Глава 3. Самое сладкое. Руби
В государственную школу имени Томаса Дарэма я прибыла с сорокапятиминутным опозданием, до сих пор чувствуя мерзкий вкус от языка Липа во рту и его отвратительный запах. Миссис Томас, моя преподавательница по факультативам, когда я попыталась войти в класс, закрыла дверь у меня перед носом, так что я села на твердую скамью в коридоре и постаралась хоть что‐то расслышать из урока о том, как писать письменные работы в колледже. Через непрозрачное стекло мне не видно было доску, и ответов остальных учащихся я тоже не слышала, но у миссис Томас был звучный голос, так что я записывала, что могла.
Блузка моя промокла под мышками, а в животе ныло, как я его ни поглаживала. Я сидела под дверью два часа, испытывая отвращение к самой себе. Я перетерпела, пока меня обсасывал мамин бойфренд, и что толку? Все равно все были в классе, а я нет. Наконец дверь открылась и вышли мои соученики. Кое-кто украдкой поглядывал в мою сторону, и мне казалось, что они знают, чем я занималась с Липом. Я съежилась от стыда и постаралась не встречаться с ними взглядом.
Два года назад, в восьмом классе, нас отобрали в программу «Взлет». Там нас готовили к колледжу – предоставляли наставничество и субботние дополнительные занятия, а еще на протяжении всей старшей школы прогоняли нас через сложные тесты. Все это служило подготовкой к колледжу. Двенадцать лучших и самых умных учеников состязались за две полные стипендии в колледж. Десятерым, которые останутся без высшей награды, полагалась только скромная стипендия на учебу в профессиональном училище и помощь при поиске работы. Я не могла себе позволить оказаться в десятке проигравших, жить и дальше в нищете вместе с Инес, выпрашивать деньги у Пышки, служить добычей Липу. Это был мой единственный шанс. Не могло быть и речи о том, чтобы не получить стипендию.
Наконец мимо прошествовали последние участники программы, не замечая меня, будто я невидимка. Но я, слушая их шаги, удалявшиеся по коридору, прекрасно представляла себе, что они думают: «Почему она вечно опаздывает? Нечего бояться, что стипендия достанется ей. Безалаберная. Глупая. Она мне не угроза».
– Мисс Пирсолл, – строго позвала учительница. Она увидела меня через стеклянную дверь.
Я перекинула сумку через плечо и зашла в класс. Миссис Томас тем временем принялась стирать надписи с доски. Жалюзи она не опускала из-за разнообразных гардений, папоротников и сансевьерий, которыми заставила подоконники. На улице бибикнула машина, в ответ ей залаяла сначала одна собака, потом другая. В классе пахло чаем с медом и ванильной свечой – она горела там всегда.
Миссис Томас закрыла за мной дверь, потом села за свой длинный деревянный стол. Ее темные волосы были убраны со лба и подняты наверх с шеи. На миссис Томас была нитка жемчуга с золотой застежкой, а в ушах такие же изящные жемчужные сережки. Миссис Томас была самая приличная и чинная негритянка, какую я только встречала, и разочарование, которое она излучала, делало мне больно, словно дырка в зубе.
– Мисс Пирсолл, вы понимаете, что на Восточном побережье множество негритянских школьников мечтали бы оказаться на вашем месте? – спросила она, жестом велев мне сесть.
– Да, мэм.
– Так в чем дело? Я вас предупреждала на прошлой неделе.
– Я помню, но…
– Никаких «но». – Она наклонилась ко мне, и ее голос словно вбивал в меня гвозди. – У нас не бывает вторых шансов. Если ты хочешь вырваться из тех обстоятельств, в которых живешь, нужно работать на полную.
Правое колено у меня задрожало, я прикусила нижнюю губу.
– Без сосредоточенности и полной самоотдачи никакой потенциал не принесет плодов.
– Да, мэм.
Она откинулась на спинку стула и переложила с места на место лежавшие перед ней бумаги.
– На следующей неделе вместо поездки в больницу Ханеман ты останешься здесь и отработаешь то, что пропустила.
