Страницаиз1
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
ОТЕ́Ц ФЕО́НА
Кни́га тре́тья
«Свято́й сатана́».
Проло́г.
Весно́й 1621 го́да от Рождества́ Христо́ва несконча́емые вью́ги замета́ли доро́ги Евро́пы. Города́ Шве́ции и Герма́нии утопа́ли в сугро́бах по са́мые кры́ши. Да́же во Фра́нции свире́пствовала сне́жная пурга́. Неесте́ственные моро́зы скова́ли Пари́ж. До конца́ апре́ля го́род пребыва́л зало́жником в ледяно́м плену́ разбушева́вшейся стихи́и. Не лу́чше дела́ обстоя́ли и на ю́ге. В Италья́нской Па́дуе вы́пал снег «неслы́ханной глубины́», а у ту́рок в Осма́нской импе́рии замёрз Босфо́р, да так кре́пко, что лю́ди безбоя́зненно ходи́ли по льду с одного́ его́ бе́рега на друго́й. Армя́нские хрони́сты сообща́ли то́же са́мое об о́зере Сева́н.
За океа́ном пе́рвые англи́йские переселе́нцы Плимутской коло́нии, то́лько в ноябре́ 1620 го́да сошедшие с торго́вого су́дна «Мейфлауэр» на америка́нскую зе́млю, кра́йне тяжело́ перенесли́ си́льные моро́зы и го́лод, свали́вшиеся на их го́ловы. Лишь немно́гие дожи́ли до тёплых весе́нних дней и, е́сли бы не бескоры́стная по́мощь ме́стных инде́йцев, вы́живших не́ было бы во́все.
Впро́чем, суро́вая пого́да ника́к не меша́ла европе́йцам занима́ться свои́м люби́мым, века́ми испы́танным заня́тием – войно́й, взаи́мным уничтоже́нием с грабежа́ми и наси́лием. В Че́хии по́сле разгро́мной побе́ды в би́тве при Бе́лой горе́, като́лики по всей стране́ со вку́сом и удово́льствием ре́зали кальвини́стов и лютера́н. Ро́вно так же, как за не́сколько лет до э́того кальвини́сты и лютера́не с боевы́м задо́ром ре́зали сами́х като́ликов.
В Трансильва́нии князь Габор Бетлен, лишённый австри́йскими Га́бсбургами венге́рской коро́ны, копи́л си́лы и в откры́тую заявля́л свои́ права́ не то́лько на венге́рскую, но уже́ и на по́льскую коро́ну. Кто зна́ет, чем бы оберну́лись его́ притяза́ния, и как зако́нчилось многоле́тнее крова́вое противостоя́ние с австри́йцами, е́сли бы в моме́нт подгото́вки но́вого «кресто́вого похо́да» на Га́бсбургов он вдруг не заболе́л, по́сле чего́ о́чень бы́стро отда́л Бо́гу ду́шу, не оста́вив по́сле себя́ прямы́х насле́дников!
В Катало́нии крепостны́е крестья́не Ла Висбалы с ору́жием в рука́х переби́ли всех свои́х сеньо́ров и соедини́вшись с городски́м пле́бсом, преврати́ли восста́ние в большу́ю войну́ за отделе́ние Катало́нии от Испа́нии. Она́ растяну́лась на десятиле́тия, получи́в назва́ние «войны́ жнецо́в». Вице-коро́ль Катало́нии Са́нта Колома тре́бовал от Мадри́да: «Пошли́те мне короле́вскую а́рмию, доста́точно си́льную для того́, что́бы сокруши́ть э́тот наро́д». А́рмия не помогла́. Крестья́не и присоедини́вшиеся к ним горожа́не Барсело́ны напа́ли на дворе́ц вице-короля́ и дома́ испа́нских вельмо́ж и всех уби́ли, в том числе́ самого́ Са́нта Колому. Лишь 32 го́да спустя́ Барсело́на сдала́сь Фили́ппу IV, кото́рому пришло́сь подтверди́ть все во́льности и привиле́гии катало́нцев.
