§3. Вселенная 25
Два враждующих царя играют в шахматы, между тем как в соседней долине сражаются их войска. К вечеру один из царей опрокидывает доску – он получил мат, и вскоре окровавленный всадник сообщает ему: «Твое войско бежит, ты лишился своего царства».
Общеизвестно, что с изменением общества меняются и общественные законы. Особенность последних заключается в том, что это не столько законы, сколько смыслы, метафизические мифы. Завладевая человеческой речью, они каким-то образом меняют структуру социальных действий. Указанную точку зрения пытались обосновать много раз, но, видимо, без успеха. Мы знаем, что не всегда стоит верить словам человека о том, что он делает, однако в том, что касается общества, мы постоянно ищем некую «объективную» идею, которая бы объяснила наши дела, оставаясь при этом красивой риторической фигурой. Порою даже возникает впечатление, что дела ни в какой связи со словами не нуждаются.
Различные вариации человеческих деяний, частные и общие, совместно образуют системы инверсивных социальных связей, коммуницирующие в реальном времени. Взаимодействие складывает их в композиционные структуры отношений, которые в процессе коммуникации могут распасться на исходные формы, но затем снова собираются вместе, образуя новые композиции. Меняются культуры, но этика сообщества обнаруживает сходство, независимо от времени и места проживания. Меняются языки, обычаи, предметы быта, технологии, орудия труда, но их взаимосвязь в социальной коммуникации остается неизменной. Процессы организации сообществ, если внимательно присмотреться к истории, обладают удивительной повторяемостью. Разные сообщества проходят сквозь типичные события, и, возможно, мы не всегда способны пережить мир так, как его переживали в Древнем Египте, империи Мин или викторианской Британии, но осознать структуру действий этих сообществ, почему они делали одно, а не нечто другое, мы вполне способны.
Очевидно, что культура является более чем значимым фактором коммуникации, поскольку непосредственно ее осуществляет. Вместе с тем надо заметить, что традиционная интерпретация роли культуры или идеологической целерациональности в социальной коммуникации и вопросах институционального строительства явно не в состоянии объяснить типичность коммуникации и разность культур. Сложившиеся в XIX—XX вв. концепции социального развития предполагали, что коммуникация и институты растут из ценностей конкретных культур, и поскольку культуры различны, то и результаты коммуникации различны тоже. Источником этого представления была вера в животворящий дух, эманирующий из культурных форм в политико-экономические, результатом чего становится некая «идентичность», объясняющая действия сообществ и государств.
Только продолжая избегать различия культуры и коммуникации, можно рассуждать о негативной патриархальности конфуцианства в период упадка Китая и позитивном патернализме того же конфуцианства в период его подъема. Подобный подход не способен сказать о том, откуда вышел мир и куда он идет, и является типичным инструментом властной манипуляции и накачивания натужного псевдопатриотизма. Попытки найти основания институциональной коммуникации для каждой отдельной культуры особого успеха не принесут, поскольку в «культурах» до сих пор ищут некую абстрактную сущность социального, явленную в художественной или этической форме. Безусловно, разность культур весьма значительно затрудняет коммуникацию и рождает взаимное подозрение, сводимое к банальному страху перед теми, кто не похож на нас. Тем не менее эта разность не помешала мировой системе коммуникации сообществ появиться и в течение всего существования человека развиваться и принимать все более сложные формы.
Образование локальных городов и территориальных государств было связано с необходимостью управления сообществом в ежедневном производстве, регулярном ведении торговли, распределении обязанностей и применении насилия. Появившись для удовлетворения базовых потребностей совместного существования, управление будущим связало сообщества неравной связью, выпутаться из которой они уже не смогли. Первую цивилизацию, о которой нам достаточно хорошо известно, создали в IV—III тыс. до н. э. шумеры в междуречье Тигра и Евфрата. Опыт предыдущих странствий и иерархичная организация сообществ вызвали к жизни чрезвычайно продуктивное аграрное производство, притянув множество контактов, что сделало этот район крайне урбанизированным. Экономические и политические связи шумеров расходились по всему Ближнему Востоку и достигали западной Индии.
Шумерские города регулярно вели истребительные войны за контроль торговых путей и отъем ценного сырья. Элиты были в наибольшей степени заинтересованы во внешней торговле и войнах, которые, в свою очередь, требовали формирования репрессивного и административного аппарата государства. Во внутренней политике следствием было появление частной собственности и постоянные попытки узурпации власти отдельными представителями верхушки. Как правило, представители знатнейших родов достигали этого совмещением бюрократического (жречество ранних цивилизаций управляло крупнейшими производственными и торговыми активами) и военного контроля.
Наличие общего, но неупорядоченного экономического пространства, нарушаемого частыми распрями участников, предопределило пути политического решения вопроса. Результатом активных мирных и военных контактов шумерских государств было появление все более обширных империй, для управления которыми создавались государственная бюрократия, государственная армия, фонд государственных активов (земля) и государственная внешняя торговля. Проблема все же заключалась в формате социального и экономического включения покоряемых сообществ, которые служили источником добычи в политическом мире этих империй. Лишая местные элиты ценнейших активов и не давая ничего взамен, империи обрекали сообщества на постоянные восстания и потому были недолговечны. Социально-экономическая дифференциация и спонтанная интеграция сообществ размыкали локальные институциональные структуры: к власти приходили выходцы из низов общества, такие как Саргон Древний, который в XXIV—XXIII вв. до н. э. и создал первую империю.
Социальная динамика, которую являют древние сообщества, типична для современности. Экономический рост вследствие расширения сети контактов, сложные отношения социальных страт, конкуренция среди верхушки, создание профессиональных союзов и профессиональных армий, концентрация активов, разорение мелких участников и обогащение крупных, последующая депрессия, разрыв экономических связей с ослаблением или развалом государства. Затем круг повторялся. Размах частных и государственных капиталистических практик был столь велик, что не помогали никакие ограничения экономической деятельности, в связи с чем 3-й династии Ура в XXII—XXI вв. до н. э. пришлось создать автократичную организацию государственного капитализма, а разоренных людей использовать как государственных рабов. Падение этого государства вызвало такой разгул капитализма, который впору назвать диким. В Вавилонском царстве Хаммурапи в XVIII в. до н. э. сталкивался с той же дилеммой дифференциации сообщества и его активов, в связи с чем была предпринята целенаправленная попытка поддержания традиционного общества и ограничения капитализма. Расцвет египетских царств обязательно заканчивался распадом ввиду той же дифференциации и приватизации земель группировками знати.