– Нет, пожалуйста, не надо! Я все дома сделаю!
– Извини, Руби, но я не могу тебя допустить к поездке. Это будет выглядеть так, будто я оказываю тебе предпочтение перед теми учащимися, которые каждую неделю приходят вовремя. А теперь иди домой и подумай, действительно ли ты хочешь в колледж.
– Хочу, мэм. Больше всего на свете.
– Тогда приходи на занятия и работай так, будто от этого зависит твоя жизнь. Все, свободна. – Она встала, скрежеща ножками стула по полу, и указала мне на дверь.
Я вышла из класса с камнем на сердце. Эта поездка планировалась уже много недель. Наш класс должен был ходить с медиками на обходы. У меня был шанс познакомиться с настоящими врачами, а я все испортила.
Я захлопнула за собой дверь школы, но все еще ощущала, как шершавые пальцы Липа сжимают мою грудь. Я зашагала по Ломбард-стрит быстрее, словно пыталась сбежать от призрака. Сколько я ни сглатывала после того поцелуя, все равно его вкус оставался у меня во рту. Дойдя до светофора на углу Броуд-стрит, я откашлялась и сплюнула на тротуар, не тревожась о том, что веду себя неженственно и меня кто‐то может увидеть. Такую гадость вытерпела, и все зазря.
Я шагала на север по Броуд-стрит, пока в голове у меня не прояснилось. Идти обратно к Инес не было смысла – она наверняка все еще в бешенстве, плюс там наверняка будет Лип. Ни его, ни ее мне видеть не хотелось, а еще меньше хотелось слышать скрип кровати и стоны, когда Инес будет давать ему сладенького. Я села на трамвай, потом пересела на автобус и доехала до 29‐й улицы. Пока я шла к Даймонд-стрит, волосы мне слегка встрепал ветер, и я пригладила челку, чтобы она не топорщилась.
Дом моей тети Мари был третий от угла, рядом с магазином красок. У передней двери я оглянулась через плечо, как она меня учила, потом вытащила ключ, висевший на нитке бус у меня на шее. Я поднялась на три длинных пролета до ее квартиры, дважды постучала, чтобы предупредить о своем приходе, и только потом повернула ключ в замке.
От старой печки, горевшей посреди комнаты, пахло сыростью, и ароматическая смесь с корицей, гревшаяся на медленном огне на плите, не до конца скрывала этот запах. Тетя посмотрела на меня и жестом велела входить. Она сидела на провалившейся тахте, одетая в цветастый халат, и прижимала плечом к уху телефонную трубку. В руках у нее были ручка и блокнот.
– 644, 828 и 757. И никаких штучек на этой неделе, Джо, иначе ты об этом пожалеешь.
Тетя положила трубку и улыбнулась, продемонстрировав щербину между передними зубами. Инес она приходилась старшей сестрой, хотя между ними не было ничего общего.
– Твоя мать привезла твои шмотки.
– И что сказала? – поинтересовалась я, грызя ноготь. У стены я заметила три пакета, доверху набитых свитерами и шортами. Там были вещи, которые я много лет не носила. Похоже, Инес просто стряхнула в пакеты все, что у меня было, неважно, какого размера и на какой сезон.
– Что ты возомнила себя взрослой штучкой.
Тетя Мари провела рукой по коротким седеющим волосам и спросила меня, что случилось. Я расшнуровала туфли и рассказала, как мне нужны были деньги на дорогу для занятий и как Лип их мне предложил.
– За поцелуй? – Она присвистнула. – Он взрослый мужик – больше он ничего не сделал?
Я быстро кивнула, не упомянув про то, как он терся об меня своей штукой. Тете Мари случалось решать проблемы с помощью двадцать второго калибра, который она держала под кушеткой, и я не хотела ее лишний раз тревожить.
– Ну и хрень. А Инес еще что‐то там рассуждает, что нашла наконец хорошего мужчину. Чего хорошего в мужчине, который заглядывается на девчонку неполных пятнадцати лет? – Она рывком встала и раскрыла мне свои объятия.
