Горе луковое
Лодочная стоянка на берегу Амура, окруженная дощатым забором. С противоположных сторон резким светом бьют два прожектора, освещая множество беспорядочно разбросанных по всей территории разнообразных сарайчиков и сараюшек. Это – рыбацкие «хижины», где рыбаки держат свое хозяйство – моторы, сетки, снасти, весла и многое другое, а иногда и спят здесь, упав на кучу какого-нибудь тряпья – то ли отдохнуть, то проспаться после удачной рыбалки и крепкой выпивки. У «хижин» там и сям припарковались автомобили.
На песчаный берег набегает небольшая пенистая волна. Тихо. Девять часов вечера, но сумерки уже сгустились. С реки слышится беспрестанный рокот моторных лодок. С берега лодок не видно, они угадываются на воде то вблизи, то в отдалении красными и зелеными огнями своих бортов.
Середина сентября. Днем еще жарко, иной раз свыше двадцати градусов, а ночью холодно, очень холодно, особенно когда из распадков сопок, расположенных на противоположном берегу реки, вдруг потянет леденящим дуновением, рожденным где-то далеко, в самых недрах Сихотэ-Алиньского хребта, – и тогда холод забирается под куртки, свитера, кальсоны…
Идет осенний ход кеты – самый ее разгар, горячая пора для этого города, благосостояние жителей которого и их достаток в большинстве семей в немалой степени определяется осенней рыбалкой, удачным выловом рыбы. Так заведено десятки лет. Кета – кормилица города, и полмесяца-месяц удачной рыбалки может обеспечить семью пропитанием и деньгами на весь год.
У самых ворот – домик сторожей, нанимаемых на летний сезон – небольшая дощатая избенка с невысоким крылечком и трубой над крышей. Высота трубы режет глаз, так как нелепо торчит значительно выше конька. Мужики зовут избенку сторожкой.
У сторожки – кучка мужиков. По громкому смеху угадывается какое-то постороннее оживление и веселье, несвойственное и этим суровым, однообразным будням и самой предночной поре и рыбацким делам и вызванное каким-то невероятным событием.
У крайней к сторожке лодки – двое. Они только что причалили, и каждый из рыбаков занят своим делом. Один – в шерстяной вязаной шапочке и меховой куртке, в болотных сапогах – сидит на корме и перебирает сети, аккуратно укладывает их, чтобы потом уложить в мешок, и они не запутались. Второй – высокий, в рыбацком комбинезоне, в шерстяном свитере грубой вязки – достает из кладовой носа лодки кетины, «хвосты», и укладывает их в мешки.
– Эй, Степан! – кричит кто-то из кучки мужиков, собравшейся у сторожки.
Высокий рыбак поворачивает голову в сторону сторожки и спрашивает:
– Чего тебе?
– Ходи сюда, дело есть!
– Чего-о?
– Ходи-ходи! Хватай пару «хвостов», самца и самку и дуй сюда, если с бабой позабавиться хошь!
Слышится взрыв смеха. Степан не удостаивает мужиков ответом. Розыгрышей и приколов в мужицкой среде хватает. Неосторожное, необдуманное слово или движение – и можешь попасться на удочку, а там могут и на смех поднять.
– Степан, да я не шутю, – слышится от сторожки тот же голос. – Хошь у кого спроси…
– А харя у бабы не треснет – за две рыбины?.. – отвечает тот мужик, которого назвали Степаном. – Мне жена бесплатно даст, хоть всю ночь…
– Так-то жена, с ей неинтересно, а тут Танька – бабешка хоть куда… Да ты хоть глянь на нее!
Степан опять не удостаивает мужиков ответом и продолжает рассовывать кетины по мешкам.
– Не жадничай, скупердяй! Уже, небось, полтонны выловил! – слышится из кучки второй, тоже подначивающий голос.
– Сколько выловил – все мое, – спокойно отвечает высокий рыбак.
– А ты, Николай? – слышится опять голос из толпы, обращенный к другому рыбаку, сидящему на корме. – Не хошь бабу?
– На кой хрен мне эта баба сдалась, я этими делами не занимаюсь! Еще на винт себе намотаешь! – отвечает второй рыбак
– Тогда дайте Гаврилычу пару кетин, у него в бабе надобность имеется…
– Вот ты и дай! – отвечает на это Степан.
– Мы свою еще утром на базарчик свезли, счас только на тонь собираемся…
Рыбный базарчик – чуть выше стоянки, за песчаным бугром. Там с десяток-другой лодок стоят у берега, рыба лежит на носу лодки или в лодке, вокруг ходят покупатели – кто с мешками под мышкой, кто с тележкой, кто с рюкзаком, а кто приехал и на авто. Светят фары от лодок. Возвращающиеся с тони рыбаки причаливают лодки сначала на базарчике, чтобы распродать часть рыбы, излишек, окупить снасти, бензин, принести «живые» деньги в семью, а остальную рыбу – про запас, еда на зиму. Кто покупает, не торгуясь, а кто выжидает, когда мужикам надоест здесь торчать и они сбросят цену, не стоять же тут до утра, надо идти спать или обратно на тонь.
