XXXV. Что было с Соболевым
Как только Финишевич с Пуришем уехали, привезенный ими к себе домой как пьяный Митька встал, как встрепанный. Он и не думал быть пьяным, как и вообще не бывал никогда, а только представлялся, прикрывался, когда это было нужно, своим пьянством и разгульным поведением, благодаря которому никто не считал его способным на серьезное дело, хотя именно потому-то он и делал серьезные дела.
– Ну, что? – спросил он у Прохора. – Иван Иванович встал?
– Проснулись. Приказали баню истопить и изволили вымыться! – ответил Прохор.
Это был уже вполне разумный поступок, и Митька обрадовался.
– Кто ходил с ним в баню?
– Я-с! – ответил Прохор.
– Он разговаривал?
– Разговаривали. Спрашивали о вас, велели сказать им, когда вы вернетесь, а, кроме вас, никого к себе пускать не велели и всем отвечать приказали, что дома, мол, их нет!
Опять это было совершенно разумно, и Жемчугов обнадежился совсем.
– Ну, как ты себя чувствуешь? – спросил он у Соболева, входя к нему.
Тот, вымытый, причесанный и выбритый, сидел и пил горячий пунш.
– Ничего! – ответил он. – Разбит я весь и изломан.
«Ну, слава Богу! – подумал Митька. – Он, кажется, совсем здоров!»
– Да, брат, такую передрягу вынести! – сказал он, не вполне еще, однако, уверенный.
– А хорошо я себя держал в канцелярии? – спросил Соболев.
– Держал ты себя великолепно! – проговорил обрадованный Жемчугов, убедившись, что умственные способности Ивана Ивановича не повреждены. – Да кто тебя надоумил?
– Прикинуться дурачком?
«Это он прикидывался дурачком! – мысленно усмехнулся Митька. – А вышло у него совсем похоже на сумасшедшего».
– Ну, да, да! – подтвердил он вслух.
– Ну, а что мне было делать? С одной стороны, я видел опять прежних за столом и ты тут сидел, а с другой – этот картавый немец со своим железным кольцом.
– Я тут сидел по знакомству с тобой! О нашей дружбе узнали по первому делу, по которому нас обоих выпустили.
– Да ведь я сам ушел, по твоей записке!
– Ну, да, все это надо было так сделать по особым соображениям! – многозначительно подмигнул Митька и, понизив голос, добавил: – Шешковский, секретарь начальника, который тебя допрашивал, – мой родственник; вследствие этого с тобой и обходились не так, как с другими.
– Да зачем тут родственники и какие-то исключения, если я ни в чем не виноват?! – начал было Соболев.
– Ну, да! Мы и докажем твою невиновность. Но вместо того, чтобы сидеть тебе в каземате, пока мы сделаем это, мне кажется, лучше, что ты сидишь дома и пьешь пунш! Да ты и сам это понимаешь, потому что отлично представился дураком, когда это было нужно.
– Да, видишь ли, – наивно пояснил Соболев, – мне это очень легко было, потому что у меня действительно в голове все путалось! Я тогда не мог хорошенько отдать себе отчет, что это происходило на самом деле или во сне, и был точно в бреду. Когда я нес околесицу, то меня словно подмывало что, а вот возьму, да и скажу так…
– Да что с тобой было на самом деле?..
– Нечто невероятно странное! Тоже как будто сон. Когда меня перевели в другой каземат и я нашел там твою записку… ведь это ты написал мне записку?
– Да, да, я… мне велел это сделать мой родственник Шешковский.
– Ну, вот… я сначала не хотел уходить, но потом так как-то вышло… Ну, я выбрался из каземата на пустырь и затем стал пробираться закоулками, как вдруг, можешь ты себе представить, увидел, что навстречу мне идет она…
– Кто? – переспросил Жемчугов.
– Она… та, которую я видел тогда в саду… Понимаешь ли, идет задыхаясь, скорыми шагами, с непокрытой головой и без верхней одежды, так, как я видел ее в первый раз… А я, чтобы не странно было, что иду без шапки и в растерзанном виде, стал пошатываться, как будто был не в себе. Она, встретившись со мной, должно быть, испугалась меня и метнулась в сторону. Можешь ты себе представить, что я почувствовал в это время! Она, за которую я был бы рад всю жизнь свою отдать, она боялась меня!.. Ну, я так и сказал ей, что я готов за нее отдать жизнь и что ей бояться меня нечего, а, напротив, стоит ей лишь приказать – и я все сделаю, что она пожелает… Должно быть, я сказал это так просто и искренне, что она мне поверила. Впрочем, она сказала, что ей так тяжело, что, что бы ни случилось, ей все-таки будет лучше. Ей надо было пробраться в Гродно, далеко ли это или близко – она не знала.