В 1620 году́ датча́не захвати́ли у ра́джи Танджура го́род Транкебар, а пото́м бо́лее двухсо́т лет не зна́ли, что им с таки́м приобрете́нием де́лать, пока́ наконе́ц не спихну́ли э́тот балла́ст за 20 ты́сяч фу́нтов жа́дным до чужи́х террито́рий англича́нам.
В том же году́ ту́рки захвати́ли кре́пость Хоти́н и на́чали похо́д на Речь Посполитую. Очередна́я война́ заста́вила поля́ков на вре́мя забы́ть свои́ притяза́ния на Моско́вский стол и сосредото́читься на но́вом проти́внике. Открове́нного вранья́ и глу́пого бахва́льства спеси́вые ля́хи оста́вили по́сле той войны́ мно́го бо́льше, чем э́то досту́пно здра́вому смы́слу, но то, что война́, в кото́рой поги́бли почти́ все ло́шади, показа́ла ма́лую приго́дность ко́нницы в позицио́нных боя́х, а хвалёные крыла́тые гуса́ры не оказа́ли до́лжного влия́ния на ход боевы́х де́йствий – э́то и́стина, оспа́риваемая то́лько глупца́ми. Наступа́ли но́вые времена́. Реша́ющую роль в войне́ тепе́рь игра́ли пехо́та и артилле́рия, и то и друго́е у поля́ков оказа́лось крити́чески плохи́м, что в дальне́йшем сослужи́ло им дурну́ю слу́жбу.
В Ло́ндоне англи́йский парла́мент на́чал борьбу́ с короле́вским дворо́м. За прода́жность и мздои́мство был осуждён и отпра́влен в ссы́лку лорд-ка́нцлер Френсис Бэ́кон, получи́вший тем са́мым возмо́жность вдали́ от госуда́рственных дел сосредото́читься исключи́тельно на филосо́фских сочине́ниях, что в коне́чном счёте послужи́ло челове́честву то́лько на по́льзу.
В то́же вре́мя, жи́вший в Ло́ндоне голла́ндец Корне́лиус Дреббель, за год до того́ созда́вший микроско́п с двумя́ вы́пуклыми ли́нзами, в 1620 году́ постро́ил подво́дную ло́дку. Его́ творе́ние спосо́бно бы́ло остава́ться под водо́й в тече́ние не́скольких часо́в, брать на борт до 16 пассажи́ров и погружа́ться на глубину́ 15 фу́тов. Ло́дка соверши́ла мно́жество пла́ваний по Те́мзе, но так и не смогла́ вы́звать энтузиа́зма у чино́в Адмиралте́йства. В после́дствии Дреббель изобрёл инкуба́тор для цыпля́т, рту́тный термоста́т, сконструи́ровал систе́му кондициони́рования во́здуха, одна́ко разбогате́ть так и не смог, до конца́ жи́зни живя́ за счёт со́бственного небольшо́го тракти́ра.
В 1621 году́ флама́ндский живопи́сец Ру́бенс зако́нчил карти́ну «Охо́та на львов», испа́нский драмату́рг, поэ́т и проза́ик Фе́ликс Лопе де Ве́га опубликова́л нове́ллу «Приключе́ния Диа́ны» и поэ́му «Андроме́да», а в далёкой Аргенти́не в го́роде Кордо́ва был осно́ван университе́т Сан-Ка́рлос.
