VIII
Лейтенант сидел около перископа, охватив голову руками… В соседнем помещении рыдал Ахлестышев, склонив голову на плечо утешавшего его Николая… И до Калюжного долетали истерические выкрики мичмана:
– Господи!.. За что? В двадцать два года!.. – погибнуть так ужасно!..
Что-то говорил ему Николай, что-то выкрикивал опять мичман, и лейтенанту делалось от этого еще больнее. И он упрекал себя за то, что согласился взять к себе этого, еще не изведавшего жизни, мальчика, хотя знал, что ежеминутно могла случиться катастрофа.
Жалко ему было и команду, из помещения которой к нему долетал глухой гул голосов… Эти люди, с их несложной психологией, волновались по-своему и напоминали раненных зверей, бегающих по железной клетке. Лейтенант несколько раз догадывался, что среди команды начинается бунт, и что только властный голос Петрова сдерживал шестерых озверевших людей броситься на своего командира. И, когда ропот утихал, до Калюжного долетали слабые стоны, слова молитвы и жалкие просьбы о помощи…
Но что мог сделать он, лейтенант Калюжный, запертый, вместе с ними в этом неподвижном, стальном гробу? Он был так же беспомощен, так же жалок, как и они, в своем бессилии перед тем, что должно произойти.
«Неужели спасения нет! Неужели он погибнет?»
Смерть, близкая, неизбежная, неотвратимая, встала перед лейтенантом во весь свой загадочный рост, и Калюжный чувствовал, как холодеет кровь в его жилах, и как останавливается, от ужаса, сердце. «Спасения нет! – пробегало в мозгу лейтенанта. – Случись это на виду у эскадры, возможна была бы какая-нибудь помощь, а теперь, в этой глуши, она невозможна!»…
Мысли неслись ураганом и быстро сменяли одна другую… И вдруг стало как-то грустно, тихо и скорбно на душе… И со всем хотелось примириться, подвести итог своей жизни, и всем, и все простить… И откуда-то сверху, – словно с высоты того голубого неба, которое он больше никогда не увидит, – лейтенант взглянул духовными очами на себя самого, на свое прошлое… И каким ненужным, каким лишним показался ему весь пройденный им жизненный путь!.. Для чего же он жил, учился, приносил окружающим радости и печали, грешил, любил и ненавидел?.. Неужели для того, чтобы погибнуть, в один скверный день, в этой стальной коробке!..
И вся прожитая жизнь, будто на кинематографической ленте, прошла перед лейтенантом… Он вспомнил такие подробности ее, которые, казалось, навек исчезли из памяти.
Вспомнил отца своего покойного – старого и доброго адмирала… Припомнил все его фразы, тоже давно забытые… Перенесся мыслями к матери, любящей и тоскующей. Чувствует ли она теперь, что ее единственный, сын погибает? Вот, если бы почувствовала, да помолилась. Говорят, молитва матери со дна моря достанет.
А время шло… Дышать было, если и не особенно трудно, то все-таки чувствовалось, что вдыхаешь последний воздух.
Из помещения команды опять начал доноситься ропот… Теперь уже он был властнее голоса Петрова, и лейтенант понял, что команда считает своего командира виновником катастрофы и расправится с ним, перед смертью по-своему…
И когда ропот стал нарастать и вползать угрожающе к нему в помещение, и, когда у лейтенанта не осталось сомнения в том, что через минуту начнется ужасная расправа, – он выхватил браунинг и приложил к виску. Но чей-то сильный удар сзади, по руке, заставил ее опуститься и выронить на пол револьвер…
Лейтенант порывисто обернулся и увидел Николая, судорожно державшего его руку…
– Уйди!.. – крикнул Калюжный, и глаза его налились кровью. – Уйди, или я тебя убью, как собаку!..
Он хотел наклониться за браунингом, но матрос держал локоть лейтенанта в стальных клещах и торопливо говорил, захлебываясь от волнения:
– Ваше благородие!.. Да Господь с вами!.. Да что это вы вздумали, еще не все потеряно!..
Лейтенант отбивался, силясь завладеть браунингом. Он пришел в бешенство от мысли, что его вестовой нижний чин, смеет дотрагиваться до офицера. И он проклинал, в борьбе, Николая, грозил, плакал от бессильной злобы, или, вдруг, умолял отдать ему револьвер…
Сильный матрос победил, но, побеждая, бормотал, чуть не плача:
– Пристрелите лучше меня, ваше благородие!.. Мне все равно пропадать! Пристрелите лучше меня!..
– Отдай револьвер!.. – глухо сказал измученный лейтенант, опускаясь на стул. – Слышишь?..
Он кивнул в сторону грозного гула и близких уже шагов:
– Все равно, они меня убьют!..
Николай выпрямился, и небывалый до сих пор огонек блеснул в его серых глазах… Он тряхнул браунингом и сказал неестественно громко, и, в первый раз в жизни, кажется, серьезно:
– Пусть попробуют!.. Здесь ведь ваше благородие, восемь пуль, а их – только шестеро!..
И лейтенант слышал, как гул прекратился. Он быстро встал и совершенно новыми глазами посмотрел на своего вестового.
– Что же делать, Николай?.. – спросил он матроса, и в голосе его задрожали товарищеские нотки.
– Попробуем раскачать еще лодку, Ваше благородие!.. – ответил вестовой. – Авось на этот раз вывезет!..
Через полчаса, «Аспазия» вылетела на поверхность, со скоростью ядра, выпущенного из орудия…
И, когда открыли входной люк, и в него хлынули потоки настоящего, спасительного воздуха, и снопы живительных лучей пробрались в лодку, – лейтенант Калюжный бросился к своему вестовому, чтобы обнять его, но… беспомощно склонился на его плечо…
Он лишился чувств…
Во Владивостоке, «Аспазию» подняли в док и осмотрели. Оказалось, что лодка едва не погибла потому, что присосалась днищем к морскому илу…