасывают ёлки…»В Москве выбрасывают ёлкиВ десятых числах января…Печальные, как недомолвки,Когда о боли говорят.О старые актрисы чуда!Им плоть разъел блестящий грим.Их нынче выгнали оттуда,Где прежде поклонялись им.И хорошо, коли сожгут:Вообразишь, по крайней мере,Что это Жанны роль даютВ давно задуманной премьере!
В Москве выбрасывают ёлкиВ десятых числах января…Печальные, как недомолвки,Когда о боли говорят.
О старые актрисы чуда!Им плоть разъел блестящий грим.Их нынче выгнали оттуда,Где прежде поклонялись им.
И хорошо, коли сожгут:Вообразишь, по крайней мере,Что это Жанны роль даютВ давно задуманной премьере!
«Что ж, сердце! Хлеб твой сжат. Как полю, отдых нужен…»Что ж, сердце! Хлеб твой сжат. Как полю, отдых нуженТебе. На год забудь страдания страду.Стерня последних слов, не отвративших стужу,Щетинится сквозь снег, которым я бреду.И все завьюжит снег, чтоб грозно лемехамиНе рассекла любовь беспамятства покой.Весной ты зарастешь ромашкой и стихами.Их друг сорвет, еще не обретенный мной.
Что ж, сердце! Хлеб твой сжат. Как полю, отдых нуженТебе. На год забудь страдания страду.Стерня последних слов, не отвративших стужу,Щетинится сквозь снег, которым я бреду.
И все завьюжит снег, чтоб грозно лемехамиНе рассекла любовь беспамятства покой.Весной ты зарастешь ромашкой и стихами.Их друг сорвет, еще не обретенный мной.
Из цикла «Сквозь дождь» «Легко и страшно ощутить…»
Легко и страшно ощутитьНепоправимую свободу,Дождю неделю посвятить,Благословляя непогоду.Пусть будет дождь проводникомВ смятеньи мыслей, слов и улиц…Мой город лег черновиком,И рифмы площадей коснулись.
Легко и страшно ощутитьНепоправимую свободу,Дождю неделю посвятить,Благословляя непогоду.
Пусть будет дождь проводникомВ смятеньи мыслей, слов и улиц…Мой город лег черновиком,И рифмы площадей коснулись.
«“Дворники” расплющивают капли…»«Дворники» расплющивают капли.Правый скребет по стеклу, левый – по сердцу.Безумие затопило город.Воздуха больше нет, и исчезло эхо.И пониклибледные рифмыс горьковатым и терпкимзапахом мокрой травы.И на липком и серомрасплылись красные огни – их все больше.Безнадежна тревога.Безнадежна любовь.Безнадежен разум.Только безумие несется по городу, широко раскрывзеленые глаза.Предадимся же пессимизму!Его ироничный вкус весьма приятени подходит голым ветвям – поставим их водну вазу.Будем смотреть, как все теряет форму,и в нахлынувшем мракетебя достигнет мое слово: «Ободрись,правда, ничто не блестит, когда нет солнца,но радугаможет быть только в дождь».
«Дворники» расплющивают капли.Правый скребет по стеклу, левый – по сердцу.Безумие затопило город.Воздуха больше нет, и исчезло эхо.И пониклибледные рифмыс горьковатым и терпкимзапахом мокрой травы.И на липком и серомрасплылись красные огни – их все больше.Безнадежна тревога.Безнадежна любовь.Безнадежен разум.Только безумие несется по городу, широко раскрывзеленые глаза.Предадимся же пессимизму!Его ироничный вкус весьма приятени подходит голым ветвям – поставим их водну вазу.Будем смотреть, как все теряет форму,и в нахлынувшем мракетебя достигнет мое слово: «Ободрись,правда, ничто не блестит, когда нет солнца,но радугаможет быть только в дождь».