А в Росси́и от Пско́вского озё́ра до Енисе́я, от Студёного океа́на до Каспи́йского мо́ря лю́ди ничего́ необы́чного в наступи́вших холода́х на заме́тили, справедли́во полага́я – чуть тепле́е зима́ и́ли чуть суро́вее, кака́я ра́зница? Ни оди́н ру́сский летопи́сец не удосто́ил напуга́вшую Евро́пу сту́жу ни мале́йшим упомина́нием. Писа́ли тогда́ мно́го, писа́ли по де́лу. О прибы́тии в Росси́ю зарубе́жных мастеро́в-«рудозна́тцев». О созда́нии Ани́симом Миха́йловым «Уста́ва ра́тных, пу́шечных и други́х дел, каса́ющихся до во́инской нау́ки» и нача́ле изда́ния Посо́льским прика́зом пе́рвой рукопи́сной газе́ты «Кура́нты», кото́рая содержа́ла переводны́е иностра́нные но́вости. Об оконча́нии рабо́ты госуда́ревым жа́лованным иконопи́сцем Проко́пием Чириным ро́списи но́вых ца́рских хоро́м: Столо́вой избы́ и Посте́льной ко́мнаты. Сообща́ли о прие́зде в Москву́ к госуда́рю Михаи́лу Фёдоровичу ца́рских посо́льств Имере́тии и Гу́рии, иска́вших в Росси́йской держа́ве защи́тника от Осма́нской импе́рии. Отме́тили и неожи́данное прибы́тие ко двору́ посла́нника ге́тмана Петра́ Сагайда́чного, предлага́вшего послужи́ть свои́м каза́цким во́йском царю́ та́кже, как служи́ли ему́ каза́чки|казачки́ донски́е. Упыря́ э́того на Москве́ хорошо́ по́мнили, поэ́тому отве́тили укло́нчиво и, одари́в посла́нника ще́дрыми пода́рками, отпра́вили обра́тно. Госуда́рство Росси́йское кре́пло и богате́ло на глаза́х изумлённых инозе́мцев, ещё неда́вно в мы́слях и наяву́ дели́вших её террито́рию ме́жду собо́й. Тепе́рь не то́лько торгова́ть, но и служи́ть ей ста́ло привлека́тельно и вы́годно для мно́гих европе́йских иска́телей приключе́ний. Шёл 7129 год от сотворе́ния ми́ра и́ли 1621 от рождества́ Христо́ва. Начина́лся он интере́сно. То ли ещё впереди́?
Глава́ пе́рвая.
В конце́ апре́ля весна́ наконе́ц добрала́сь и до Москвы́, а в высо́кой ка́менной подкле́ти Апте́карского прика́за, находи́вшегося в Кремле́, напро́тив Чу́дова монастыря́, несмотря́ на установи́вшиеся тёплые дни бы́ло су́мрачно и сы́ро. Хо́лод гуля́л по пусты́нным поко́ям, те́сным клету́шкам и у́зким перехо́дам, заста́вленным громо́здкими шкафа́ми, стеллажа́ми с откры́тыми по́лками и за́пертыми на вися́чие замки́ сундука́ми, о содержи́мом кото́рых зна́ли лишь не́сколько посвящённых. Все помеще́ния мра́чного полуподва́ла в да́нный моме́нт пустова́ли. Лишь в небольшо́й камо́рке у ле́стницы чёрного хо́да сквозь непло́тно прикры́тую дубо́вую дверь пробива́лась у́зкая поло́ска све́та и доноси́лись приглушённые голоса́.
В квадра́тной ко́мнате с ни́зким сво́дчатым потолко́м по угла́м бы́ли расста́влены тяжёлые, гру́бо ко́ванные шанда́лы с горя́щими свеча́ми. Све́чи неща́дно копти́ли и потре́скивали, выстре́ливая вокру́г себя́ охло́пками ме́лких искр. Ка́ждый раз, как э́то происходи́ло, челове́к, сидя́щий посереди́не ко́мнаты на колчено́гом сту́ле, ро́бко вздра́гивал и сжима́лся в комо́к, стремя́сь спря́тать лохма́тую го́лову в пле́чи. В э́том расте́рянном, объятом тре́петом и до сме́рти напу́ганном существе́ тепе́рь с трудо́м мо́жно бы́ло узна́ть на́глого и самоуве́ренного холо́па боя́рина Бори́са Салтыко́ва Сёмку Грязно́ва по кли́чке За́ячья губа́. Он похуде́л, осу́нулся и сло́вно-бы вы́сох, как вя́ленный лещ на со́лнце. Оде́жда преврати́лась в ру́бище и ду́рно па́хла. Неопря́тная борода́ свиса́ла клочьями, ко́жа пожелте́ла и смо́рщилась. На то́щей, гря́зной ше́е под су́дорожно дви́гающимся кадыко́м багрове́л большо́й рва́ный рубе́ц – след от зубо́в боя́рина Салтыко́ва, едва́ не отпра́вившего его́ на тот свет.
