Петр Пильский
Аверченко приехал к нам три года тому назад. Это было в феврале 1923 года. Вместе с актером Искольдовым и его женой, актрисой Раич, он совершал театральное турне: ставил свои пьесы, сам в них играл, со сцены читались его рассказы. Вечера проходили с успехом. Почти тотчас же по приезде он пришел в редакцию. Мы встретились после многих лет разлуки, не видав друг друга более пяти лет. Аверченко был все тот же.
Ах, конечно, я говорю не о человеке, не о друге, не о писателе. Тут не могло быть никаких неожиданностей, никаких превращений и утрат. Но и внешне он оставался таким же, каким я знал его семнадцать длинных лет.
Между прочим, за весь этот период судьбе было угодно сводить нас в самых неожиданных местах. В 1909 году я попал в Харьков, туда приехал Аверченко. Потом, через несколько лет, мне пришлось пожить в Киеве, и тут опять произошла наша встреча. Через некоторое время мы снова сидели в его номере в одесской «Лондонской» гостинице. Затем я жил в Москве, но судьба занесла Аверченко ко мне и сюда.
Теперь последнее свидание произошло уже в Ревеле, и опять все дни его пребывания здесь мы провели, не разлучаясь, вместе.
Ни выражение лица, ни общий тон речи и отношение к жизни, ни доверчивая искренность, ни веселый, чуть-чуть лукавый смех, ни его льющееся остроумие – ничего не утратили в своем прежнем облике и своей светлой красоте.
Эта неделя мне особенно памятна. Ему Ревель понравился. Его прельщала старина, эти узкие улицы, древние здания, ратуша, люди. Но и ревельцы сумели окружить его лаской, теплом и любовью. Аверченко приглашали наперерыв.
Потом, когда он уехал, о нем долго и много вспоминали, и я часто получал поручения посылать ему поклоны и приветы в письмах, и однажды две милые дамы приказали мне передать ему «поцелуй в лоб». Я ему об этом написал. В своем юмористическом ответе (все его письма ко мне носят юмористический характер) он выражал недоумение:
– Ты пишешь: «Н. и Н. целуют тебя в лоб» (?!)… Милые старомодные чудачки! Не могли найти другого места. О, как они выгодно выделяются на нашем разнузданном фоне» и т. д.
Мой глаз приятно подмечал в Аверченко ту мягкую естественную, природную воспитанность, которая дается только чутким и умным людям. Его очарование в обществе было несравнимо. Он умел держать себя в новой и незнакомой среде легко, в меру свободно, неизменно находчивый, внимательный, ясный, равный и ровный со всеми и для всех. Это большое искусство, им может владеть только талантливая душа, и Аверченке был дан дар пленительного шарма. Он покорял. Но рядом с этой веселостью, внешней жизнерадостностью теперь в его отношение к людям вплелась еще одна заметная нить: он был внимателен и заботлив к другим. Правда, отзывчивость всегда была одной из его прелестных черт. Теперь она стала углубленной, преобразившись из готовности откликнуться в искание возможности понять, помочь и услужить. Прежде он не мог отказывать, сейчас он не мог отказать себе в удовольствии быть полезным.
Из его писем я знаю, какие хорошие воспоминания он сохранил о Ревеле. Через год я его звал сюда для общей работы в газете. Между прочим я прибавлял, что крупного аванса ему не вышлют. Он ответил мне все в том же юмористическом тоне:
«…Письмо твое я получил, но что я мог ответить, если в главном месте своего письма ты тихо и плавно сошел с ума. Будь еще около тебя ну… пощупал бы лоб, компресс приложил, что ли. А что можно сделать на расстоянии? Ты, конечно, с захватывающим интересом ждешь: что же это за место письма такое? А место это вот какое (ах, ты ли это писал?): «Разумеется, о том, чтобы выслать тебе большой аванс, не может быть и речи». Скажи: друг ты мне или нет? Как же у тебя повернулась рука написать такое? Да где же это видано, чтобы человека с моим роскошным положением и телосложением приглашали, как полубелую кухарку?»