Внешняя пространственная организация коммуникации сообществ была непосредственно связана с их внутренней динамикой отношений. Рост и расширение отношений развитых центров вовлекали периферийные сообщества, и когда рост заканчивался, периферийные варвары обрушивались на слабеющие метрополии. Центральные сообщества, пока были сильны, обычно сравнительно легко отражали вторжения менее развитых соседей, но с прекращением роста и разрушением социально-экономической структуры становились беспомощны, и вторжения сразу после того, как в царстве «что-то пошло не так», в древнем мире были повсеместны. С пришельцами взаимосвязи регрессировали, но территориальные перемещения сообществ и неуклонное включение периферии распространяли цивилизацию городов и государств. С каждым новым циклом происходило пространственное расширение активности и выстраивались новые институциональные структуры, которые являлись видоизменением старых.
Бронзовый век закончился эпохой обширных сухопутных и морских империй, высоким уровнем урбанизации, постоянными внешними политическими и экономическими отношениями сообществ. Если в начальный период интенсивность контактов была достаточно слаба, то впоследствии экономическая интеграция и империализм государств шли по нарастающей. К XIII в. до н. э. государства с помощью союзов образовали систему великих и не очень держав и после взаимного признания поддерживали общий мир. Но в конце XIII в. до н. э. внутри развитых сообществ – Нового египетского царства, Ахейских государств – начинаются восстания и междоусобная борьба. В XII в. до н. э. периферийные народы Ближнего Востока и Средиземноморья, создав военизированные иерархии, приходят в движение и вторгаются в Египет, Малую Азию, Междуречье и Грецию. Еще недавно грозные империи, регулярно отражавшие сходные вторжения, распадаются, прекращается интенсивная торговля, культура и инфраструктура становятся примитивными, а вслед за этим вновь поднимаются мелкие города и царства.
Период с XII по X в. до н. э. был временем городских государств и мелких царств, и он связан с подъемом тех сообществ, кому приписывают «изобретение» капитализма. Финикия являлась группой городов на территории Леванта. Причем сами финикийцы были пришлыми, тогда как города на восточном побережье Средиземноморья, которые они заняли, – одними из самых старых на планете, поскольку здесь проходили наиболее важные торговые пути древнего мира. Зависимость от импорта аграрной продукции и возможности экспорта металлов и промышленных изделий обусловили капиталистическую экспансию финикийских сообществ. Их слабостью был небольшой размер сообществ и досягаемость со стороны соседей, которые регулярно грабили финикийцев.
Торговый город Ашшур в Северной Месопотамии, напротив, совместил экономические интересы торговцев и военные возможности аристократии, создав с X по VII в. до н. э. самое грозное государство того времени. Расширение связей сообществ опять вело к созданию обширных империй как на Ближнем Востоке, так и в Индии, где под государственный контроль ставились все более протяженные территории, а в момент кризисов к власти приходили шудры. В этот период, пережив длительный регресс, Древний мир вновь начал по нарастающей экономически и политически интегрировать сообщества, создавая все более обширные империи со все большими рынками и развитым управлением, пока не достиг пика в I—II вв. н. э.
Отношения сообществ пронизывала бесконечная борьба, но в характере влияния имелись существенные различия. Ассирия возвысилась при помощи союза насилия и капитала, но помимо контроля торговых путей и обменов удерживала контроль и доходы исключительно звериной жестокостью; с падением ассирийской державы влияние ее сообщества немедленно кануло в лету. В отличие от нее Вавилония и Финикия представляли собой разомкнутые, урбанизированные сообщества, в которых притязания социальных групп удовлетворялись за счет активной торговли и производства. Как следствие, их коммуникативные возможности, социально-экономическое и культурное воздействие оставались значительными в течение всей истории Древнего мира, несмотря на то, что политическое влияние их государств было довольно кратким. Связи, капиталы, знания делали их главными областями ойкумены, без контроля которых никакая империя на Ближнем Востоке рассчитывать на гегемонию не могла.
Для всех государств одной из главнейших задач было поддержание социально-экономического status quo и избавление от издержек капиталистических практик, ведших к обнищанию большинства и обогащению меньшинства. Использовали капиталистические практики все, у кого были те или иные активы и возможности обмена; другое дело, что активы большинства были ничтожны и влияния не имели. Империи предпочитали взимать ренту, купировать конфликты, строить инфраструктуру за счет местных сообществ, но проводить их социальную трансформацию с целью капитализации не могли и не умели. В этом смысле даже самые умелые правители оставались заложниками коммуникации сообществ и условий их взаимодействия. Риск чрезмерной дифференциации населения и разрушения локальных институтов управления был слишком велик. Образцовым капиталистическим государством древности был Карфаген, чья олигархия столетиями поддерживала свою власть в городе и последовательно расширяла сферу политического и экономического влияния своего сообщества в Средиземноморье. Однако внутренняя слабость этого государства, заключавшаяся в эксплуатации контролируемых областей вместо их относительно равноправного включения, предопределила его крушение в схватке с Римом, который так или иначе включал своих союзников в совместное управление.