Я заказываю картинуНарисуйте стройкув той части города, где живу я.Это не центр и не окраина,самый забытый район;однако здесь строят.На первом планенарисуйте кустик травы, которую все знают,но никто не знает ее по имени.Она похожа на розу ветрови на седую старую деву. Когда-томне называли ее странное, грубое имя,но я не слишком этому верю.Нарисуйтеее отражение в кускеразбитого стекла, прислоненного к вагончику.Пусть это будет гравюра, но передайте,что низ вагончика – темно-красный, а верх —грязно-желтый.Нарисуйте все это так,чтобы я поняла, почему от строектак веетзапустением.
Нарисуйте стройкув той части города, где живу я.Это не центр и не окраина,самый забытый район;однако здесь строят.На первом планенарисуйте кустик травы, которую все знают,но никто не знает ее по имени.Она похожа на розу ветрови на седую старую деву. Когда-томне называли ее странное, грубое имя,но я не слишком этому верю.Нарисуйтеее отражение в кускеразбитого стекла, прислоненного к вагончику.Пусть это будет гравюра, но передайте,что низ вагончика – темно-красный, а верх —грязно-желтый.Нарисуйте все это так,чтобы я поняла, почему от строектак веетзапустением.
«Я – за́мок каменный. Как патина, закат…»Я – за́мок каменный. Как патина, закатЛежит на мраморных потрескавшихся стенахИ оплетает дикий красный виноградРешетки древних букв из чугунов отменных.Я – город каменный, где горожане спят,А чужаки шумят, и пьют в пустых тавернах,И топчут улицы… Не кровь, но листопадТечет, шурша, в моих отяжелевших венах.Я – остров каменный. Густ воздух надо мной,Мой берег выщерблен трудами океана,И дышит горный кряж отравами тумана.Я – каменный овал планеты неживой,И мой кровавый блеск для суеверных мненийПророчит голод, мор и время потрясений.
Я – за́мок каменный. Как патина, закатЛежит на мраморных потрескавшихся стенахИ оплетает дикий красный виноградРешетки древних букв из чугунов отменных.
Я – город каменный, где горожане спят,А чужаки шумят, и пьют в пустых тавернах,И топчут улицы… Не кровь, но листопадТечет, шурша, в моих отяжелевших венах.
Я – остров каменный. Густ воздух надо мной,Мой берег выщерблен трудами океана,И дышит горный кряж отравами тумана.
Я – каменный овал планеты неживой,И мой кровавый блеск для суеверных мненийПророчит голод, мор и время потрясений.
«Пьяна и сухим и крепленым…»Пьяна и сухим и крепленым,Я буду всю ночь танцевать,Шутить над мальчишкой влюбленнымИ шпилькою письма вскрывать,Я буду являться незваной,По мелочи всем ворожа,Лить воду, соль сыпать на раныИ есть – по привычке – с ножа.С волос поседевших на плечиЦветастый платок уронив,Пасьянс разложу я под вечер,И будет мой вечер ленив…Соседка, мой хлам разбирая,Находку согреет рукой:На яблоке – надпись витая:«kaὶ ἔσεσθε ὥσπερ Θεoί».
Пьяна и сухим и крепленым,Я буду всю ночь танцевать,Шутить над мальчишкой влюбленнымИ шпилькою письма вскрывать,
Я буду являться незваной,По мелочи всем ворожа,Лить воду, соль сыпать на раныИ есть – по привычке – с ножа.
С волос поседевших на плечиЦветастый платок уронив,Пасьянс разложу я под вечер,И будет мой вечер ленив…
Соседка, мой хлам разбирая,Находку согреет рукой:На яблоке – надпись витая:«kaὶ ἔσεσθε ὥσπερ Θεoί».
«На траве зеленой, влажной, длинной…»На траве зеленой, влажной, длиннойВоду льют в долбленый малахит.Перейти осталось круг старинный,Но озноб колени леденит.Под улыбкой губы задрожалиЛепестками розы на ветру:«Что стоишь? Не мы тебя позвалиИ с тебя сорвали кожуру.Опусти же взгляд неослепленный,Тяжкой чашей по земле ударь».Скачет вдаль на жеребце зеленомС шумной свитой юный государь.