Сёмка пугли́во жа́лся на сту́ле, «по-ба́бьи» подгиба́я под себя́ но́ги. Всем свои́м ви́дом он хоте́л каза́ться ма́леньким, незаме́тным, вызыва́ющим к себе́ жа́лость и сочу́вствие. Впро́чем, э́та бесхи́тростная уло́вка не могла́ ни смути́ть, ни разжа́лобить его́ собесе́дника, никогда́ не отлича́вшегося тро́гательной чувстви́тельностью и́ли каки́м-то осо́бенным человеколю́бием.
За у́зким столо́м, бо́льше похо́жем на высо́кую ла́вку, уста́вленную скля́нками с порошка́ми и разноцве́тными жи́дкостями, сиде́л, ку́таясь в заса́ленный ове́чий кожу́х, наки́нутый пове́рх дорого́го ба́рхатного о́хабня, нача́льник Апте́карского прика́за, кра́вчий с путём Михаи́л Миха́йлович Салтыко́в, мла́дший брат пребыва́вшего ны́не «в заточе́нии необратном» в одно́й из да́льних дереве́нь боя́рина Бори́са Салтыко́ва.
Был Михаи́л почти́ то́чной ко́пией Бори́са, с той ра́зницей, что всего́ в нём каза́лось ме́ньше, чем в ста́ршем бра́те. Ста́ти, ро́ста, стра́сти. Ка́жется, во всём он уступа́л опа́льному боя́рину, но лю́ди, зна́вшие обо́их бра́тьев, е́жели кто взду́мал бы при них утвержда́ть подо́бное, скоре́е всего́ то́лько многозначи́тельно ухмыльну́лись, и́бо зна́ли, что по ча́сти хи́трости и кова́рства не́ было при дворе́ челове́ка искушённее Михаи́ла Салтыко́ва. Спеси́вый и надме́нный Бори́с в э́тих тёмных сторона́х челове́ческой души́ прои́грывал мла́дшему бра́ту безогово́рочно.
Михаи́л ве́ртел в рука́х скля́нку из си́него стекла́, со сме́шанным чу́вством любопы́тства и презре́ния погля́дывая на дрожа́щего Сёмку.
– Слю́ни подбери! – произнёс он холо́дным и тяжёлым как свине́ц го́лосом. – Верещи́шь, сло́вно клику́ша на база́ре? Смотре́ть проти́вно!
– Ми́лостивец! Благоде́тель ро́дненький! – завы́л Сёмка, пу́ще пре́жнего всхли́пывая и вытира́я опу́хшее лицо́ гря́зным рукаво́м испо́дней руба́хи, – Христо́м Бо́гом молю́! Ве́ли свои́м лю́дям не пыта́ть меня́ бо́лее! Я всё, что знал, рассказа́л. За что и́роды окая́нные те́ло моё терза́ют? Нет бо́льше мо́чи терпе́ть тако́е живодёрство! Не винова́т я ни в чём!
Михаи́л скриви́л рот в изуве́рской ужи́мке, обознача́вшей у него́ улы́бку, и злове́щим полушёпотом спроси́л:
– Зна́чит, говори́шь, не винова́т и всё без ута́йки рассказа́л?
– Как на ду́ху, соко́лик! Вот тебе́ крест! – встрепену́лся Сёмка и нело́вко перекрести́лся разби́тыми па́льцами.
– Ве́рю. Ве́рю тебе́, Сёма! – поспе́шно махну́л руко́й Салтыко́в.
Го́лос его́ звуча́л по-оте́чески успока́ивающие.
– Бо́льше тебя́ здесь па́льцем не тро́нут. Сло́во даю́! А вот с вино́й огорчу́. Невиноватых у нас здесь не быва́ет. Ты по́мни э́то, Семён!
Михаи́л оберну́лся и приказа́л стоя́щему за его́ спино́й молчали́вому как тень ле́карю, оде́тому на иностра́нный мане́р:
– Дай ему́ пить.