Тетя Мари была полная, высокая и мощная, как дерево, и я утонула в ее колышущихся объятиях.
– Живи у меня сколько понадобится, ладно?
– Спасибо. – От облегчения я еще глубже зарылась в ее объятия.
– Все будет в порядке. – Она взяла меня за подбородок. – Ты ела?
– Немножко. Тост на завтрак.
Тетя Мари направилась в спальню, которая находилась в глубине квартиры.
– В холодильнике тунец есть. Ешь сколько хочешь.
Чтобы попасть из гостиной в то, что у тети считалось кухней, мне потребовалось два шага – на самом деле все это была одна большая комната. Я достала из холодильника тарелку, на которой лежала смесь из тунца с луком и крутыми яйцами, нарезанными кубиками, и сделала себе два бутерброда с белым хлебом. Откусив большой кусок, я унесла остальное к тете в спальню. Тетя опустила иголку проигрывателя на пластинку, и запела Дайна Уошингтон. Тетя уселась за туалетный столик, а я на край ее кровати. Она заговорила, глядя на меня в зеркало:
– Сегодня выступаю в «У Кики». Обещала прийти пораньше и помочь все подготовить. Ты не против побыть одна?
– Я справлюсь.
– Твои рисовальные принадлежности все еще в углу под подоконником. Только полы мне не перепачкай.
Стены в спальне тети Мари были фиолетовые, а обстановка мне всегда напоминала закулисье театра: кругом парики и усы, макияж и ресницы, перья и боа, цилиндры, галстуки и сюртуки. Я жевала бутерброд, а тетя румянила свои коричневые щеки и красила ярко-красной помадой широкий рот. Когда я рассказала, что Пышка опоздала и что на следующей неделе меня не возьмут в поездку, она вопросительно склонила голову набок.
– Мне съездить туда поговорить с ними?
– Нет, у меня все схвачено, – нервно отозвалась я.
Тетя хотела как лучше, но миссис Томас не понравится, если она приедет разбираться. И потом, миссис Томас не понять таких людей, как моя могучая тетя Мари с пистолетом и букмекерскими ставками, она бы при одном виде тети, наверное, в обморок упала. Такие люди, как тетя Мари и миссис Томас, обычно не пересекаются в жизни. Если тетя приедет заступаться за меня, миссис Томас только еще больше разозлится, а она и так уже обо мне низкого мнения. Надо просто принять наказание и жить дальше.
Подпевая Дайне Уошингтон, тетя Мари надела крахмальную белую мужскую рубашку, висевшую на двери шкафа, потом протянула мне золотые запонки, чтобы я их ей вдела. За рубашкой последовали мужские брюки и клетчатый пиджак, а дополнили образ висячие клипсы.
– Как я выгляжу?
– Суперкруто.
Она усмехнулась.
– Хочешь меня догнать – учись что есть силы. С Пышкой я разберусь. Ты просто делай, что эти люди тебе говорят, и получи стипендию. – Я вытерла майонез с уголка губ. – А, и Шимми придет посмотреть под раковиной.
– Кто это – Шимми?
Я пошла за ней по коридору, вдыхая пряный запах одеколона, которым она попрыскала себе шею и запястья.
– Сын моего домохозяина. Нанять настоящего водопроводчика ему жадность не позволяет. Вечно посылает своего парня тут все чинить, и ничего толком не делается.
Когда тетя ушла, я закрыла дверь на цепочку, а пластинку с Дайной Уошингтон не стала выключать, чтобы не было одиноко. Инес не разрешала мне держать краски в доме. Говорила, мол, когда мое барахло везде валяется, это ее нервирует, но ее вообще все на свете нервировало, что меня касалось. Свои художественные припасы я держала у тети Мари в металлическом ведре. Я надела свой бежевый фартук с пятнами засохшей краски, потом заколола челку невидимками, чтобы не мешала.