Степан делает какие-то распоряжения своему напарнику, а сам достает из нагрудного кармана куртки сигареты и идет к сторожке под тем предлогом, что ему надобно прикурить у кого-нибудь из приятелей. А заодно и узнать, из-за чего здесь сыр-бор разыгрывается…
Подходит.
– Дай-ка зажигалку, моя что-то отсырела… – обращается он к одному из мужиков, тому, что первым окликал его.
Закуривает.
– Ну, рассказывай, что тут у вас за публичный дом? – шутливо произносит Степан, обращаясь к мужику…
– Танька тут любовный концерт устроила, пару хвостов – и она твоя… – поясняет приятель.
– Ты уж, небось, отметился? – с ехидством спрашивает Степан.
– Я? Да ну!
– А че тут околачиваешься?
– Так, подурковать, еще рано на тонь идтить, грят, рыбинспекция счас шерстит…
– А сам бы, небось не против?
– Я? Да вот стою, кумекаю…
– А че кумекать-то? – сплевывает Степан. – Еще заразы понацепляешь, – с сомнением добавляет он.
– Не, тут не боись! Танька баба чистая, у нее все чин чинарем! С этими… с презервативами!
– Ну и что? Подумаешь! Резинка она резинка и есть, как пить дать какая-нибудь дрянь сквозь ее просочится!
– Ну, кто не рискует, тот не пьет шампанского! – пожимает плечами приятель. – Как хошь… А если Таньку не хошь, так одолжи пару «хвостов» Гаврилычу, вон он по берегу бегает, ищет, кто бы ему в долг дал пару хвостов.
– Пусть купит, – говорит Степан.
– Денег, говорит, счас нету, пенсия у его послезавтра… Вон, бедняга, мечется, приспичило ему бабу на старости лет…
– Седина в голову, а бес в ребро… – со смешком прибавляет кто-то из мужиков.
И опять следует взрыв смеха.
Гаврилыч – это сторож, старик лет семидесяти, заступивший на дежурство часа два назад. Видно, как в свете прожектора седой старик в камуфляжной робе перебегает от лодки к лодке, задерживаясь возле каждой из них какое-то время.
– Счас сюда примчится… Как пить дать! Там еще на тонь никто не ходил, он рыбы не найдет!!
На крыльцо выходит Танька – крепкая, дочерна загорелая бабенка лет тридцати, прижившая двоих детей от разных сожителей. Она из местных жителей, из ближайшей к лодочной стоянке слободки Комаровки. Добывать на пропитание таким способом – ее ремесло.
– Ну что, есть желающие? – спрашивает она. – Ну, смелее, пока я добрая!
– Счас Гаврилыч одолжит пару хвостов и прибегнеть к тебе…
В путину не до баб. Мужики грязные, потные, пропахшие рыбой, притом одетые в такую одежду, которую и долго скидывать, и долго потом надевать – болотные сапоги, портянки, комбинезоны, а то и резиновые костюмы, в которые влезаешь, как в спальный мешок. А под костюмом теплые кальсоны, свитер, а то и два, фланелевая рубаха, да сверху комбинезона еще куртка..
– Таньк, дашь за одного самца? – шутит один из мужиков.
Танька, тертая и битая жизнью, за словом в карман не лезет:
– За самца дам тебе… только понюхать!
Мужики хохочут.
– А за самку хорошую?
– Ну, если за хорошую, то дам… на полшишечки…
Мужики опять хохочут.
Танька уходит обратно в избенку, говоря:
– Надумает кто, так я жду…
Она возвращается в сторожку, отданную на это время в ее распоряжение. Здесь – сколоченный из досок топчан с тюфяком, застеленный простеньким, тоненьким одеяльцем, подушка. В углу – печка, на ней расставлены несколько закопченных кастрюль разного калибра. Чувствуется сильный запах рыбы, горкой сваленной у двери на полиэтиленовую пленку. На крошечном столике стоит одноконфорочная плитка, а на ней чайник, закопченный и знавший под своим днищем огни костров и печек. У столика расставлены два табурета, крошечные оконца.
– Гля, Гаврилыч к нам обратно дует! Не нашел он там «хвостов», я же говорил…
Гаврилыч подбегает к сторожке.
– Ребята, кто с рыбалки? А? Одолжите пару хвостов, ей-богу, отдам. Пенсию получу, деньгами отдам!
– Да нету, всю продали…
– А мы еще не ходили…
– Да я ж отдам, мужики! – умоляет он.
– Вон Степан с тоней пришел, у него проси…
– Степан, одолжи пару кетин, я восемь годов бабы не нюхал!.. Войди в положение, восемь годов его не чувствовал… Выручи, а?
Степан кряхтит, сопит, поднимает вверх брови в раздумье, закуривает еще одну сигарету – жаль расставаться с частью улова, пусть и небольшого, добытого тяжким трудом, притом – на бабу. Отдаст ли сторож – еще неизвестно. Но сторож – фигура на стоянке важная, глядишь, лишний раз присмотрит за добром – да мало ли…
– Выручи, Степан, деда, пока в нем возможности не упали…
Снова слышится взрыв хохота. Лицо Степана искажается ехидной усмешкой.