На траве зеленой, влажной, длиннойВоду льют в долбленый малахит.Перейти осталось круг старинный,Но озноб колени леденит.
Под улыбкой губы задрожалиЛепестками розы на ветру:«Что стоишь? Не мы тебя позвалиИ с тебя сорвали кожуру.
Опусти же взгляд неослепленный,Тяжкой чашей по земле ударь».Скачет вдаль на жеребце зеленомС шумной свитой юный государь.
«Вдруг замерли дожди, как вздыбленные кони…»Вдруг замерли дожди, как вздыбленные кони,И ветер вдаль прошел – дорожный плащ в пыли…Деревья, изумясь, из трепетных ладонейРоняют хрупкий груз листвы на грудь земли.И лист разбившийся исходит ароматомТревожным и сухим, как плотный темный шелк.От вопрошающих укрыт поступка толк,И роскошь нищеты неведома богатым.
Вдруг замерли дожди, как вздыбленные кони,И ветер вдаль прошел – дорожный плащ в пыли…Деревья, изумясь, из трепетных ладонейРоняют хрупкий груз листвы на грудь земли.
И лист разбившийся исходит ароматомТревожным и сухим, как плотный темный шелк.От вопрошающих укрыт поступка толк,И роскошь нищеты неведома богатым.
«Эти старые зимние дачи…»Эти старые зимние дачи.С черных бревен стекает вода,Доски накрест на окнах незрячихИ комком на земле – провода;В доме – погреба запах зеленый,Стулья, мыши, от пыли темно…Этот мир из складного картона,Эту ширму я спрятала, – но, —Там, смирив распадения силу,Бродят (как их сюда занесло?)Громче – скрипка: светло и уныло.Тише – флейта. Та – только светло.
Эти старые зимние дачи.С черных бревен стекает вода,Доски накрест на окнах незрячихИ комком на земле – провода;
В доме – погреба запах зеленый,Стулья, мыши, от пыли темно…Этот мир из складного картона,Эту ширму я спрятала, – но, —
Там, смирив распадения силу,Бродят (как их сюда занесло?)Громче – скрипка: светло и уныло.Тише – флейта. Та – только светло.
Сердцевина жизни. (1980–1983) «Кого ты будишь, воздух влажный…»
Кого ты будишь, воздух влажный?Я сплю, и цепи не звенят.Мне снится город двухэтажный,Цветущий персиковый сад…И круглый пруд, и шум пирушки,Вина не хватит – есть вода…Как любопытство равнодушноНа час заехавшей сюда!Здесь речи пенятся, как реки,А стороны обратной нет…Мне сквозь неподнятые векиГлаза тревожит жаркий свет.
Кого ты будишь, воздух влажный?Я сплю, и цепи не звенят.Мне снится город двухэтажный,Цветущий персиковый сад…
И круглый пруд, и шум пирушки,Вина не хватит – есть вода…Как любопытство равнодушноНа час заехавшей сюда!
Здесь речи пенятся, как реки,А стороны обратной нет…Мне сквозь неподнятые векиГлаза тревожит жаркий свет.
«Что холодно, что дождь на желтом камне…»Что холодно, что дождь на желтом камнеОзнобом округлился и застыл,Что звонкий камень мастера рукамиВ тысячелетний сложен монастырь;Что белый сыр едят, нарезав крупно,Горячие лепешки не соля,Что даже осязанию доступно,Как круто здесь замешена земля,Что все-таки на дне – осадком – больно, —Не тяжело; страшней, что нет тепла.Как голуби, на старой колокольнеНочуют и молчат колокола.
Что холодно, что дождь на желтом камнеОзнобом округлился и застыл,Что звонкий камень мастера рукамиВ тысячелетний сложен монастырь;
Что белый сыр едят, нарезав крупно,Горячие лепешки не соля,Что даже осязанию доступно,Как круто здесь замешена земля,
Что все-таки на дне – осадком – больно, —Не тяжело; страшней, что нет тепла.Как голуби, на старой колокольнеНочуют и молчат колокола.