И заканчивал тоже юмористически:
«Эх, брат, горько мне! А получи я гарантию – да я бы к тебе на бровях дополз…»
Тогда он уже был очень недурно устроен в Праге, и все-таки это согласие перебраться в Эстонию у него было не простым словом вежливости, а действительно выражением самого искреннего желания.
И в смысле художественном, и в смысле материальном выступления Аверченко проходили с отличным успехом и завидными результатами. Он сделал несколько прекрасных сборов и в Ревеле и в Юрьеве, отовсюду унося с собой самые отрадные впечатления. Слегка, чуть-чуть его огорчила только Нарва. Ему показалось, что с его спектакля взяли слишком большой налог. И со своей обычной беззаботностью, добродушно посмеиваясь, он написал об этом фельетон, а в нем говорил:
«Все знают, что я известен своей скромностью по всему побережью. Но вместе с тем не могу удержаться, чтобы не похвастать: есть такой город, который я содержу на свой счет! Этот город – Нарва. Я приезжаю в город, привожу свою труппу, выпускаю афишу, снимаю театр, в день своего вечера играю пьесы, читаю рассказы, получаю за это деньги и потом… все деньги аккуратно вношу нарвским отцам города. На мои деньги эти отцы благоустраивают мостовые, проводят электричество, исправляют водопровод и… ах, да мало ли у города Нарвы насущных нужд! И обо всем я должен позаботиться, все оплатить. Хлопотливая штука!»
Конечно, и тут не было никакой гневности. Аверченко шутил. Нарвцы это так и поняли. Кто-то прислал оттуда ответную полемическую статью, но и она тоже была не злобной, а веселой. Редакция не поместила ее, не желая длить полемику между нашим гостем и городом, взыскавшим все же совершенно законный налог.
Во всяком случае, турне по Эстонии для него не было утомительным. Для него эта неделя прошла незаметно. Его не беспокоили, к нему не стучались, ему не надоедали. Но вообще эта новая профессия, временная профессия актера, для него была тяжела.
Всю свою жизнь Аверченко провел независимо, оставаясь вольной птицей, издатель и редактор собственного журнала, широко расходившегося, приносившего большие и легкие деньги. Как страстно ни любил Аверченко театр, крепко связанный с ним многоразличными узами автора, зрителя, друга, доля кочующего актера была не по нем и не для него.
Перед началом первого спектакля я зашел к нему в уборную. Он был почти готов к выходу и стоял перед зеркалом. На нем был чудесно сшитый фрак. Когда я ему об этом сказал, он с улыбкой, поправив свое неизменное пенсне, ответил:
– Да, все воспоминания прошлого хороши. Теперь уж такого не сшить.
И вот тут, в эти короткие минуты, оставшиеся до поднятия занавеса, он пожаловался мне на свою актерскую тяготу. Ему были неприятны эти однообразные повторения одних и тех же пьес, эти переезды, упаковки и распаковки чемоданов, номера гостиниц, афиши, хождения за визами. Особенно надоедало играть свои собственные вещи.
Последний раз мы пообедали в «Золотом льве», там же, где он остановился. Все было уже уложено. Чемоданы стояли внизу, в передней. Поезд отходил в шесть вечера.
Мы поехали на вокзал и там простились.
Смеясь, он, между прочим, сказал мне:
– Лучший некролог о тебе напишу я. – И шутливо прибавил: – Вот увидишь.
– Подожди меня хоронить, – ответил я. – Мы еще увидимся.
Но увидеться было не суждено, и некролог пришлось писать не ему обо мне, а мне о нем.
Сейчас я смотрю на его карточку. Сильная кисть правой руки, чуть-чуть собранная в полукулак, уперлась в подбородок. Сквозь пенсне без шнурка смотрят задумчивые, добрые глаза; милая голова милого человека чуть– чуть склонилась вниз. На другой стороне карточки смелая и правдивая надпись, продиктованная верным сердцем.
Библиография
Произведения Аркадия Аверченко и воспоминания о нем печатаются по следующим изданиям:
«ВЕСЕЛЫЕ УСТРИЦЫ». Юмористические рассказы. Второе издание. С.-Петербург, 1910. Издание М.Г. Корнфельда.