Как правило, управление расширявшихся империй находилось в руках военных из числа аристократов, следивших за политическими контактами и уплатой дани покоренными сообществами. Эта институциональная структура была наиболее дешевой и подходила для замкнутых, слабо контактирующих сообществ. Дальнейшее развитие такой бюрократии предполагало разделение военных и гражданских функций и периодическую ротацию немногочисленных управляющих. Вследствие чрезмерных полномочий такой администрации локальный властный монополизм, совмещение личных и государственных интересов вкупе с концентрацией частных активов аристократии и капиталистов были главным ее бичом во все времена. Относительно низкий уровень урбанизации делал местную аристократию основным заинтересованным участником в деле взаимодействия с империей. Характерным для такого типа организации было Персидское царство VI—IV вв. до н. э. и империя Маурьев IV—II вв. до н. э., охватывавшие максимум цивилизованной территории. В подобных «рыхлых» государствах взаимная включенность сообществ была слабой. Элиты таких империй с легкостью демонстрировали стремление к завоеваниям, но с прекращением военной экспансии начинался сепаратизм. Как только перемещение и распределение активов среди верхушки заканчивалось, регионы переставали нуждаться в империи.
Преимущества разомкнутого типа организации перед традиционным были продемонстрированы урбанизированными сообществами приморской Греции, которые не только создали массовую культуру и массовую капиталистическую экономику того времени, но и совместили организационные возможности капитала с политической властью и военной мощью. Греческие полисы VI—IV вв. до н. э., а за ними эллинистические государства проводили целенаправленную политику расширения рынка, введение местного самоуправления и боролись с образованием чрезмерных скоплений активов в отдельно взятых руках. Все эти реформы были не случайны, им предшествовали века спонтанного расширения рынка и подчинения сообществ, проводившихся наиболее крупными и влиятельными государствами Евразии. Для территориальных государств, как и для торговых городов, такая политика была логичной, ибо она связывала территории, делала их зависимыми друг от друга и приносила доход. Аналогичные процессы шли в Индии и Китае, где социально-экономическая активность урбанизированных сообществ толкала элиты на создание все более обширных государств: дифференциация сообщества ломала традиционную замкнутость и статичность социальной структуры, как это происходило в империи Нандов V—IV вв. до н. э. и в период позднего Чжоу V—III вв. до н. э.
Трансформация социальных структур евразийских сообществ позволила совместить частный капитализм с государственной политикой: Карфаген, греческие полисы. Промежуточное положение занимали эллинистические государства, Рим, индийская династия Нанда, династия Хань, где государственная политика была отделена от интересов капитала, но использовала и поддерживала даваемые капиталом социально-экономические и политические возможности. В случае доминирования центральной власти в развитых странах появлялись образцы государственного капитализма: эллинистический Египет, империя Цинь. Наиболее полно эти преобразования нашли себя в Китае, где Ши Хуанди понадобилось всего десять лет, чтобы превратить почти все сообщество в частную собственность своих приближенных, а государству придать капиталистическую и автократичную форму. Отдельный пример являла Индия, где трансформация структуры варн в плотных и полиэтничных сообществах привела к созданию системы каст как социального регулятора, следствием чего было отсутствие государственной бюрократии.
Однако сколь бы динамичными ни были общественные отношения в период расцвета такой политики, исход был одинаков: торговые монополии, концентрация земельных активов, архаизация коммуникации и дестабилизация государства, которое либо распадалось, либо возвращалось к традиционным формам управления. Греция столкнулась с кризисом полисов в IV в. до н. э., эллинистические империи – во II—I вв. до н. э. Достигнув пределов накопления, крупные капиталы конвертировались в государственные должности и крупные земельные поместья, экономика которых носила замкнутый характер, а владельцы, в силу своего элитного статуса, избегали уплаты налогов.
Как следствие, сообщества не могли обратить процесс концентрации активов в инструмент внутренних институциональных изменений и последовательного включения периферийных сообществ. Эта работа осуществлялась путем завоеваний и в конце концов привела к новой эпохе мировых империй. Расширение цивилизации и упрочение ее внутренней связности позволило политическим юрисдикциям достичь максимального контроля над территориями вдоль Евразии на рубеже I—II вв. н. э., находившимися под властью четырех империй, обладавших политическим контролем над экономическим взаимодействием сообществ. Римская, Парфянская, Кушанская и Ханьская империи жили с ренты за контроль торговых путей, перераспределяя средства в обустройство инфраструктуры, управление городами и сельскими областями.
Общим инвариантом социального управления в империях было одновременное поощрение государством как частной инициативы, так и форм коллективного самоуправления и центрального регулирования (в большей или меньшей степени). В том или ином виде государства наиболее развитых и богатых сообществ обзавелись бюрократией и рационализировали управление сообразно частным и коллективным запросам сообществ.
Международные и этнические торговые и финансовые сети существовали с тех самых пор, как появились частная собственность и частная торговля. За исключением капиталистических морских сообществ и Ассирии, эти торговые иерархии сетей не включались в создание государственных институтов и страдали от вторжений варваров в периоды регресса. С расширением и упрочением империй торговые и финансовые объединения наиболее развитых регионов росли в пределах безопасных государственных юрисдикций.
Но процветание империй оказалось временным. Логика дифференциации, которая предполагает одновременную фрагментацию и концентрацию связей и активов, способствовала монополизации экономических возможностей сообществ среди ограниченного круга лиц. Бурное развитие рынка и в Римской, и в Парфянской, и в Ханьской империях само приводило себя к концу: концентрация капитала и земельных активов делала сказочным существование верхушки, но те, кого называют средним классом, беднели и возвращались к примитивной социальной жизни. Хотя капитал оказывался способен на временную трансформацию отдельных сообществ и в такие моменты наблюдались поразительная социальная экспансия и усложнение отношений сообществ, социальная среда их связей
была недостаточной, чтобы придать капитализму современный вид.
Экономические контакты между империями создавали региональные и локальные связки «центр – периферия», что вело к чрезмерному накоплению капитала на одном конце и разрушению социально-экономической организации на другом. Более успешные и эффективно организованные сообщества включали экономически и политически зависимые области в качестве периферийных экономик, происходила фиксация в системе разделения труда, а естественное выкачивание капитала блокировало рост сообществ.