Солнце теперь освещало другую сторону улицы, и в комнате стало сумрачно. Я дернула за проржавевший шнурок медного торшера, потом постелила себе под ноги старую простыню, чтобы не испортить пол. Мольбертом мне служили несколько деревяшек, которые нашла и сколотила тетя Мари. Краски стоили дорого, так что у меня было всего три основные – желтая, синяя и красная, но я научилась их смешивать так, чтобы получить почти любой нужный мне цвет.
Глядя на чистый холст и пытаясь решить, с чего начать, я чувствовала, как у меня расслабляются плечи. Так было всегда – рисовать для меня значило дышать свободно. Когда я брала в руки кисточку, все мои проблемы волшебным образом исчезали. Рисовать я начала примерно два года назад, после того как наставница из программы «Взлет» свозила нас в Филадельфийский колледж искусств на урок масляной живописи. Урок вела Луиза Клемент, молодая студентка-художница. Я никогда до тех пор не встречала негритянскую художницу, и меня привлекло то, как светится ее лицо, когда она говорит о своей работе. Когда Луиза принялась объяснять про теорию цвета и техники работы кистью, у большинства моих одноклассников взгляд остекленел от скуки, но я слушала очень внимательно. Через три часа занятия я нарисовала свою первую картину – пастельное изображение гибких ветвей дерева, которые тянутся к свету луны. Луиза так долго смотрела на мою картину, что меня прошиб пот – я решила, что, наверное, что‐то сделала не так.
Потом она коснулась моего плеча и сказала:
– Искусство – это друг, к которому ты всегда сможешь вернуться. Оно всегда будет рядом, всегда подтвердит тебе, что ты действительно жива. Продолжай.
Когда мы стали собираться уходить, Луиза подарила мне холщовую сумку, в которой лежало несколько тюбиков краски, четыре кисти и три небольших холста.
Как правило, мой подход к живописи состоял в том, чтобы позволить кисти выплеснуть наружу то, что таилось в моем сердце, так что я опустила плоскую кисть в черную краску и провела ею по белому листу, создавая в небе комок тьмы. Скоро меня увлек размашистый серый простор, потом сверху добавились брызги синего – я полностью погрузилась в то, что называла Рубиновым миром. Там я полностью контролировала все происходящее.
Дайна Уошингтон пела «Я хочу, чтобы меня любили», и тут резкий стук в дверь привел меня в чувство.
– Кто там? – хрипло поинтересовалась я.
– Миз Мари, это Шимми.
Я вытерла руки о фартук и открыла дверь. За ней в свете флуоресцентных ламп в коридоре я увидела бледного парнишку с курчавыми темными волосами. Наши глаза встретились, и мне вдруг стало душно и жарко.
– Вы кто? – Он густо покраснел и не отрывал от меня своих изумрудно-зеленых глаз на две секунды дольше, чем того требовала вежливость.
– Руби. Мари моя тетя.
– А я Шимми Шапиро.
Я отошла в сторону, чтобы дать ему войти.
Пахло от него кедром и немножко картошкой – наверное, он ел ее на обед. Я почувствовала себя в испачканном фартуке настоящей неряхой и пожалела, что не оставила челку, чтоб прикрыть широкий лоб.
Он посмотрел на мой холст и краски, потом перевел взгляд на кухню.
– Вот эта раковина?
Я кивнула, он закатал рукава до локтей и поддернул повыше штанины комбинезона. Поставив на стол сумку с инструментами, он сел на пол, отодвинул самодельную шторку, прикрывавшую трубы, и достал из-за нее ведро. Я почувствовала запах отбеливателя и увидела бутылку с уксусом и небольшую фляжку, в которой наверняка был кукурузный ликер.
– Дайте мне тот фонарик, пожалуйста, – окликнул меня Шимми, не вынимая голову из-под раковины.
Я заметила фонарь, свисавший с его сумки, и отстегнула его. Когда Шимми взял фонарь, наши пальцы соприкоснулись.
– Вы художница?
Я нервно хихикнула.
– Да нет, вовсе нет.
Он еще повозился под раковиной, потом вылез и сел.
– Починили?