Ле́карь, не произнося́ ни сло́ва, учти́во поклони́лся, показа́в безобра́зный горб на ле́вой лопа́тке, тща́тельно и безуспе́шно скрыва́емый под широ́кими скла́дками старомо́дного пансерона , наби́того для пы́шности пучка́ми хло́пка и па́кли. Он взял со стола́ небольшу́ю ли́повую ендову́, напо́лненную водо́й, и протяну́л её Гря́зному. Сёмка дрожа́щими рука́ми схвати́л сосу́д и жа́дно припа́л опу́хшими губа́ми к его́ наполови́ну обло́манному деревя́нному но́сику. Кады́к су́дорожно дви́гался в такт «хрустя́щим» глотка́м, вода́ текла́ по ше́е за во́рот соро́чки, оставля́я на ней мо́крые следы́. Пил он до́лго и жа́дно, замочи́в не то́лько руба́ху, но и штаны́.
Зако́нчив наконе́ц, Сёмка, блаже́нно улыба́ясь, отки́нулся наза́д и неожи́данно пойма́л на себе́ внима́тельный взгляд Салтыко́ва.
– Ну как? – спроси́л забо́тливый вельмо́жа. – Хороша́ у нас води́чка?
– Ох! – оска́лил Гря́зной свою́ за́ячью губу́ в жуткова́той улы́бке. – Сла́дкая как мёд! Спаси́ Христо́с, боя́рин!
– Не по чи́ну велича́ешь, кадильщик, – улыбну́лся Михаи́л одни́ми гу́бами|губа́ми.
Взгляд его́ стал колю́чим и пронзи́тельным. Спроси́л:
– Ещё пить бу́дешь?
– Благода́рствуйте, Михаи́л Миха́йлович, не откажу́сь, пожа́луй, ещё от одно́й! – отве́тил Сёмка, распрямля́я пле́чи и протя́гивая пусту́ю ендову́ инозе́мному ле́карю. – На́лей, басурма́нин!
В э́тот моме́нт глаза́ его́ неожи́данно помутне́ли, из рта пузыря́сь потекла́ оби́льная жёлтая пе́на. Сёмка схвати́лся за го́рло, в кровь раздира́я его́ ногтя́ми. Из гло́тки вме́сте с утро́бным клокота́нием нару́жу вы́рвались зву́ки, бо́льше похо́жие на рёв тума́нного го́рна. Наконе́ц те́ло его́ обмя́кло, он отки́нулся наза́д и безво́льно, как мешо́к брю́квы, свали́лся спино́й на ка́менный пол подкле́ти. Но́ги Гря́зного ещё па́ру раз взбрыкну́ли рети́во, и всё зако́нчилось.
Салтыко́в мра́чно посмотре́л на скрю́ченный труп Сёмки и перевёл взгляд на невозмути́мого ле́каря.
– Ты чего́, тюле́нь чухо́нский? – зарыча́л он, свире́по враща́я глаза́ми. – Чего́ наде́лал? Обеща́л ведь ме́дленно и незаме́тно!
Ле́карь в отве́т то́лько безразли́чно развёл рука́ми и произнёс с ужа́сным акце́нтом, с трудо́м подбира́я ну́жные слова́:
– То был о́пыт… попы́тка…в сле́дующий раз бу́дет лу́чше!
Горбу́н многозначи́тельно подня́л вверх указа́тельный па́лец и ве́ско доба́вил по латы́ни:
– Experientia est optima magistra!
Обескура́женный и раздражённый Салтыко́в в отве́т то́лько зло́бно плю́нул себе́ под но́ги, процеди́в сквозь зу́бы:
– Смотри́, эскула́п, дождёшься! Когда́-нибудь я тебя́ самого́ заста́влю э́то по́йло вы́пить. Для о́пыта!
Михаи́л одни́м движе́нием плеча́ ски́нул на пол нену́жный уже́ кожу́х и напра́вился к вы́ходу.
– Прибери́ здесь за собо́й и гото́вься к да́льней доро́ге. Пришло́ вре́мя ко́е-кому́ познако́миться с твои́ми сна́добьями, чухо́нец!
Вельмо́жа вы́шел за дверь, оста́вив ле́каря стоя́ть над те́лом мёртвого Сёмки в глубо́ком разду́мье об услы́шанном.
Глава́ втора́я.