– Да на что тебе баба, Гаврилыч? – спрашивает он.
– Говорю же тебе, что восемь годов, как моя умерла, я ж его восемь годов не чувствовал, войди в положение…
– Ну дык и успокойся!
– Что ты, Степан, скряжничаешь? – говорит приятель. – Одолжи ты деду два «хвоста», пусть он на старости лет напоследок побалуется!
– Как-нибудь обойдусь без советчиков! – отвечает Степан. – Много вас тут советчиков выискалось…
– Степ, войди в положение, – умоляет сторож.– Я ж с пенсии отдам…
Степан сердито сплевывает, хмурится, отшвыривает сигарету и говорит:
– Ладно, дед, иди, побалуйся, если приспичило…
Кричит своему напарнику:
– Никола! Дай Гаврилычу пару «хвостов» из моей доли, самца и самку…
Дед с мешком бежит к лодке. Степан сожалеюще вздыхает, говорит:
– Самку-то зачем? И самцами бы обошлась, а то самку ей подавай… Добро такое…
– Дак ить, Степ, Танька тоже хочет икорочки покушать! – говорит кто-то из мужиков.
Дед возвращается назад, держа две рыбины в мешке. Под смешки и иронические напутствия мужиков поднимается на крыльцо, открывает дверь и скрывается в сторожке.
Наступает тишина. Вид у мужиков равнодушный, хотя они сгорают от любопытства узнать, что же там творится, хотя виду не подают.
Проходит пять минут, десять, пятнадцать… Мужики начали нервничать.
– Что он там, старый?
– Ого-го! Однако разохотился!
Вскоре из сторожки доносятся голоса: мужской – просящий, виноватый, и женский – то сердитый, то насмешливый, явно отказывающий. Затем женский голос звучит резче и непреклонней.
И вдруг открывается дверь и на пороге сторожки показывается старик. Он тут же опускается на ступеньки крылечка, плечи его опущены, а вид весь убитый. По щекам текут слезы, которых он не стыдится.
– Ты чего, дед? – спрашивают его.
– Ведь стоял же, стоял, а тут в самый момент отказал! – сокрушенно проговорил он. – Хоть бы тебе што, не хочет, гад такой, подниматься… Я ж его ошшушал, он тверденький такой был… – сокрушается сторож.
Мужики улыбаются, слышатся смешки, кто-то старика утешает. Собирается еще большая толпа.
– Ты бы его погладил, помял руками…
– Да гладил… И Танька гладила и мяла, и я гладил… Восемь годов без бабы… отвыкший он… вот и отказал…
– Эх, старый-старый! Два «хвоста» спортил, бабе за здорово живешь на курок положил! – насмешливо изрекает Степан.
– Не спортил, а Таньке подарил! – поясняет его приятель. – Кровушка взыграла в нем при виде Таньки, а возможностей нету… Бывает! Она-то старому во внучки годится…
Вдруг сторож спохватывается, как будто что-то его осенило или он что-то вспомнил. Он поднимается и говорит:
– Погодь следующий входить… Рыбу-то пусть вернет… Я ж этого… ничего…
Входит в сторожку, дверь не закрывает. Мужики слышат:
– Ты че, Гаврилыч? Встал у тебя, что ли? Дверь хоть тогда закрой…
– Ты, Таньк, рыбу-то верни назад…
– Чего-о? С какой стати?
– Верни рыбу, говорю… Я ведь с тобой не поигрался…
– Ишь ты какой! У меня, что ли, не встало? Я вот она, бери-не хочу! На-на, бери! Что стоишь, как истукан?
– Верни рыбу, Таньк, по справедливости верни…
– Да? По справедливости? А кто хер твой сморщенный мусолил? Кто муди твои черные наглаживал? А кто дышал на горе твое луковое?! Или не я?.. Иди-иди, старый, я свои два хвоста заработала!
– Тогда убирайся отседова!
– Ну и подумаешь! Напугал… Ну, и уберусь! Не одна тут стоянка такая, вашего брата на мою жизнь хватит! Счас и уберусь!
– Вот и вали, чтобы духу твоего не было!
Старик выходит и опять садится на крылечко, удрученный и убитый от повторной неудачи.
– Ладно, Гаврилыч, – утешает его кто-то. – Ты ее не гони, пусть она себе тут кувыркается, и нам заодно потеха… А мы простим тебе должок… Простим, а Степ?
Степан молчит – значит соглашается.
– Ведь он стоял, мужики… Я ж его чувствовал, такой был тверденький…
– Ладно тебе, дед… У нас и со своими-то бабами не каждый раз получается…
– Ведь он же стоял… Ведь я его чувствовал, – сокрушается дед.. – Восемь годов без бабы…
– Ты Таньку-то не гони, оставь Таньку-то… Пусть себе на жизню зарабатывает…
Дед плачет и размазывает слезы по щекам. Мужики продолжают утешать его.