Глава 4. Первый понедельник
Завуч Мёрфи неприятно посмотрела на меня: лицо её выражало смесь удивления с отвращением. Очевидно, мысль, что я могу спрашивать про какую-то школьницу вместо того, чтобы полностью сконцентрироваться на предстоящем уроке, была совершенно несовместима с её картиной мира. Наконец она ответила:
– Не знаю, не видела её раньше. Наверно, новенькая.
Я стал переваривать это сообщение. Оно совершенно не давала ответа на вопрос, который изводил меня на самом деле.
– А что, вы сами её знаете? – теперь наступила очередь Мёрфи допрашивать меня.
– Нет. – И это было правдой. – Просто она мне кое-кого напоминает.
Всё так: она напомнила мне человека, которого я знал даже слишком хорошо. Когда я осознал, насколько глупо среагировал, мой изначальный шок сменился неловкостью. И всё же сходство между ними было неоспоримо. Пара глубоких вдохов, и я решил, что не стоит себя винить в том, как глупо я замер на месте.
– Урок вот-вот начнётся, – легонько подтолкнула меня Мёрфи, и мы вошли в класс.
– Доброе утро, уважаемые учащиеся, я с радостью представляю вам мистера Бэзила Миллмана, вашего нового учителя итальянского языка, – торжественно объявила завуч Мёрфи. Меня охватило чувство собственной важности и жалкости одновременно, так что я просто покивал, пока она заканчивала свою недлинную речь о том, как сильно надеется, что ученики оценят наши занятия. После этого завуч ушла, и я остался один на один с толпой подростков.
Я чуть ближе придвинулся к точке, которая по моим расчётам должна была быть центром доски, и для спокойствия схватился за справочник по грамматике. Это сработало. Мне всегда с трудом давался первый день чего бы то ни было – он же период, когда мне надо было доказывать свою ценность. Но как её доказать? Я и сам не был уверен в своей ценности. И потом, что сочли бы ценным ученики? Чуть подумав об этом, я решил, что ученикам наверняка захочется видеть учителя, который врубается в собственный предмет.
– Buongiorno, cari amici, – сказал я.
Никто не отреагировал на моё приветствие. Класс оказался небольшим: я увидел человек двенадцать учеников, разбросанных по большой классной комнате. Некоторые слушали, другие чем-то занимались в своих телефонах. Ни на ком не было школьной формы, и общая расслабленная обстановка привела меня к мысли, что «дух художественной свободы», который на сайте школы Ленсон был заявлен как часть школьной миссии, действительно существует. Кроме того, по отсутствию реакции я вычислил, что никто из учеников не говорит по-итальянски и даже не пытался его когда-нибудь учить.
– Иными словами, доброе утро, дорогие друзья!
Некоторые ученики продолжали глазеть на меня, но большинство не проявляло интереса. Я был рад уже тому, что они не болтают друг с дружкой. Снова осмотрев класс, я обнаружил лишь печального вида растение в громоздком горшке, надёжно спрятанное в углу от солнечного света. Растение вызывало у меня куда больше сочувствия, чем ученики, которых принудили заняться таким, по всей очевидности, неувлекательным предметом.
– Запишу это на доске, – сказал я и, обернувшись, обнаружил, что доска сплошь покрыта математическими уравнениями. В виде этой доски я столкнулся с печальной реальностью: у меня в воображении учителя и ученики всегда мыли доску перед тем, как придёт следующий класс. От этой иллюзии пришлось срочно отказаться.
– Что это тут у нас такое? – спросил я, надеясь вызвать какую-нибудь ответную активность, а может, и дать себе время, чтобы окончательно принять провал всех моих ожиданий. – Наверно, у кого-то тут была математика.
Я сказал это вслух с той же целью: немного растопить лёд, чтобы люди начали говорить.
– Так это же очевидно, – сказала полненькая светловолосая девочка. Её рыжая соседка охотно засмеялась над комментарием. Было ясно, что в жестокой игре социального взаимодействия они играют за одну и ту же команду.
– И правда, – согласился я. Что я тут вообще делаю? – Как вы уже знаете, меня зовут Бэзил Миллман. Mi chiamo Basil Millman. Так мы представляемся по-итальянски. Можете записать, если хотите.
Маркер в руке жёг мне пальцы; я старательно выписал корявые буквы на доске. Большинство учеников быстренько записали слова в тетрадки, но некоторые так и продолжали меня игнорировать. Я напомнил себе, что стопроцентный результат по статистике недостижим.