Салтыко́в бы́стрым ша́гом подня́лся по у́зкой ле́стнице в ве́рхние кле́ти прика́зной избы́. Из закры́того потайно́й две́рью от посторо́ннего взгля́да присенья он прошёл в пере́днюю, соединённую а́рочным прохо́дом с большо́й го́рницей, служи́вшей одновреме́нно кабине́том и приёмной. В ко́мнате за широ́ким столо́м, покры́тым изря́дно полиня́вшим от вре́мени кра́сным сукно́м, заля́панным черни́лами, сиде́л ма́ленький черня́вый челове́к с о́строй «козли́ной» боро́дкой, оде́тый в просту́ю одноря́дку песо́чного цве́та. Зва́ли челове́ка Вьялица Потёмкин. Был он изве́стным и уважа́емым в Москве́ иконопи́сцем. От него́, как от любо́го богома́за всегда́ соблазни́тельно па́хло левка́сом и ма́сляным ла́ком. Впро́чем, основны́м про́мыслом Потёмкина явля́лась отню́дь не и́конопись. Служи́л он подья́чим двух прика́зов Апте́карского и Ико́нного. На слу́жбе был неприме́тен и реши́тельно незамени́м. О таки́х лю́дях говори́ли, что на них Земля́ де́ржится.
Уви́дев воше́дшего в ко́мнату нача́льника, Вьялица отложи́л в сто́рону докуме́нт, над кото́рым труди́лся с са́мого у́тра, и засу́нув гуси́ное перо́ себе́ за у́хо, по-делово́му, без ли́шней казённости в го́лосе произнёс:
– Ну, Михайло Миха́йлович, зажда́лся тебя́, пра́во сло́во!
– Дела́ бы́ли! – не́хотя бу́ркнул под нос Салтыко́в, но всё же поинтересова́лся у подья́чего: А в чём де́ло? Почему́ спе́шка?
– Отпи́ску пишу́ для Госуда́ря, – пока́зывая руко́й на отло́женный в сто́рону лист бума́ги, произнёс Потёмкин, – Чита́ть бу́дешь?
Михаи́л утомлённо посмотре́л на подья́чего и доса́дливо помо́рщился.
– Э́то ва́жно?
– Да как сказа́ть? – пожа́л плеча́ми степе́нный и рассуди́тельный Потёмкин. – Не осо́бенно.
– Тогда́ расска́зывай и покоро́че! – кивну́л голово́й Салтыко́в и, присе́в на ла́вку у входно́й две́ри, пригото́вился слу́шать.
Вьялица дипломати́чно улыбну́лся, покряхте́л, прочища́я го́рло, и произнёс ти́хим разме́ренным го́лосом, сло́вно тре́бник чита́л:
– Пишу́, зна́чит: «Вели́кому Госуда́рю Царю́ и Вели́кому Кня́зю Михаи́лу Фёдоровичу, всея́ Руси́ Самоде́ржцу Влади́мирской, Моско́вской, Новгоро́дской…»
– Нет-нет! – всполоши́лся Салтыко́в, ёрзая на ла́вке. – Э́то пропусти́. Дава́й сра́зу по существу́!
Сби́тый с то́лку Потёмкин не́которое вре́мя молча́л, разы́скивая уте́рянную мысль, по́сле чего́ продо́лжил всё тем же ти́хим го́лосом:
– С Подви́нья ве́сти об морово́м пове́трии прища горющего . Воево́да Арха́нгельский, князь Приимков-Росто́вский сообщи́л, что исто́чник зараже́ния – э́то па́вшие за зи́му ло́шади, с кото́рых ямщики́ и крестья́не сдира́ли ко́жу. Причи́н же к изли́шнему беспоко́йству за преде́лами Двинско́й земли́ он не ви́дит. Ме́ры при́няты са́мые жёсткие. Устро́ены засе́чные ли́нии вокру́г очаго́в зара́зы. За́секи поста́влены не то́лько по всем шля́хам, но и по ма́лым стёжкам, а на воде́ – у перее́здов, на во́локах и у паро́мов. Охра́на из городовы́х стрельцо́в, по 25 челове́к на версту́, а где стрельцо́в не хвати́ло, набра́л из ме́стных помо́ров. Обеща́ет, что мышь не проско́чит!