Но и внутри преуспевающих сообществ события шли по аналогичному сценарию. Так, отрицательный баланс Рима в торговле с Индией и в целом с Востоком продолжался в виде тех же отношений между урбанизированной частью империи в Восточном Средиземноморье и аграрной в Западной Европе. В Иране эта ситуация разворачивалась между городами Междуречья и периферийными территориями: сначала в виде кризиса эллинистических государств во II—I вв. до н. э., затем в Парфии II—III в. и в Сасанидском Иране VII в. В Индии касты спасали сообщества, но не государства, и колебания вдоль торговых путей разрушали индийские империи так же легко, как и собирали. В Китае правление династий Старшая и Младшая Хань каждый раз заканчивалось кризисом социальной структуры общества в I и III вв. соответственно.
Когда социально-экономическая деятельность сообществ приводила большую часть людей к перманентному банкротству, находились два выхода. Либо обратная трансформация социальной системы к более примитивным, замкнутым формам организации и деятельности, либо попытка тотализации сообществ государственной бюрократией. Первый вариант был испробован Западной Римской империей, Ираном, Китаем, причем Китай за свою историю испытал такие кризисы далеко не однажды. Второй вариант был выбран Восточной Римской империей. Значительная замкнутость государств в отношениях друг с другом, частое использование политики насилия делали невозможным перевод капитала в пределы других юрисдикций с сохранением его стоимости или прав на активы. Основные инвестиции направлялись в скупку земли, в связи с чем в Риме, Иране и Китае кризис III в. сопровождался одновременной социальной деградацией и процветанием очень узкой прослойки богатейших собственников. Исчезновение общественного богатства разоряло государство, которое отдавало свои функции частным лицам за откуп или по обязанности, что делало положение и верхушки, и остального сообщества крайне нестабильным. Урбанизированные формы жизни такой ситуации вынести не могли и регрессировали до положения замкнутых аграрных сообществ. Одной из реакций государств на плачевные события стали попытки унификации империй с помощью бюрократии и идеологии, то есть религии. С политической точки зрения религиозная унификация понятна, так как обратной стороной процесса был сепаратизм приверженцев негосударственных религий. Социально-экономическим следствием политики навязывания общей веры являлись разорение и физическое уничтожение несогласных, сделавшие Византию и Иран неспособными противостоять натиску арабов в VII—VIII вв.
Мировая система коммуникации сообществ последовательно расходилась по континентам, но плетение связей было неровным, с разрывом контактов и перепадами регресса, и вело не столько к прогрессу техники и знания, сколько к пространственному расширению цивилизации и социальному включению все новых сообществ. Вялая структурация процессов, формирование связей периодически приводили к локальным и региональным размыканиям сообществ, что сопровождалось распусканием разнообразных контактов и складыванием их в динамичную систему отношений.
Неравномерность концентрации активов и контактных возможностей делала институциональные структуры сообществ недееспособными, на какое-то время евразийская система распадалась, но затем вновь распускала экономические сети и приводила их под контроль юрисдикций. Великое переселение народов II—VII вв. было такой же миграцией варваров, как и многие до него, но одной из самых крупных, и затронуло Евразию на всем ее протяжении с востока на запад. Обширные рыночные связи вызвали появление аристократии, рост населения и приватизацию в варварских сообществах. Это движение не было бы столь массовым и повсеместным, если бы не кризис империй, а до этого их расцвет. В итоге главными жертвами этой миграции стали Западная Римская империя и северный Китай. С V по X в. на северо-восточной, северной, северо-западной периферии развитых сообществ создавались варварские государства, оседлые и кочевые: те из них, кто процветал, все так же, как и раньше, приторговывали рабами, а кто не мог – прозябали.
Следующий виток взаимосвязей регионов запустили династия Тан в Китае VII в. и арабы в VIII—IX вв. После пятисот лет ощутимого (за некоторыми исключениями) регресса Евразия и Северная Африка вступили в период нарастающей экономической интеграции и попыток создания мировых империй, достигший максимального развития к XVI в. То, что называют «феодализмом», было империей кочевников, коей на первых порах являлся Халифат; аристократический режим династии Тан формировался в условиях раздробленности, последовавшей вслед за разрушением государства династии Хань и вторжениями кочевников. Вслед за политическим объединением территорий под властью новых империй пришел черед их обустройства с помощью городской экономики и бюрократии.
Сама интеграция Халифата стала реакцией на дискриминацию немусульман в общей юрисдикции. Поначалу мусульмане не платили налогов, но с массовым переходом населения в ислам государство теряло налоговую базу, а восстания подрывали стабильность. Династия Аббасидов возродила персидскую традиционную структуру управления, а сообщества получили общее пространство для ведения дел, образовав последовательную цепь развитых регионов в Испании, Северной Африке, Сирии, Ираке и Хорезме. Связи с христианскими сообществами Халифата возродили Восточную Римскую империю – Византию, которая в VIII—X вв. также пережила расцвет городской экономики и культуры, что, в свою очередь, сказалось на развитии Италии и появлении Киевской Руси. Благодаря всеобщему подъему наряду с территориальными сообществами росли экстерриториальные объединения, прежде всего торговые, среди которых одним из самых любопытных были еврейские торговые сети. Они охватывали Европу, Северную Африку и весь Ближний Восток, а на Северном Каспии вместе с кочевыми хазарами создали торговое полукочевое государство.
Большая плотность Китая и непомерные размеры рынка способствовали появлению административной системы мандаринов, чьи управленческие инструменты оказались непревзойденными вплоть до времен Европы XIX в. Помня уроки прошлого, администрация Тан последовательно ограничивала скопления крупных частных активов и защищала сельские сообщества, жившие с рынка, но не снимавшие с него сливки. Рынки, взаимосвязи которых вызвали империи, цвели вместе с городами, и началась экономическая экспансия в Юго-Восточную Азию. Индийский океан стал полностью взаимосвязан со всеми побережьями, кроме Австралии: появились урбанизированные капиталистические государства, такие как Чола в Индии и первые торгово-пиратские государства в Индонезии (Шривиджайя и Матарам), созданные при помощи индусских купцов. Поддержанные капиталом Халифата, мусульманские купцы прибрали к рукам торговлю в Западной Индии и отчасти Индонезии, не меньшим был натиск индусских купцов в Юго-Восточную Азию. Так же как и на Западе, только в большем объеме, создавались обширные экстерриториальные торговые сети мусульман, индусов и китайцев. С этого времени ЮВА стала самым богатым рынком мира вплоть до конца XVIII в.