Я поклялся ей, что доставлю ее в Гродно, как она хочет, что я – вовсе не такой, каким можно счесть меня по виду, что этот вид – случайность, что я – дворянин и что, если она позволит, я стану ее рыцарем… Я просил ее осчастливить мой дом переходом в него, чтобы скрыться в нем, и обещал, что в тот же день я и мои друзья не только помогут ей уехать из Петербурга, но и будут сопровождать и оберегать ее до Гродно… Понимаешь, я рассчитывал на тебя, на князя Шагалова, на Синицына. Ей как будто все это очень нравилось. Откуда, как и почему она должна была скрываться и зачем ей нужно было непременно попасть в Гродно, я не мог спросить ее, потому что это было бы с моей стороны навязчивостью! В общем ведь я знал, что она – жертва герцога Бирона, и считал долгом дворянина помочь ей освободиться.
Она пошла за мной, но затем вдруг, совершенно внезапно, повернула и направилась назад в противоположную сторону еще с большею поспешностью, чем шла прежде!.. Я кинулся за нею, стал спрашивать, что случилось? Она не ответила мне и подвигалась так быстро, точно хотела убежать от меня. Тогда я подумал, что ее смутил мой непрезентабельный вид и что ей стыдно идти вместе со мной по улице! Я немного отстал и начал следить за нею, во-первых, чтобы знать, куда она направляется, а во-вторых, чтобы оберечь ее хотя бы тут, на улице, от каких-нибудь наглецов или пьяных.
Она шла, все ускоряя шаги, миновала деревянный мост через Фонтанную, смело, не боясь пустынной местности, пошла слободой и достигла наконец высокого тына своего сада. В тыне я заметил отворенную калитку, и у этой калитки стоял высокий человек в черном бархатном одеянии, с черными пышными кудрями и большими темными, как агат, глазами, в которых был какой-то странный не то блеск, не то что-то иное, притягивающее и властное… Он стоял с вытянутыми вперед по направлению к нам руками; я подбежал к нему почти вслед за нею.
– Что тебе надо? – спросил он меня, с трудом выговаривая слова по-русски.
Ясно было, что он – иностранец, и я ответил ему на французском языке, что дал слово оберегать молодую девушку и никому не позволю обидеть ее. К моему удивлению, он рассыпался в благодарностях и тоже на французском языке объяснил, что это составляет и его цель. Он пригласил меня войти в калитку, куда только что прошла она, и я не заставил его повторить приглашение, потому что последовал бы за нею и в самый ад. Иностранец запер за нами калитку, повел меня в дом и там пропустил меня вперед в сени, но, только что я ступил туда, как свалился в люк подвала. «Баста!» – сказал надо мной голос иностранца, и крышка люка захлопнулась наверху.
Упав в подвал, я не расшибся, потому что на полу было набросано много соломы. Я стал кричать, биться, но все было напрасно. Сколько времени я провел в подвале, не знаю, но помню треск и шум пожара, очевидно, завалившего подвал, а затем меня нашли там и привели обратно в Тайную канцелярию. Дом сгорел, и что сталось с моей богиней, я не знаю!
– Я могу сказать тебе, что во время пожара мы случайно находились возле этого дома! – сказал Жемчугов и добавил, чтобы было правдоподобнее для Ивана Ивановича: – Мы там искали тебя, потому что думали, что, наверно, ты бродишь там…
– Ну, и что же?
– Мы спасли молодую девушку из огня, и она находится теперь в полной безопасности.
– Да неужели?.. Милый, спасибо! – воскликнул Соболев и бросился обнимать Митьку. – Так, значит, я могу исполнить данное ей обещание и доставить ее в Гродно?
– Но в отношении тебя, – остановил его пыл Жемчугов, – надо еще подумать, как нам быть! Впрочем, во всяком случае, другой роли, кроме рыцаря своей девицы, тебе не предстоит.