Салтыко́в гро́мко, «со вку́сом» зевну́л и торопли́во перекрести́л рот. Опаса́ясь, что нача́льник не захо́чет слу́шать остально́е, Потёмкин поспеши́л продо́лжить:
– Из Пелы́ма верну́лись врач Иоб Полиданус, апте́карь Годсений и толма́ч Елисе́й Па́влов, по́сланные госуда́рем произвести́ о́быск причи́н сме́рти воево́ды, кня́зя Ники́ты Андре́евича Волко́нского. По и́х завере́нию, смерть воево́ды произошла́ по есте́ственным причи́нам и́з-за застаре́лой сухо́й усови , о чём и́ми соста́влена подро́бная «враче́бная ска́зка». Та́кже к бума́гам прило́жено письмо́ при́нца Мо́рица Ора́нского с хода́тайством пе́ред госуда́рем на́шим об увольне́нии до́ктора Полидануса от слу́жбы…
– То дела́ посо́льские, – нетерпели́во отмахну́лся Салтыко́в, переби́в подья́чего, – пусть Ва́нька Грамотин в Посо́льском прика́зе с э́тим разбира́ется. Тут на́ше де́ло – сторона́! Есть что ещё?
Потёмкин и́скоса бро́сил на нача́льника осужда́ющий взгляд.
– Есть ещё о́пись ле́карей и подле́карей, напра́вленных по стреле́цким и солда́тским полка́м, для вое́нной слу́жбы с утвержде́нием их в зва́нии «ру́сских ле́карей». А кро́ме того́ сообще́ние об отбы́тии за рубежи́ держа́вы на́шей для обуче́ния медици́нским нау́кам двух сыно́в стреле́цких Ивашки Петро́ва и Степки Хромца́, да о́трока Валенти́на – сы́на ста́ршего госуда́рева до́ктора Валенти́на Бильса. Ивашка со Степкой напра́влены в Боло́нский университе́т, а Валенти́н в Ле́йденский с годовы́м содержа́нием в 100 рубле́й.
– Ско́лько? – вы́пучил глаза́ Салтыко́в, поражённый э́той неожи́данной но́востью, – 100 рубле́й? Да стреле́цкий голова́ за все заслу́ги не бо́льше 60 получа́ет, а э́та шпро́та голла́ндская, кото́рая по малоле́тству, ещё в штаны́ ссытся, – 100!
– Во́ля госуда́ря! – пожа́л плеча́ми Потёмкин, не моргну́в гла́зом. – То́лько ду́маю я, что постре́л э́тот че́рез па́ру лет ещё приба́вку попро́сит!
– Да! – заду́мался Салтыко́в, сови́ными глаза́ми уста́вившись на подья́чего, – и что же, на́шим охламо́нам то́же по сто рубле́й положи́ли и́ли как?
– Шу́тишь, Михайло Миха́йлович? – ухмыльну́лся Потёмкин. – У Бо́га для бари́на теля́тина жа́рена, а для мужика́ – хле́ба краю́ха, да в у́хо. 25 на двои́х отписа́ли, и те с огля́дкой, не сли́шком ли жи́рно получи́лось?
Салтыко́в рассмея́лся, кача́я голово́й.
– Не на́шему, зна́чит, но́су ряби́ну клева́ть? Ла́дно, де́ло привы́чное. Отправля́й отпи́ску, Потёмкин.
Салтыко́в подня́лся с ла́вки, собира́ясь уйти́, но уви́дев сомне́ние в глаза́х подья́чего, задержа́лся:
– Ну что ещё?
Потёмкин помя́лся, подбира́я ну́жные слова́. Ви́дя его́ сомне́ния, Салтыко́в сёл обра́тно, нетерпели́во посту́кивая тро́стью по мыску́ сапога́.
– Да я как раз об университе́тах э́тих, – произнёс степе́нный подья́чий, по привы́чке неспе́шно растя́гивая слова́. – Мно́го ли по́льзы принесла́ нам отпра́вка ю́ношей в Евро́пу для обуче́ния нау́кам медици́нским? И до́рого, и хло́потно, а пополне́ния со́бственных враче́й в держа́ве на́шей как не́ было, так и нет.
