3. Бизнес человеческих отношений
Здесь владелец денег встретит владельца не рабочей силы, а политической власти.
Власть – первое институциональное средство социальной организации. Вторым является капитал. Достижение власти как согласия к подчинению осуществляется посредством контроля политико-экономических процессов и институций. Отличие контроля от власти заключается в том, что контроль, помимо заданных условий, не предусматривает самостоятельности или самоорганизации отношений и участников. Власть, напротив, предполагает самостоятельность, самоорганизацию участников и возможность образования ими различных конфигураций отношений. В конкурентной среде контроль постоянно оспаривается, но, что характерно, никто из участников не хочет бороться бесконечно. Возможность самостоятельной реализации образует множество различных социальных ситуаций, и это подрывает однообразный порядок, но консервативность социальной среды не дает конфликтам продолжаться сколь угодно долго. Участники рады своей свободе, но их угнетает ответственность за исход событий, которые они плохо понимают. Когда издержки борьбы перевешивают выгоды совместного существования, начинаются разговоры о необходимости стабильности, и конкуренция по возможности пресекается, в связи с чем любые отношения сопровождаются «узурпацией» власти при согласии окружающих. Свою лепту вносят различия в длительности процессов коммуникации. Сообщество в целом, как «народ», высказывается редко (к тому же организация его высказывания – задача не из легких), поскольку коммуникация его рассеянного тела требует длительного времени. Организованные группы притязают на решения власти чаще, но разрозненно; коммуникация элит осуществляется быстрее всего, а их договоренности, несмотря на вражду, наиболее реальны.
Градация власти предполагает разные стороны отношений. Первый аспект власти – это доминирование отдельных индивидов, групп, организаций, сообществ. В этом случае коммуникативные возможности остальных участников подавляются или произвольно нарушаются в интересах обладателей власти, чьи позиции успешно совмещают частные притязания и коллективные возможности. Эта ситуация характеризуется низкой динамикой отношений и слабой вовлеченностью участников, проявляющих благоразумное равнодушие ко всему, что не касается их напрямую. Несмотря на то, что одностороннее доминирование очевидно несправедливо, такая конфигурация отношений обычно не изменяется до тех пор, пока не вмешиваются внешние (для институциональной системы) события. Внешнее вмешательство приводит к фрагментации отношений и (временному) исчезновению зависимости участников. Результатом является патовая ситуация с последующей трансформацией отношений.
Другая сторона власти – гегемония, или согласие к подчинению и поддержка, предполагает учет интересов участников сообразно их коммуникативным возможностям. Такие возможности всегда временны, поскольку их перманентная динамика работает против них самих. Правление и управление посредством поддержки окружающих вообще необходимо всякой власти, включая доминирование, но гегемония стремится закрепить эту поддержку институционально, контролируя соответствующие отношения среди индивидов, групп и организаций. Такое центральное положение провоцирует гегемона к одностороннему доминированию, подавляя рост и развитие конкурирующих участников. В результате изменения системы коммуникации трансформируют и гегемонию тоже, хотя до того, как исчезнуть, любая гегемония, будучи плодом коллективного управления и поддержки, обычно оставляет богатый урожай реализованных дел и достижений.
Институциональное управление сообществом происходит путем организации власти в виде государства. Исток любого института находится в множественной политии участников, коммуницирующих относительно присутствия тел, контроля активов и сохранения привычных отношений, и любая теория государства, которая притязает не только на описание формальных правил, но и анализ их социального воплощения, должна это учитывать. Несмотря на ярко выраженный функциональный окрас, государство не исчерпывается функцией и напрямую зависит от того, какие социальные группы и сообщества, с какими предпочтительными интересами и практиками, определяют его работу. В то же время институт государства нельзя свести лишь к интересам отдельных участников, ведь без остального сообщества его существование бессмысленно.
Государство появляется тогда, когда доминирование и гегемония обнаруживают свою нетождественность, в связи с чем интересы отдельных, пускай и самых могущественных, участников ограничиваются интересами сообщества. Наличие абсолютного произвола указывает на то, что государства еще или уже нет; присутствие государства, даже самого хамского, свидетельствует о взаимном разграничении участников ради интересов сообщества в целом. Внутри такого консенсуса государственная организация не является самостоятельной и подпадает под обе градации власти. В первом случае это не более чем инструмент достижения и умножения власти отдельными участниками. Во втором – наибольшее кратное интересов всех участников сообщества.