«КРУГИ ПО ВОДЕ». Рассказы. Издание четвертое. С.-Петербург, 1912. Издание М.Г. Корнфельда.
«О ХОРОШИХ, В СУЩНОСТИ, ЛЮДЯХ». Издание «Нового Сатирикона». СПб., 1914.
«СОРНЫЕ ТРАВЫ». СПб., 1914.
«ВОЛЧЬИ ЯМЫ». Пг., 1915.
«ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ». Пг. Издание десятое, 1916.
«ПОЗОЛОЧЕННЫЕ ПИЛЮЛИ». Пг., 1916.
«ЧЕРНЫМ ПО БЕЛОМУ». Рассказы. Петроград, 1916.
«РАССКАЗЫ ДЛЯ ВЫЗДОРАВЛИВАЮЩИХ». Пг., 1917.
«СИНЕЕ С ЗОЛОТОМ». Пг., 1917.
«ЧУДЕСА В РЕШЕТЕ». Пг., 1918.
«НОВАЯ ИСТОРИЯ» (из «ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ, ОБРАБОТАННОЙ «САТИРИКОНОМ»). СПб., 1910.
«НЕЧИСТАЯ СИЛА», Книга новых рассказов. Издательство «Новый Сатирикон». Севастополь, 1920.
«ДЮЖИНА НОЖЕЙ В СПИНУ РЕВОЛЮЦИИ». Париж, 1921.
«КИПЯЩИЙ КОТЕЛ». Издательство «Культура», Константинополь, 1922.
«ЗАПИСКИ ПРОСТОДУШНОГО». Книгоиздательство «Север». Акц. общ. Берлин, 1923.
«СМЕШНОЕ В СТРАШНОМ». Книгоиздательство «Север», Акц. общ. «Берлин», 1920 – 1923.
«ДВЕНАДЦАТЬ ПОРТРЕТОВ (В ФОРМАТЕ «БУДУАР»). Издательство «Internationale Commerciale revue». Париж – Берлин – Прага – С.-Петербург, 1923.
«ОТДЫХ НА КРАПИВЕ». Варшава, 1924.
«РАССКАЗЫ ЦИНИКА». Прага, 1925.
«ПАНТЕОН СОВЕТОВ МОЛОДЫМ ЛЮДЯМ» Издательство «Арбат». Берлин, 1924.
«ШУТКА МЕЦЕНАТА». Юмористический роман. Изд. «Пламя». Прага, 1925.
АРКАДИЙ АВЕРЧЕНКО. Литература русского зарубежья от А до Я. Том первый, том второй. М.: «Лаком», 2000.
АРКАДИЙ АВЕРЧЕНКО. БРИТВА В КИСЕЛЕ. Москва. Издательство «Правда», 1990.
АРКАДИЙ АВЕРЧЕНКО. ТРАВА, ПРИМЯТАЯ САПОГОМ. М.: «Дружба народов», 1991.
АРКАДИЙ АВЕРЧЕНКО. ЗАПИСКИ ПРОСТОДУШНОГО. М.: А.О. «Книга и бизнес», 1992.
АРКАДИЙ АВЕРЧЕНКО. ХЛОПОТЛИВАЯ НАЦИЯ. М.: Политиздат, 1991.
«САТИРИКОН». Антология сатиры и юмора России XX века. М.: «ЭКСМО-Пресс», 2001.
ТЭФФИ. Воспоминания. Париж, 1932.
ПЕТР ПИЛЬСКИЙ. Затуманившийся мир. Рига: Трамату «Драукс», 1929.
«СТОЛИЦА», 1990, №1.
«ЮНОСТЬ», 1988, №11.
«ДАЛЬНИЕ БЕРЕГА». М.: «Республика», 1994.
«ЯИЧНИЦА ВСМЯТКУ». Юмористические рассказы. М.: Издатели «Британский Бизнес-Клуб». «Российский независимый институт социальных и национальных проблем», 1992.