Развал Халифата и Танского Китая в IX—X вв. произошел в тех же условиях, что сгубили древние империи. Китай оказался в пучине сепаратистских устремлений провинций, стремительно теряя контроль над Центральной Азией, и развалился. Северная часть страны надолго попала под контроль кочевников Южной Сибири. Но уже в X в. многочисленные социально-экономические связи сообществ Китая помогли государству объединить страну и создать один из самых удачных образцов капиталистического, крайне урбанизированного общества. В это время успешно совмещается государственный и частный капитализм, а крестьянские общины массово включаются в рынок. Но и его уже в конце XI в. настигла та же участь. Администрация Сун осознавала проблему чрезмерной концентрации активов и обеднения населения, но целерационально изменить положения дел не смогла.
В своей новой версии следующая, Южная Сун оказалась еще более урбанизированной, отличаясь высокой культурой, изощренными административными, фискальными, монетарными практиками управления. Гигантские объемы экономики способствовали экспансии китайских буржуа в Юго-Восточную Азию, где Китай стал политическим и экономическим гегемоном до XV в. Тогда же в Юго-Восточной Азии обозначилась тенденция к купированию военных конфликтов и разрешению их преимущественно мирным путем, к чему иные страны пришли гораздо позже. Условием такой тенденции, без сомнения, была зависимость участников друг от друга на обширном общем рынке и сложности ведения войны в регионе островов и побережий.
В Халифате процветала торговля на дальние расстояния, но социально-экономической интеграции сообществ не произошло. С монополизацией рынков и укрупнением частных активов состояние урбанизированных зон, особенно в Ираке, начало ухудшаться, а провинции охватила волна сепаратизма. На Ближнем Востоке и в Византии экономика стала аграрной и появились обширные земельные поместья аристократии. Империя распалась на ряд враждующих государств и подверглась непрерывным атакам кочевников Центральной Азии и Южной Сибири.
Включение кочевых племен в рыночный обмен с империями взращивал варварскую аристократию и политические притязания на экономические активы. С этого времени для Ближнего Востока и Средней Азии главной внешнеполитической проблемой оказались внешние вторжения, которые сопровождались неизменным разрушением инфраструктуры, политической анархией, процветанием торговли роскошью и угнетением остальных социально-экономических возможностей сообществ. В Китае династия Сун еще активнее откупалась среди кочевников посредством дани, силясь отвратить их от военных действий, но следствием было лишь появление такого феномена, который превзошел все остальные военные экспансии.
Начавшись как обычное кочевое государство, монгольская империя подчинила себе как минимум половину цивилизованной и варварской Евразии и поддерживала свое существование регулированием торговли роскошью и развитой фискальной системой, заимствованной у китайцев. Наибольшую выгоду от очередного объединения Евразии получили немногие представители крупной буржуазии и аристократии, как монгольской, так и зависимых сообществ. Но и здесь скорость обменов и объемы накоплений в первой трети XIV в. достигли пределов: падение экономики подточило власть монголов в Китае и ослабило их государства в Центральной Азии.
Одним из следствий раздробления Халифата было ускорение развития средневековой Европы. Принято считать, что та система сообществ, которая сложилась после захвата германцами Западной Римской империи, является наиболее «чистым» выражением феодализма и даже знаменует собой переход к какой-то новой эпохе. Есть повод усомниться в этой точке зрения. В самой системе рассредоточенного управления территориями с помощью профессиональных военных из числа аристократов, выполняющих функции администрирования, суда и распределения доходов, ничего нового нет. Рост экономических взаимосвязей с течением времени, усложнение социальной структуры, военные экспансии, создание процветающих урбанизированных регионов, объединение их в пределах все больших юрисдикций, появление бюрократии – все эти процессы уже происходили на планете по многу раз, и здесь европейцы не ввели ничего нового.
Феодализм не являлся какой-то новой ступенью в развитии, скорее это были обыкновенные аграрные сообщества, замкнутые, бедные и неграмотные, чье вхождение в систему экономических взаимосвязей Евразии вызвало сначала расцвет и затем резкий кризис. Внимание исследователей эта эпоха привлекает в связи со своей длительностью, с V по XIV вв., но именно такая длительность и более чем скромные результаты социально-экономических и политических достижений средневековых европейских сообществ должны дать повод усомниться в их исключительности или рассмотреть эту исключительность под другим углом.
Нам известно, что за тысячу лет со времени падения Римской империи Европа прошла только один масштабный институциональный кризис в XIV в. (Каролингская империя и Киевская Русь лишь отчасти идут в счет, поскольку были слишком примитивны). За тот же срок Китай успел трижды оказаться в таком положении: кризис династии Тан в IX в., Сун в XI в. (не считая гибели Южной Сун вследствие монгольского вторжения) и исчезновение монгольской династии Юань в XIV в. Центральная Азия и Ближний Восток дважды пережили подобный кризис: в IX в. в Халифате и в XIV в. в монгольский период (не считая случая Ифрикии в XI в.). В Европе налицо более низкая динамика процессов коммуникации, что объясняется малочисленным населением, редкими внутренними и внешними контактами, примитивностью экономики и соответствующими объемами капиталов.
Во внешней и внутренней политике европейские государства оставались катастрофически бедными и слабыми вплоть до XVII в. включительно, а центральная власть постоянно оспаривалась верхушкой аристократии. Потеря мусульманами контроля на Средиземном море в XI в. вследствие внутренних конфликтов (Северная Африка в это время пережила социально-экономический кризис и атаки кочевников из Сахары) позволила европейцам ускорить интеграцию в евразийскую систему сообществ. Их военная экспансия сопровождалась ростом торговли и производства в городах, сосредоточивавших все большие объемы капитала и вторгавшихся на рынки Ближнего Востока. Но даже в таком виде, а тем более после кризиса XIV в. европейские сообщества оставались гораздо менее развитыми, а их государства менее могущественными, нежели Ближний Восток, Индия, ЮВА или Китай.