– Теперь мне бы хотелось, чтобы каждый из вас попробовал представиться. Так я узнаю все ваши имена.
В книге по методике было написано, что это эффективный педагогический приём.
– Mi chiamo Laura, – с готовностью ответила рыжеволосая девочка. В её внешности всё кричало, что человек хочет внимания: ярко-рыжий цвет шевелюры, выбритый висок с одной стороны, макияж, слишком яркий для школы. Похоже, у Лоры не было проблем с ощущением собственной ценности.
– Mi chiamo Lucy, – сказала её соседка – та самая девочка, которая поставила на моём замечании про урок математики штамп «Это очевидно». В её взгляде читалось, что она подозревает что-то нехорошее. Может, это не имело отношения лично ко мне, но мой внутренний контроль сразу усилился, и это мне совсем не нравилось. Впрочем, учеников не выбирают, так что я перешёл к опросу других ребят.
Все ученики, даже те, кто был по-прежнему погружён в телефоны, повторили формулу «Mi chiamo…» без труда. Я пытался извлечь как можно больше из их краткой самопрезентации, но все попытки что-то о них узнать были так же эффективны, как бегание под дождём с кофейной кружкой в надежде набрать воды.
Передо мной сидела дюжина личностей, все наполовину бодрые, наполовину уснувшие. Кто-то из них мог быть внуком Даны – если он вообще в школе в этот день. Был опрятный, активный мальчик по имени Дэниел с ярко-синими волосами – мне стало крайне любопытно, как ему пришла идея покраситься в такой цвет. Его сосед Джейми не переставая зевал и вообще демонстрировал все симптомы острой нехватки сна. Ученик, которого звали Эмери, был похож на местный фонтанчик радости: он озвучил своё имя с такой открытой душой и широкой улыбкой, что я сразу представил, что он всеобщий любимчик. Девочка, которая всё время смотрела в свой смартфон, сказала «Mi chiamo Lily», не переставая что-то набирать на экране. Я пытался запомнить всех: Нелли, которая рисовала в блокноте, и Лассе, чьё скандинавское имя подходило к его очень бледной коже. Кстати, волосы у него были кислотно-зелёные. Может, эти ребята проиграли какой-то спор? Или просто хотели выглядеть богемно? Ещё за партами сидели обаятельный Рон с африканскими дредами, и его соседка, тихоня Амалия, и другие ребята, чьи имена сразу выветрились у меня из памяти. Информации поступало много, я уже чувствовал, что перегружен, но надо было продолжать.
– Perfetto! Превосходно! – сказал я и на итальянском, и на английском, чтобы ребята увидели и запомнили общий латинский корень. – А теперь не могли бы вы ответить на один вопрос? Для чего нам изучать итальянский?
Это был простой способ обсудить цели обучения, задать направление нашему курсу и всякое такое. Я думал, что ребята поделятся ценными идеями, а я потом придумаю задания, которые эффективнее всего помогут им достичь своих целей. Ведь любой разумный учитель так бы и сделал, правда?
– Без понятия, – сказала Лили – так её зовут? – наконец оторвав глаза от экрана. – Мне кажется, он нам вообще ни к чему.
Такого ответа я не ожидал.
– Правда? – только и смог сказать я. – Peccato. То есть жаль, что вы не хотите открыть свои умы и сердца великой итальянской культуре, которая подарила вам столько шедевров.
Пожалуй, это прозвучало слишком воспитательно, но я не мог скрыть удивления. Конечно, я слышал, что молодёжь не хочет ничему учиться, но до сего момента в это не верил.
– В таком случае, ваша очередь задавать мне вопросы. – Это был рискованный путь, ведь нельзя быть готовым ко всему. И всё же я пошёл на этот риск.
– В смысле? Вообще любые вопросы? – спросил Лассе, совсем не излучая уверенности.
– Всё, что хотите узнать. – Я попытался сказать это ободряющим тоном.
– Мистер Миллман, а вы женаты? – внезапно спросила Лора с другой стороны классной комнаты.
Сотня печальных тромбонов загудела у меня в голове. Женат ли я? Не на такие вопросы я планировал отвечать на занятии. Oddio4.
– Я ожидал вопросов на тему нашего урока, – сказал я так твёрдо, как мог. – Вообще да, я был женат, но поубивал всех своих жён. А что, можете предложить новых кандидаток?
Половина класса, включая Лору, оценила шутку. Часть ребят, однако, посмотрела на меня с недоверием.
– Шучу. Не женат. Следующий вопрос.