«Во мне уютно голосам чужим…»Во мне уютно голосам чужимАукаться, затеивая жмурки,И прятаться по комнатам пустым,Да ноготком писать по штукатурке:«Я здесь была…» Ни подписей, ни дат…Лишь иногда портрет карикатурный.Огрызок яблока, египетский смарагдИ – все на ногу левую – котурны.До срока пряжа у сестер прочна.Скрипит станок, переплетая нити.Как терпеливо ткет плащи жена!Муж далеко, и некому носить их,Вот мне и дали; с радостью взяла:Теперь зима длиннее с каждым годом.Давно покрыты пылью зеркала,И пестрый кот скучает перед входом.
Во мне уютно голосам чужимАукаться, затеивая жмурки,И прятаться по комнатам пустым,Да ноготком писать по штукатурке:
«Я здесь была…» Ни подписей, ни дат…Лишь иногда портрет карикатурный.Огрызок яблока, египетский смарагдИ – все на ногу левую – котурны.
До срока пряжа у сестер прочна.Скрипит станок, переплетая нити.Как терпеливо ткет плащи жена!Муж далеко, и некому носить их,
Вот мне и дали; с радостью взяла:Теперь зима длиннее с каждым годом.Давно покрыты пылью зеркала,И пестрый кот скучает перед входом.
«До пятого акта закончилась пьеса…»До пятого акта закончилась пьеса,И веет недобрым от ближнего леса,И рыжая кошка свернулась клубком,На листьях лежит и не просится в дом. Так я, наконец, получила свободу; А в праздники пью не цикуту, не воду — На случай такой разверну полотно, Приправы в горячее брошу вино. И тмином – на горечь, и тленом – на горе; Пути твои в узел завяжутся вскоре; Душистой корой да перстью земной, Сушеной, толченой гадючьей спиной.И ты не узнаешь, что будет со мной.
До пятого акта закончилась пьеса,И веет недобрым от ближнего леса,И рыжая кошка свернулась клубком,На листьях лежит и не просится в дом. Так я, наконец, получила свободу; А в праздники пью не цикуту, не воду — На случай такой разверну полотно, Приправы в горячее брошу вино. И тмином – на горечь, и тленом – на горе; Пути твои в узел завяжутся вскоре; Душистой корой да перстью земной, Сушеной, толченой гадючьей спиной.
И ты не узнаешь, что будет со мной.
«Довольно надежды, довольно и нежности лживой…»Довольно надежды, довольно и нежности лживой,Глаза отводить и небьющимся сердцем лукавить.Довольно ли силы не знать, что умершие живы,На черном пороге горшочек с похлебкой не ставить?Довольно ли зримо: чертеж мирозданья печален?Довольно ли горько? Устройство его справедливо.Довольно ли влажной соломы? С рогами заваленБессолнечный день в ноябре затяжном и дождливом.Довольно ли вам? Музыкальную властную фразу,Как светлую лестницу, тьме посвятив без опоры,Оставил открытой немецкий расчетливый разум,Но руки пусты, и чужие доспехи не впору.
Довольно надежды, довольно и нежности лживой,Глаза отводить и небьющимся сердцем лукавить.Довольно ли силы не знать, что умершие живы,На черном пороге горшочек с похлебкой не ставить?
Довольно ли зримо: чертеж мирозданья печален?Довольно ли горько? Устройство его справедливо.Довольно ли влажной соломы? С рогами заваленБессолнечный день в ноябре затяжном и дождливом.
Довольно ли вам? Музыкальную властную фразу,Как светлую лестницу, тьме посвятив без опоры,Оставил открытой немецкий расчетливый разум,Но руки пусты, и чужие доспехи не впору.