В XIV в. большая часть евразийских сообществ переживала перманентный политико-экономический кризис, сопровождавшийся в середине века чумой и многочисленными войнами, в особенности в Европе и Центральной Азии. Наиболее самодостаточными и развитыми регионами оставались Индия и ЮВА, чьи экономики отделались минимальными потерями, но в Индии вследствие кастовой системы политические режимы мусульманских и индусских государств оставались нестабильными до конца XV в., пока Северная Индия не была завоевана династией Великих Моголов. С конца XIV в. начался новый подъем, благодаря которому состоялась централизация Китая при династии Мин; такие же процессы отмечаются на Ближнем Востоке: в Турции и позднее в Иране. К XVI в. сообщества от Средиземного моря до Японии опять создали богатейшие рынки, на которых в пределах обширных империй процветали и капиталистические города, и традиционные сообщества.
Восточные страны обладали самой крупной торговлей и самым разнообразным производством, так что поток драгоценных металлов устойчиво шел с Запада на Восток: Индия, ЮВА и Китай в силу наиболее многочисленного и плотного населения были конечными пунктами назначения золота и серебра, а Турция и Иран помимо внутренних рынков были перевалочными пунктами для торговли с Африкой и Европой. Индия, ЮВА и Китай находились в центре мировой экономики; величина их рынков, составлявшая более половины мирового ВВП, и степень урбанизации сделали остальные регионы в той или иной мере их экономической периферией. Китай, обладающий не только одной из самых развитых экономик, но и самой дееспособной бюрократией, уже в первой четверти XV в. предпринял экспедиции для нахождения и описания новых земель.
Аппарат государственного управления новых империй, как правило, был открыт для представителей всех социальных групп, стремившихся сделать карьеру чиновника. Ввиду своего превосходства Индия и ЮВА были открытыми экономиками и допускали на свои рынки всех, кто был готов платить, продавать и покупать. Государственная политика в отношении сообществ в рамках традиционной структуры придерживалась поощрения среднего класса (мелкого и среднего уровня торговли и производства) и ограничения влияния крупных собственников. Дальше всех в этом пошел Китай, который при династии Мин в середине XV в. во избежание усиления крупного бизнеса сделал всю внешнюю торговлю государственной и запретил приватизацию земли.
Европа того времени оставалась ярко выраженной периферией, но с XV в. также переживала подъем городской экономики, главным образом в Италии, Германии и Бенилюксе. Среди европейских сообществ выделяются небольшие капиталистические государства Италии, по отношению к которым остальные страны в той или иной степени выступали должниками либо просителями. Эти процессы так и остались бы региональными, но настойчивые попытки португальцев и испанцев (финансируемые итальянцами) сначала привели к проникновению в Африку, Индию и ЮВА, а позже к открытию и оккупации Америки. Подъем урбанизации, рынков и накопления капиталов в ходе исторического процесса часто шел вслед за созданием заморских колоний, в том случае, если эти завоевания финансировались городской буржуазией. Так было с колониями Финикии и Греции в Средиземноморье; немецкими колониями в Прибалтике; индийскими и китайскими колониями в Индокитае и Индонезии. Америка не являлась исключением, а по своим размерам, добыче драгоценных металлов и прибыльности производства превзошла все предыдущие колониальные экспансии, хотя эффект открытия Колумба сказался не сразу и в разных сообществах по-разному.
Испания и Португалия пережили кратковременный политический взлет, но были не в силах использовать свои завоевания в полной мере, прежде всего из-за недостаточности капитала, отсутствия широких деловых сетей и самостоятельных производств. Большая часть прибыли досталась итальянским, немецким и нидерландским торговцам, промышленникам и банкирам. В среднесрочный период почти весь добытый драгоценный металл ушел в Индию и Китай, и чем больше европейцы интегрировались в азиатские рынки, тем быстрее шел процесс перекачки металлов на Восток. В долгосрочный период американские колонии прежде всего усилили капиталистические сообщества, способствовали их политическому размежеванию с метрополиями и созданию собственных государств. Способность городских сообществ Северной Европы совместить интересы капитала, власти и всех социальных групп привели к созданию обширных торговых и производственных сетей, экономическому росту в ходе урбанизации и обусловили то, что, прежде чем металлы покидали Европу, они превращались в капитал.
Особенность системы международной политико-экономической коммуникации сообществ до XIX в. заключалась в том, что она была децентрализованной. Отношения «центр – периферия» обусловливались объективными и неуправляемыми факторами типа численности и плотности населения, климата, особенностей пространственного размещения сообществ. Этим естественным путем наиболее развитыми сообществами становились не только самые урбанизированные и капитализированные, но и самые многочисленные, которые не нуждались в целенаправленной трансформации, хотя такие примеры и были. Слабые экономики, их города и сообщества всегда зависели от более сильных и богатых экономик, и как в Парфии I в., так и в Европе XIII в. или Индии XVI в. наблюдались отношения «центр – периферия».
Но возможности совмещения капитала и власти и поддержание этой связки государственной политикой оставались ограниченными. Большинство населения, будучи сельским, вовлекалось в эти процессы лишь отчасти, поэтому основными инструментами государственного воздействия на сферу капитализма были репрессии и присвоение частного капитала. Ведение последовательной политики в пользу капиталистов было убийственным, пока сообщества оставались бедными и замкнутыми, а капитал как средство организации уступал власти. Монархи, безусловно, постоянно вмешивались в дела торговцев и банкиров, но направлять потоки капитала, манипулировать чужими экономиками и трансформировать собственные сообщества были неспособны. То же и малые капиталистические государства, будь то в Италии или Индии. Их капитал мог быть велик, но возможности его конвертации в политическую власть весьма ограниченны: порой они могли быть с царствующими коллегами на равных, но не возвыситься над ними.