То, что поддерживает любую власть, и государства в том числе, независимо от характера политического или экономического режима, – это принятый по умолчанию общественный договор, который заключается в согласии сообщества на управление собой посредством легитимных норм, признаваемых политик и влиятельных организаций. Другими словами, pactum subjectionis (договор о подчинении) предполагает pactum societatis (договор об общности). Однако речь здесь идет не о передаче прав от сообщества суверену (то есть, легитимации власти государства как власти народа), а о том, что онтологически и практически суверен сам, коллективно и индивидуально создан структурой отношений сообщества и правит до тех пор, пока сообщество признает его суверенитет. Общественный договор позволяет участникам реализовать себя и обеспечить компромисс относительно друг друга, он же определяет и государственный интерес в качестве производного эффекта от структуры внутренних и внешних отношений сообщества. Этот компромисс и понимание государственного интереса ни в коей мере не связаны с мифическим «возрастанием рациональности» европейской культуры и могут быть обнаружены в самых разных сообществах и временах, независимо от их социальной организации. Важно не то, каков политический режим в то или иное время. Важен факт того, что разные сообщества используют для управления одинаковый набор институтов и отношений, хотя институциональная компоновка различается, как различаются и условия ее формирования.
На протяжении большей части человеческой истории люди предпочитали такую модель отношений, которая была бы стабильной и предсказуемой, независимо от того, какая форма власти их скрепляет. Другое дело, что исторически конъюнктура отношений, динамика структурных изменений гораздо реже позволяли образоваться гегемонической организации власти, а в случае образования гегемония соблазнялась доминированием вместо сохранения поддержки как более легкой формой организации власти. Если принять во внимание различия участников, становится очевидным, что сложный и неравномерный рисунок отношений общественного договора не может быть ни предзаданной целью, ни какой-то особой сутью социальности. Это именно ситуация, и ее складывание может происходить только в условиях, при которых иное решение не представляется возможным (что и делает текущее время по-настоящему реальным).
Капитал как второе после власти средство социальной организации является плодом неэквивалентного обмена. Если дар характеризует неэквивалентный обмен в управлении настоящим, то капитал делает то же самое в управлении будущим. Сообщество, ограниченное настоящим, полагает реальность, природную и социальную, источником безграничных даров. Сообщество, живущее будущим (а капитал делает возможности будущего безграничными), напротив, исходит из презумпции ограниченности ресурсов и даже сочиняет для этого любопытные теоретические обоснования. Несмотря на сильное желание приписать эту логику особому мышлению или культуре per se, имеет смысл поискать капитал в самом круговороте вещей, различные комбинации которых делают накопление рациональным.
Здесь мы имеем дело с ситуацией, в которой сводятся вместе мера обмена (эквивалентность) и мера потребления (ликвидность). Универсальной вещи, везде в равной мере ликвидной, или универсальной ситуации обмена, где всякая вещь была бы эквивалентна, не существует. Ликвидность и эквивалентность во времени и пространстве носят отложенный характер, зависят от соответствующей комбинации факторов и конфигурации взаимозависимостей участников. Капитал создается из разницы условий нескольких обменов, разнесенных во времени и пространстве. Поскольку эти условия не эквивалентны друг другу и одна и та же вещь в разных ситуациях или местах имеет разную степень ликвидности, то, если не поддерживать ценность вещи, из-за ситуативных различий она исчезнет. Чтобы оставаться подобием универсальной меры обмена, капитал должен создавать подобие универсальной ситуации, в которой он был бы ликвидным. Эта универсальная ситуация – неэквивалентный обмен, результатом которого является умножение оперируемой ценности. Таким образом, капитал есть активы, контакты и логистика, посредством которых осуществляется сведение ситуативных ценностей в эквивалент, ликвидный во времени и пространстве.
Капитал наиболее производителен тогда, когда он наиболее ликвиден, в связи с чем его владельцы и распорядители стремятся к универсальности, тогда как все остальные виды деятельности и сообщества они предпочли бы видеть сепарированными. Чем больше капитал, тем выше его возможности по организации обменов, тем шире его логистика и ценнее активы. Внизу социальной пирамиды царит жесточайшая конкуренция, тогда как вершина гораздо более спокойна. Власть нельзя отдать и вернуть с приращением назад, а капитал можно. Итог – власть может быть распределена и требует взаимного участия, но капитал концентрирован и держится не участием, а подчинением. Капитал строго иерархичен и неизменно ставит участников в зависимость от крупнейшего игрока. Сам по себе капитал не носит самостоятельного характера, и его ценность зависит от того, в какой последовательности ситуаций он окажется. Эти ситуации формирует структура отношений, посредством которых сообщество коммуницирует как с собой, так и с другими сообществами.