– А вас зовут Бэзил потому, что вы любите базилик? – Это Рон. Если б не его обезоруживающая улыбка, меня бы порвало на месте: этот вопрос я ненавидел всей душой.
– Как вам сказать… Не особенно. Знаете, если я говорю по-итальянски, это не значит, что я должен любить всю итальянскую еду. Или там ингредиенты всякие.
Класс внимательно слушал, некоторые даже с энтузиазмом.
– Вообще это долгая история. Моя мама с ума сходила по итальянским травам, когда была беременна. Если хотите забавный факт, то сестру мою зовут Мента.
– Мента как мята? – лицо Дэниела осветила догадка. Похоже, у парня были задатки лингвиста; это дало мне надежду. Я даже не расстроился, когда его сосед отреагировал очередным широким зевком.
– Именно! – сказал я. – Родись я девочкой, меня бы назвали Розмари.
Это вызвало улыбку ещё у нескольких учеников, и моё чувство безнадёжности по сравнению с началом урока приуменьшилось.
– Может, у вас есть какие-нибудь… менее бессмысленные вопросы? Что-нибудь про наш урок, например?
– А где вы изучали итальянский? – обрушилась на меня Люси.
Лора поддержала её:
– Вы же не носитель? А мы надеялись, что у нас будет преподавать носитель.
– Как нам знать, что у вас хороший уровень? – напряжённо добавила Люси, скрестив руки на груди, как будто она защищает целое маленькое государство.
Я пожал плечами.
– В университете изучал. У меня была специальность – романские языки.
Девочки поглядывали на меня с осуждением, будто я самозванец какой-то. Может, я самозванец?
– Бесспорно, у носителей знание языка более глубокое, но редко встретишь носителя, у которого хорошие познания в теории, – начал я объяснять, едва не срываясь на ругань. Кто эти люди, чтобы меня допрашивать? Да я готов поспорить, что кто-нибудь из них и имя своё без ошибок не напишет. – К тому же, носители языка не проходили через процесс научения, будучи уже взрослыми, а я проходил. Так что могу поделиться с вами лайфхаками.
Даже теперь я не знал, достаточно ли убедительно это звучит. Пришлось прибегнуть к последнему аргументу.
– В любом случае, я тут на испытательном сроке. Если вам не понравится, меня просто не примут на работу.
Похоже, искать милосердия учеников тоже было плохой идеей. Где же взять волшебный ключик к взаимопониманию?
– А можно я тоже спрошу? – вдруг обратилась Нелли.
Я кивнул.
– Что за книжку вы всё время берёте со стола и кладёте обратно?
И правда, я всё ещё стоял, уцепившись за свой справочник по грамматике, как будто тону, и потрёпанный томик – единственное, что держит меня на плаву. Помимо того, это было священное сокровище, которое я поклялся защищать, единственный предмет, который я пронёс с собой через годы и который с недавнего времени хранил мой самый большой секрет. Поэтому не стоило сильно о нём распространяться.
– Это… просто мой старый справочник по грамматике. Очень полезный, кстати. Рекомендую.
Этого хватило, и я вздохнул с облегчением. Тем временем дверь класса распахнулась, и я застыл: мысль, что завуч Мёрфи снова пришла и увидит, что за первый урок я достиг примерно ничего, лишала меня последних сил. Но это оказался всего лишь парень в очках с толстыми стёклами и с длинными немытыми волосами, который стоял у двери и дальше не двигался.
– Мистлмор, – сказал он.
– Что, простите?
– Мистлмор, – повторил парень.
– Простите, а вы кто? – Если это ученик, то почему он появился через полчаса после начала урока? – И что вы сказали?
– Я Максимилиан, – ответил он без тени смущения. – Извините за опоздание, можно войти?
Я жестом пригласил его пройти в класс.
– И кстати, я сказал «mistlemor», – сообщил он по дороге к своему столу.
– Насколько мне известно, это не итальянский, – уточнил я.
– Конечно, не итальянский. Но так приветствовали друг друга благородные рыцари в Саге о Летнерождённых.
О, ещё один примерчик быстро растущей пропасти между поколениями.
– Мислмор, Максимилиан, – сказал я, пытаясь как можно точнее повторить приветствие. Максимилиан даже покраснел, удовлетворившись, и устроился за партой.
– Кстати, мы можем с вами изучить некоторые вежливые выражения. Чтобы извиниться, мы обычно говорим «Mi scusi», когда обращаемся к одному человеку, и «Scusatemi», если к нескольким людям. – Я начал записывать это на доске.
Прозвенел звонок.