– Нет, у меня нет нужных инструментов. – Он снял перчатки и вытер пот со лба. – Можно мне воды?
Какую бы чашку я ни брала, все они были либо выцветшие, либо со щербинками, а я не хотела позориться перед этим белым парнем. Я выбрала свою жестяную кружку со вмятиной возле ручки.
Он прислонился к раковине и неспешно принялся пить, разглядывая мою доморощенную студию в углу.
– А по-моему, художница. Что вы рисуете?
Я опустила взгляд на собственные босые ноги. На большом пальце розовый лак облупился, и я прикрыла его другой ногой.
– Да ничего особенного, просто время убиваю.
– Можно посмотреть?
Обычно я не показывала свои картины никому, кроме тети Мари, но что‐то было такое в том, как Шимми спросил, – какая‐то теплота, которая прогнала часть горечи от всего ужасного, что сегодня со мной случилось. Я смущенно повернула мольберт в его сторону. Он подошел поближе, потом подпер рукой подбородок и принялся изучать картину, будто в музее.
– Красиво, но мрачно. Что вас так опечалило? – Шимми уставился на меня своими глубокими зелеными глазами. Вид у него был задумчивый, и его явно интересовал мой ответ.
– Кто сказал, что меня что‐то опечалило?
– Контраст цветов вот тут и тут.
– Вы что, художественный критик? – Я развернула мольберт прочь от него.
– Нет, но я занимался немного в художественном музее. И я знаю, что мне ваша картина нравится.
Я не привыкла к комплиментам. Он с таким вниманием отнесся к моей работе, а я отвернула от него мольберт, как‐то глупо вышло. Я опустила руки и позволила Шимми смотреть на картину. Он снова ее оглядел.
Посередине листа была расположена большая голова с огромными налитыми кровью глазами. Волосы ей я нарисовала преувеличенно буйные и такие пышные, что они заслоняли и накрывали тенью солнце. Внизу, в правом углу, рос дуб с дуплом в центре. Из дупла выглядывала маленькая синяя птичка, которая искала свет. Шимми подошел поближе и провел по птичке пальцами. Через несколько секунд он произнес:
– Прекрасно.
Вдруг остро ощутив свою уязвимость, я обхватила себя руками.
– Птица передает все чувства.
На всем листе одна только эта птичка была яркой и полноцветной.
– Спасибо, – пробормотала я наконец и только после этого поняла, что затаила дыхание.
– Можно? – Он потянулся к моей кисти.
Я кивнула. Он окунул кисть в желтый на палитре и нанес мазок на волосы большой головы. Получился идеальный контраст с синим цветом птицы.
– Если не нравится, можете закрасить черным.
– Нет, хорошо получилось. – Сердце у меня колотилось так, будто я только что взбежала по лестнице, прыгая через ступеньку. Шимми стоял совсем рядом, мы почти касались друг друга. Он так уставился на мою картину, что мне казалось, будто он заглядывает мне в душу.
Он допил воду и поставил кружку в раковину. Потом, повернувшись к двери, сказал:
– Мне пора. Скажите своей тете, что мама кого‐нибудь пришлет. Увидимся, Руби.
– Когда? – Вопрос вырвался у меня раньше, чем я успела притормозить. Очень хотелось поймать вылетевшее слово и проглотить его. У меня не было никакой причины еще хоть раз встретиться с этим белым парнем. Пусть даже ему понравилась моя картина.
– Я работаю в кондитерской Гринуолда, – сказал он с мальчишеской улыбкой. – Приходи завтра выпить содовой.
– Посмотрим.
В коридоре Шимми помедлил.
– Если придешь, угощение с меня.
– Я в состоянии сама за себя заплатить.
– Да, конечно, я не имел в виду…
– Спасибо, что посмотрел раковину, – поспешно сказала я, закрывая дверь.
Дайна Уошингтон замолкла, и я сменила пластинку на Билли Холидей. Когда я подошла к раковине, зазвучала песня «Любимый». В раковине не было ничего, кроме кружки Шимми. Я взяла ее и машинально прижала край к нижней губе.