Поэтому подъем мирового капитализма произошел в Европе, когда последняя включилась в мировой рынок в XV—XVI вв. Географически многие государства этого региона имели возможность коммуникации за счет протяженного побережья, но, к сожалению для них, Европа находилась на задворках развитого мира. Следствием такого положения было то, что территориальные аграрные государства были бедными и слабыми, а капиталистические городские государства, контролируя контакты с остальным миром, были достаточно сильны, чтобы им противостоять. Более того, европейские государства были слабы перед аристократией своих сообществ и вплоть до XVI—XVII вв. не способны централизовать управление подчиненными территориями. После централизации и создания системы бюрократии большие государства все равно оставались зависимыми от иностранных капиталов и их владельцев, поскольку размеры внутренних рынков каждого из них были малы, а плотность и величина населения невелики. Торговые и финансовые олигархии итальянских, немецких городов-государств и Нидерландов, выступив соперниками и партнерами аристократии, воспользовались слабостью институтов традиционной организации и смогли навязать свою власть, интересы и политику поначалу своим, а позже и остальным европейским государствам, чьи попытки совладать с капиталом привели к невиданному расширению бюрократического контроля над жизнью человека.
Посредством этой зависимости и участия в расширяющемся мировом рынке Европа смогла преодолеть разрушительный характер трансформаций, с конца XVI в. обратив их в более управляемый процесс изменений системы социальной коммуникации. Благодаря политической раздробленности общеевропейского пространства и подчинению государственной власти политике капитала европейские сообщества смогли воспользоваться потенциальными возможностями мировой системы коммуникации, максимально расширив свое влияние.
Политическая и экономическая слабость территориальных государств способствовала сохранению и усилению влияния частного европейского капитала. Менялись его владельцы, но сам капитал, переходя от итальянцев к немцам, голландцам и британцам, сохранялся и приумножался; вместе с ним росли и возможности по организации сообществ. К тому времени, когда эти сообщества напрямую включились в евразийскую политико-экономическую систему, европейские капиталисты, их деловые организации и политическое влияние уже были достаточно велики, а традиционные европейские государства все еще слабы. Двойное управление институциональными отношениями в качестве государственной юрисдикции и публично заверенной, единичной частной собственности сделали систему коммуникации капиталистических сообществ Западной Европы более динамичной: способной к изменениям сквозь сопротивление входящих в нее сообществ и предшествующих институциональных порядков. Так что дальнейший виток коммуникации образовался под возрастающим институциональным влиянием капитала. В итоге международная система управления капиталом была учреждена европейцами в мировом масштабе, замкнув политико-экономические отношения региональных сообществ в централизованную систему институций.
С того времени, как это произошло, централизованная система институционального управления политическими и экономическими отношениями сообществ периодически трансформировалась и меняла своих «операторов». Но проблема управляемой трансформации осталась по сей день и, похоже, регулярно будет становиться актуальной. Поддержание контроля и управляемости значительных масс капитала со стороны некоторых деловых и политических организаций в каждом новом цикле самоорганизации европейских сообществ снижало степень разрушительности неуправляемой динамики и увеличивало способности к социальной трансформации.
Благодаря такому региональному фактору маленькие прибрежные и островные сообщества смогли сначала выдвинуться в торговле, создать урбанистическую культуру и развитое производство; включившись в мировой рынок, накопить большие объемы капиталов и использовать их в деле целенаправленного экономического и политического подчинения своих соседей. Успехи милитаризации, сопровождавшие эту борьбу, помогли в дальнейшем завоевать восточные сообщества. Последние, в Индии и Юго-Восточной Азии, придерживались политики открытого рынка, где все решали качество и цена, а их государства не вмешивались в дела банкиров и торговцев до тех пор, пока не становилось поздно.
С конца XVI в. во всех евразийских регионах опять возникли кризисные явления, политическая и экономическая жизнь сообществ стала нестабильной. В Китае бюрократия оказалась поражена всепроникающей коррупцией, выросли личные состояния мандаринов и крупных буржуа, остальное население обнищало, а государство потеряло дееспособность. В Турции провинциальная и столичная элита увеличили свои земельные владения, крупная буржуазия вытеснила с рынков средних и мелких предпринимателей, а экономика стала аграрной. В Европе население Испании и Италии также нищало соразмерно с ростом богатства верхушки буржуазии и аристократии, а империя Габсбургов переживала ряд дефолтов. Кризисные колебания сказались на Индии: в империи Моголов военные и аристократия расширяли свои владения, росла степень эксплуатации сельских общин; города западного побережья сталкивались с нехваткой спроса на продукцию, что вызывало вспышки голода.
Последствия этих процессов зависели от региональных особенностей сообществ, их способностей воспользоваться возможностями мировой системы коммуникации и совместить их с вопросами государственного управления. Диссенсус политико-экономических отношений итальянских и немецких государств, их элит не дал объединить эти страны, расширив пространство взаимодействия, и даже сам такой вопрос в повестке дня не стоял. Экономическая и политическая власть в Европе сместилась из Средиземноморья в Нидерланды, где буржуазия и государство были не в состоянии подавить друг друга и потому пошли на союз. Турция надолго стагнировала. В Китае в середине XVII в. исчезла династия Мин, сама страна была захвачена маньчжурами – кочевниками с севера, немедленно возродившими классические административные порядки: государство поощряет деятельность средней и низшей страт сообщества, пресекает концентрацию крупных частных активов. В империи Моголов выход из кризиса был двойственным: попытка религиозной унификации сообществ (насаждение ислама) и новые завоевания. Итогом этих усилий стала перманентная гражданская война в Центральной Индии и смещение предпринимательской активности с западного побережья на восточное.