Капитал, по сравнению с властью, вторичен, но обладает рядом ценных и полезных свойств. Власть присутствует уже в силу существования сообщества и отношений участников, связанных совместной жизнью. Капитал, чтобы стать самим собой, должен свои отношения организовать. Власть привязана к коллективным интересам сообщества. Капитал образуется, проходя через многие сообщества, как в частных, так и в общественных интересах. Власть обладает политически признаваемым суверенитетом. Капитал зависим от решений власти. Власть не всегда следовала рациональным стратегиям капитала, и причиной тому была зависимость власти от состояния сообщества, поддержание существования которого в привычных (и желательно статичных) для людей условиях является задачей власти.
Капитал и власть – это стратегии и средства организации социальных отношений, которые могут разворачиваться в самых различных институциональных устройствах и режимах. Одна из причин, по которой на протяжении большей части истории капиталистам отказывалось во власти, заключалась в том, что действия частных капиталистов не предусматривали ответственности перед коллективом. Приход капитала во власть и соответствующая реорганизация социальных отношений означали, что сообществу придется побывать всем коллективом в частной собственности у отдельных лиц. Иначе как извращением сообщество такую ситуацию считать не могло и не считало. Другая причина коренилась в первичности власти: придя к ней, капиталисты гораздо меньше нуждались в самовозрастающей ценности, так как наиболее важные активы и широкие возможности, даруемые властью, им уже принадлежали.
Контроль власти более статичен, так как связан с поддержкой существующего институционального порядка; контроль капитала, наоборот, более динамичен, так как рождается из оборота обменов и, в связи с насыщением рынка и падением прибылей, требует периодической смены этого порядка, если не подкреплен монопольным положением. В последнем случае, если монополия имеет не рыночную, а властную поддержку, капитал и власть сливаются, и власть начинает дублировать интересы и действия капитала, реорганизуя институциональный порядок. Зачастую капитал и его социальный порядок, именуемый капитализмом, полагают источником развития и удивляются тому, насколько глупы были люди, что сразу не додумались взвалить на плечи золотое ярмо. Однако капитализм не является синонимом развития.
Развитие наступает в случае создания конкурентной среды равномерно распределенных отношений, тогда как капитализм по возможности стремится конкуренцию обойти, ведь конкуренция несет с собою непредсказуемые риски (по этой же причине любое сообщество также стремится ограничить конкуренцию). Ранние капиталисты при случае пытались незамедлительно совместить владение капиталом и властью. Отсюда – прямая дорога к властной ренте и социальной статике, в связи с чем никакого «прогресса» в образовании сообществ не было. Исторический процесс являет собой череду приливов и отливов, редких вспышек социальных изменений и продолжительной статики, и это нормально: кто хочет, чтобы завтрашний день был всегда непредсказуем, если от этого зависит ваша жизнь? Тем не менее, как мы знаем, какое-то время назад последовательность событий приняла характер восходящего экономического роста и социальные трансформации стали обыденностью.
В ранний период истории отношения сообществ были замкнуты на локальных взаимодействиях и рост взаимосвязей проходил медленно. Появление государственной формы власти и капитала было вызвано присутствием международной системы взаимодействия сообществ, что обусловило целенаправленные обмены, накопление капитала и создание сложных институциональных структур. Хотя капитал стар, как мир, капитализм как общая форма коммуникации сообществ не мог появиться сразу, он должен был свои отношения организовать, ведь социальная система развивается в реальном времени.
Широкая сеть обменов и политика накопления капитала были необходимы для сообществ, ограниченных в своих ресурсах, но не ограниченных в контактах. Это имело следствием рост влияния сообществ и государств, связанный с накоплением капитала, и ограничение элитных отношений в их пользу. Концентрация капитала и его комбинирование с задачами институциональной организации вели к возрастанию экономической и политической власти капиталистических сообществ и сравнительному обеднению их соседей при сохранении включенности в капиталистическую систему отношений, что повлекло цепную реакцию изменений. Чем шире становилась коммуникация сообществ, чем больше пространств и обменов она создавала, тем больше возрастали возможности для накопления капитала.
Капитал в этих изменениях участвовал, но он их не инициировал. Условием такого процесса стал частный характер капитала и его отчужденность от государства, которое используется как инструмент умножения капитала и власти как в интересах сообщества, так и в интересах отдельных лиц. И не стоит мечтать о демократии множества мелких частных собственников, их доля не больше вклада лиц наемного труда, объем власти таков же, а дисперсность групп лишает контроля над властью. Крупный капитал всегда отличался немногочисленностью, а частный характер сделал его чутким к социальным изменениям, далеко не всегда приветствуя их. Государство само использует капиталистов, и мощь его несравнима, поэтому в былые времена, когда важнейшие активы были коллективными, а власть – отдельной от капитала, представители власти зачастую обирали представителей капитала как могли. Однако композиции властных институтов неустойчивы; там, где капитал имел возможности сохраняться, а воздействия сообществ друг на друга были не столь разрушительными, произошло сращивание институтов власти и капитала.
