II
Слуга Викентий, суетясь по кабинету, стирал пыль с мебели, а Хохряков смотрел на него из спальни в замочную скважину и думал:
«Большое самообладание. Отметим… Издалека к тебе не подойдешь… Нужно или следить за тобой – или огорошить сразу. Поборемся, поборемся».
Странно: ужаса, страха перед будущим пока не ощущалось…
Даже какая-то бодрость и предприимчивость вливалась в усталый от дум и тревог мозг.
Хохряков распахнул внезапно дверь и, стараясь, чтобы не задрожал голос, спросил:
– Как погода?
– Солнечно, – отвечал, повернувшись, Викентий.
«Солнечно? – мысленно прищурился Хохряков. – А письмецо где? А швейцарские кусочки куда дел?»
Вслух спросил:
– Скоро кончишь уборку?
– Сейчас.
– А из корзины выбросил сор?
– Выбросил.
«О-о, – подумал, нервничая, Хохряков. – Ты, милый мой, опаснее, чем я думал. Ишь ты, ишь ты! Ни один мускул, ни одна жилка не задрожала. А? Это что? Губы? Губы-то и поджал, губы и поджал… На губах и попался… Хе-хе! Ага! А ведь пустяк…»
Хохряков прошелся по кабинету и, равнодушно смотря в окно, тихо уронил:
– Кусочки все были?
– Как-с?
– Небось, с подбором повозился…
– Чего-с?
Хохряков нагнулся к нему и взял за плечо:
– А там-то, там… Хорошо поблагодарили? Есть на молочишко?.. Знаем-с! Не проведешь.
Викентий странно посмотрел на него и, отвернувшись к креслу, спросил:
– Чай сюда подать прикажете?
– Сюда! – напряженно засмеялся Хохряков. – А к чаю дай мне… швейцарского шоколада. Дашь, милый?
– Слушаю-с, – сказал Викентий и выбежал из кабинета.
Когда Хохряков остался один – силы его покинули. Он опустился в кресло и, стирая пот со лба, прошептал:
– Хорошо владеете собой, Викентий Ильич! Пре-крас– ное само-обла-дание… Это и понятно! Барина своего с нервами не продашь. Хе-хе! Ну, да мы-то поборемся!