Европейцы, дотоле бывшие лишь одними из многих на рынке Индийского океана, смогли постепенно воспользоваться ситуацией. Торговые европейские компании с самого начала своего присутствия использовали военное насилие как средство устранения конкурентов, но пока империя Моголов находилась в зените, воевать предпочитали в Индонезии. Чем сильнее в Индии разгорались гражданские войны, тем большим было присутствие европейцев. Пока индийские государства были сильны, они не видели причин устранять «людей в шляпах», а когда наступил период кризисной перестройки, было уже поздно. Опираясь на местных союзников из числа индусской аристократии и буржуазии, британцы вытеснили остальных европейцев и к концу XVIII в. полностью подчинили индийскую исполнительную власть и торговлю. Они максимизировали свои доходы за счет непомерного налогообложения и присвоения наиболее прибыльных отраслей. Поскольку британское машинное производство все равно проигрывало индийскому и в цене, и в качестве, последнее было принудительно подавлено, страна низведена до поставщика дешевого сырья с монопольной привязкой к британской продукции, а сообщество стремительно регрессировало. Так было продемонстрировано, что не обязательно разрушать покоренные страны военным способом, это можно сделать экономически и получать стабильный доход.
Итак, с момента появления первых иерархических сообществ и до нашего времени система мировой коммуникации прошла множество рассеянных и связанных друг с другом циклов роста и кризисов институциональной организации. Колебания интенсивности развития сообществ носили эндогенный и экзогенный характер одновременно, поскольку для некоторых из них, например в Египте, Индии и Китае, локальные связи долгое время значили больше, чем региональные или континентальные. Все же благодаря инверсивности отношений пространственная рассеянность не стала помехой и система коммуникации связала сообщества сквозь череду приливов и отливов взаимодействия, так что локализованные пространства колебаний постепенно глобализировались и объединялись общим социальным временем, несмотря на различия в институциональной компоновке.
Выделенные неравномерные циклы дифференциации/концентрации отношений выражают динамику политико-экономического взаимодействия сообществ. Несмотря на различия мест и времени событий, вовлеченных сообществ, природа циклов совершенно одинакова, разница лишь в охвате и длительности выделяемых процессов. Эти циклы образовывались благодаря развитию рыночной экономики, расширению контактов и разделению труда, накоплению капитала урбанистическими сообществами и последующему их политическому объединению в рамках империй. Каждый такой подъем заканчивался с достижением пределов институциональной структуры сообществ и оборачивался кризисом политико-экономических отношений, разрушением государств и деградацией городской экономики.
Между некоторыми циклами, когда институциональные кризисы способствовали обширным миграциям, отмечаются периоды регресса, например с XIII по VIII в. до н. э. и с III по VIII в. н. э. После вовлечения варварской периферии восстановление, подъем и расширение сообществ выказывали тенденцию к ускорению. Например, с VIII в. до н. э. до III в. н. э. и с VIII в. н. э. по XVI в. н. э. появление развитых урбанизированных сообществ, их объединение в рамках сухопутных империй происходило по нарастающей. На одних и тех же территориях временной промежуток между крушением одних сообществ и появлением следующих уменьшался, а расширение государств происходило все быстрее и быстрее. Весьма характерно то, что период безусловного процветания и/или объединения сообществ в границах обширных империй, а позднее в рамках влияния капиталистических гегемонов занимал промежуток в среднем около ста лет. Движение к пиковому состоянию, особенно если исходно сообщества были неразвитыми, могло занимать длительное время, но дойдя до максимума своего развития и роста, система взаимодействия на нем никогда долго не задерживалась. Чем большим был охват системы коммуникаций и чем больше появлялось урбанистических сообществ, тем шире и плотнее становился международный рынок, и восстановление после институциональных кризисов происходило достаточно быстро. Как было показано на примере Европы, длительность и результаты этих циклов служат вполне ясным указанием на уровень развития региональных политико-экономических систем.
Уже первые развитые урбанистические сообщества попытались подчинить максимум территорий и таким образом замкнуть на себя социальное пространство и время. При этом было испробовано все разнообразие типовых практик, которые общество использует сегодня. Однако эти попытки были неудачны, так как любое образование оказывалось временным. Относительная ригидность социальных институтов и трудности с их целенаправленным изменением не позволяли варьировать композиции отношений власти, капитала и труда на территориях взаимозависимых юрисдикций. Случай Европы интересен как раз тем, что, начавшись с весьма невыгодных позиций, ее подъем в течение двух циклов,
V—XIV вв. и XV—XVI вв., помог, во-первых, с оккупацией и ограблением Америки максимально расширить и уплотнить мировой рынок и, во-вторых, ввиду слабости государственной централизованной власти в Европе капиталистические организации смогли установить контроль над государствами.
Объединение экстерриториальных возможностей капитала и территориальной государственной власти позволило покорить те сообщества, которые, существуя в общем взаимосвязанном международном рынке, следовали традиционной институциональной политике, разделяя власть и капитал. Возрастание связности и плотности международного рынка, включение варварской периферии постепенно купировали трудности кризисов. Схожая динамика наблюдается в Индии в XVIII в. с падением империи Великих Моголов, когда появились государства, опиравшиеся как на военную силу, так и на торговые сети, снабжавшие их капиталом. Но, в отличие от Европы, эта динамика была нарушена иноземным торговым и военным присутствием.
Благодаря растущему мировому рынку капиталистические сообщества смогли навязать соответствующую систему отношений к XVII—XVIII в. на региональном уровне в Европе, а в XIX в. во всем мире. Этот контроль, в частности, выразился в том, что если у ранних сообществ пределы роста оборачивались расширением земельных анклавов, то теперь эти же пределы роста вели к доминированию финансового сектора, при помощи государств аккумулировавшего капиталы среди крупнейших финансовых организаций. Во время институциональных кризисов часть этих капиталов уничтожалась, менялись как система отношений сообществ, так и роль конкретных юрисдикций и деловых организаций. Дальнейшее развитие мировой, теперь уже капиталистической, системы также шло циклически. Но увеличивавшаяся степень контроля мировых экономических и политических отношений позволяла относительно быстро купировать последствия институциональных кризисов, хотя предотвратить их без перестройки системы коммуникации сообществ, власти и капитала оказалось невозможно.