Так государство стало управляющим на службе у организаций и сообществ, контролирующих капитал. Задача государства – пасти и поддерживать жизнеспособность общественного стада, реагируя на его спонтанную самоорганизацию. Как только в деле накопления капитала наступают трудности, государство всегда идет на попятный, ведь легитимность власти находится в руках капиталистов. Проблема власти в отношениях с капиталом заключается в том, что хотя активы, действия и зависимости различных участников рассредоточены, будь то средний класс, крупные деловые предприятия, государства, статистическая элита, – концентрация институционального контроля над ними неизбежно иерархична.
Многочисленные группы рассеяны, а бюрократические организации инерционны. Объем активов в руках крупнейших капиталистов достаточно велик, чтобы в случае изъятия капитала хотя бы на время лишить немалое количество людей средств к существованию и остановить работу общественных институтов. По этой причине любая власть не может не учитывать требования верхушки, управляющей массивами активов. В краткосрочный период для власти это равносильно политической смерти, поэтому представители власти заранее согласны с решениями, которые устраивают капитал. Представители капитала, наоборот, согласны с решениями власти лишь настолько, насколько это позволяет умножать капитал и держать сообщество за все его самые чувствительнейшие места.
Поэтому современный капитал заинтересован в демократии, которая является средством ограничения власти при помощи ее регулярной общественной легитимации. Иначе говоря, капиталу демократия необходима не для того, чтобы давать власть «народу» (иначе бы везде и всегда капитал и демократия были бы едины, а исторически это не так), а для того, чтобы с помощью «народа» охранять капитал от своеволия власти. Отсюда – непримиримая вражда в XX веке капиталистов и коммунистов, чья «диктатура пролетариата» была попыткой вернуть государству полноту власти над капиталом. Капиталисты также не идут на полное подчинение власти и государства капиталу. Полное единство власти и капитала неизбежно ведет к подчинению всех участников кому-то сильнейшему и заканчивается диктатурой; но если капитал сотрудничает с диктаторами, это означает лишь то, что диктаторы сами уже стали капиталистами. Вот почему капитал никогда не соглашался с полной демократизацией власти, но лишь постольку, поскольку это охраняло интересы капитала.
Расширение контроля сообщества над капиталом и властью происходит исключительно в моменты слабости капитала, социальных кризисов, сопровождающихся потерей легитимности власти и разрывом отношений обмена. Зависимость капитала от социальной организации выражается в том, что капитал предпочитает расти в наличествующих сетях социальных отношений, избегая риска болезненных трансформаций. Однако его концентрация способна привести к изменению социальной структуры. Если эти изменения не приводят к уничтожению капитала, то создание новых отношений с необходимостью учитывает его влияние. С тех пор как конфигурация отношений сообщества стала определяться капиталом, то, что «народ» полагает своим контролем над властью, на самом деле есть власть капитала. «Сворачивание прав и свобод», каковое периодически происходит в ряде капиталистических сообществ, указывает лишь на то, что полных прав и свобод здесь и не было. Если сообщество обладает контролем над властью, то власть не может переиграть сообщество до тех пор, пока вследствие внешних воздействий не наступят изменения в отношениях групп и институций.
В сообществе, обладающем частичным контролем над действиями своей верхушки, власть крупнейших капиталистов над государством является «тайной», во всяком случае, говорить об этом не принято. Интересы капиталистов связаны с изменением сочетаний и комбинаций деятельности и доходности этих сообществ и государства. Общество, как правило, любые изменения встречает подозрительно, вне зависимости от того, желает оно модернизации или стабильности; поэтому власть в таком обществе должна быть тайной, а подтверждение легитимности намеренно публичным. В монополизированном сообществе, где верхушка власти и капитала состоит из одних и тех же лиц, а «народ» далек от управления самим собой, эта власть является явной. Тайная власть капитала покоится на консенсусе общества и власти – удовлетворении интересов большинства участников в рамках политики, задаваемой капиталом. Явная власть капитала заключается в превращении сообщества в частную собственность своих управителей. Политический режим ничего не говорит о власти; он говорит об устройстве институтов, но ничего не сообщает о коммуникации социальных групп и образовании сообществ, которые идут параллельно действию институтов и сопрягают вместе признаваемые нормы и осуществляемые действия. Капитал без государства боязлив, а государство без капитала бессильно, но вместе они получают (и создают) возможность бесконечного изменения политической и экономической власти.