«Не поздно ли призрачный город покинуть…»Не поздно ли призрачный город покинуть,Поклясться, что праздничный падает снег,Порыв полонеза, плеснувшего в спину,Принять за намек и устроить побег.На призрачный праздник не пустят без зова,Такая метель, что не сыщешь пути…Ремнем позади экипажа чужогоНе выйдет ли санки тайком прикрутить?О разуме нищем, о крови незвонкойЗабыть незаметно за быстрой ездой,В строфе предпоследней объехать сторонкойТот город, что к вечеру пахнет едой.И весело ехать, и думать не надоО том, как входить, говорить и глядеть…«На коже не тают следы снегопада,» —Понять и, помедлив, лицом побелеть.
Не поздно ли призрачный город покинуть,Поклясться, что праздничный падает снег,Порыв полонеза, плеснувшего в спину,Принять за намек и устроить побег.
На призрачный праздник не пустят без зова,Такая метель, что не сыщешь пути…Ремнем позади экипажа чужогоНе выйдет ли санки тайком прикрутить?
О разуме нищем, о крови незвонкойЗабыть незаметно за быстрой ездой,В строфе предпоследней объехать сторонкойТот город, что к вечеру пахнет едой.
И весело ехать, и думать не надоО том, как входить, говорить и глядеть…«На коже не тают следы снегопада,» —Понять и, помедлив, лицом побелеть.
«Ну что ж, я не спорю, все будет, как хочешь…»И дивный слушатель стоит в дверях.Ну что ж, я не спорю, все будет, как хочешь.Оставим беседы, ведущие к ночи,Раздвинем золу и камин разожжемИ сядем за низким шершавым столом.И кофе горячий и горький, как стыд,Из чашечек разных не будет отпит.Но шторы опустим: не надо смотреть,Как синие стекла начнут розоветьИ, нашим молчаньем довольный вполне,Неназванный гость усмехнется в окне.
И дивный слушатель стоит в дверях.
Ну что ж, я не спорю, все будет, как хочешь.Оставим беседы, ведущие к ночи,Раздвинем золу и камин разожжемИ сядем за низким шершавым столом.И кофе горячий и горький, как стыд,Из чашечек разных не будет отпит.Но шторы опустим: не надо смотреть,Как синие стекла начнут розоветьИ, нашим молчаньем довольный вполне,Неназванный гость усмехнется в окне.
«Я даже представить себе не могу…»Я даже представить себе не могу: Вот праздник изнанки, подкладки, манишки, Горшков, черепков и кастрюльки без крышки,И в белом фарфоровом тонком кругуТур вальса с фигурами. Город – в снегу.Надменны поклоны, свободен полет.В цвет жемчуга платье, но фрак не в порядке,А руки в перчатках, но жжет сквозь перчатки. А город в снегу, и по крышам метет, И каждая дверь в подземелье ведет.Поклон, реверанс, приглашенье к столу… А город в снегу и во мраке бесшумен, Как вспышка манжет на испанском костюме. За каждой стеной, уходящей во мглу, — Задушенный вскрик и пятно на полу,Звук шага кошачьего, корни камней…Но праздник положено кончить в короне,Чтоб царская кровь обагрила ладониИ жертвенник. Город – в снегу и во сне.И это не может представиться мне.
Я даже представить себе не могу: Вот праздник изнанки, подкладки, манишки, Горшков, черепков и кастрюльки без крышки,И в белом фарфоровом тонком кругуТур вальса с фигурами. Город – в снегу.
Надменны поклоны, свободен полет.В цвет жемчуга платье, но фрак не в порядке,А руки в перчатках, но жжет сквозь перчатки. А город в снегу, и по крышам метет, И каждая дверь в подземелье ведет.
Поклон, реверанс, приглашенье к столу… А город в снегу и во мраке бесшумен, Как вспышка манжет на испанском костюме. За каждой стеной, уходящей во мглу, — Задушенный вскрик и пятно на полу,
Звук шага кошачьего, корни камней…Но праздник положено кончить в короне,Чтоб царская кровь обагрила ладониИ жертвенник. Город – в снегу и во сне.И это не может представиться мне.
Страницаиз44
СкороКнижный режим