– Что предлага́ешь? – вопроси́тельно кивну́л голово́й удивлённый Салтыко́в.
– А предлага́ю я при Апте́карском прика́зе организова́ть ле́карскую шко́лу и брать в уче́нье стреле́цких дете́й, и ины́х вся́ких чино́в, не из служи́лых люде́й, ко́и к во́инской слу́жбе неприспосо́бленные. Обуча́ть в шко́ле четы́ре го́да ле́карскому, апте́карскому, костоправному и алхими́ческому де́лу. Учи́ть же обяза́ть враче́й-иностра́нцев и на́ших о́пытных ле́карей. С четвёртого го́да ученико́в распределя́ть ме́жду ле́карями для изуче́ния хирурги́и и с о́ными наста́вниками посыла́ть их в войска́, кото́рые в ту по́ру вое́нные де́йствия ве́сти бу́дут. Де́лать э́то необходи́мо для приобрете́ния ученика́ми о́пыта и уве́ренности в мастерстве́ своём. Тем са́мым, счита́ю, по́льзы держа́ве на́шей куда́ бо́льше бу́дет, не́жели сейча́с есть!
Потёмкин замолча́л, вопроси́тельно посмотре́в на своего́ нача́льника. Тот заду́мчиво почеса́л нос.
– Ма́етно ка́к-то. Хлопо́т мно́го. Но вообще́ я не про́тив. Мысль толко́вая. Попро́буй, мо́жет и полу́чится. Пиши́ челоби́тную царю́. Счита́й, моё согла́сие на то у тебя́ есть.
Ободрённый слова́ми Салтыко́ва Потёмкин реши́л вы́ложить пе́ред нача́льником ещё одну́ из свои́х толко́вых мы́слей.
– Я ещё о чём ду́маю, Михайло Миха́йлович, на́до бы нам люди́шками но́выми в прика́зе прирасти́!
– Заче́м? – Салтыко́в посмотре́л на своего́ подья́чего с открове́нным недоуме́нием.
– Мало́ нас. А дел мно́го. На всё рук не хвата́ет. Сам посуди́? Чи́слится за прика́зом два до́ктора, пять ле́карей, оди́н апте́карь, оди́н цели́тель по глазны́м боле́зням, да па́ра толмаче́й вот и весь раскла́д!
– И ты счита́ешь, э́того ма́ло? – развёл рука́ми Салтыко́в, – по мне и два врача́ – обу́за. Что за слу́жба? Приду́т в прика́з ко второ́й стра́же , спро́сят о здоро́вье госуда́ря и свобо́дны до сле́дующего у́тра. Дармое́ды. Добросо́вестно они́ то́лько жа́лование получа́ют. Балсырь 50 рубле́й в год име́ет, до́ктор Валенти́н – 200, и э́то – не счита́я кормовы́х. Деся́ток таки́х Балсырей, и казна́ опусте́ет!
– Всё так, – охо́тно согласи́лся Потёмкин, ожида́вший от своего́ нача́льника подо́бную о́тповедь, – то́лько вот слы́шал я, посыла́ет госуда́рь боя́рина Шереме́тьева произвести́ о́быск здоро́вья бы́вшей неве́сты свое́й, Мари́и Хлоповой и посыла́ет с ним до́ктора Бильса и хиру́рга Иога́нна Бальцера. Други́х враче́й в прика́зе нет, а е́жели пона́добятся? Где их брать? Опя́ть у немчуры́ проси́ть?
Потёмкин замолча́л, почеса́л заты́лок и доба́вил заду́мчиво:
– А скажи́, Михайло Миха́йлович, почему́ царь посла́л к Хлоповой боя́рина Шереме́тьева? Ка́жется, бы́ло бы разу́мно поручи́ть э́то де́ло тебе́?
Михаи́л неожи́данно помрачне́л и насу́пился, ви́димо Потёмкин, сам того́ не жела́я, наступи́л нача́льнику на больно́е ме́сто.
– Госуда́рь не обя́зан извеща́ть о причи́нах, – бу́ркнул он серди́то и, подня́вшись с ла́вки, напра́вился к вы́ходу, – пиши́, Потёмкин, челоби́тную, я пошёл обе́дать. К пе́рвой ночно́й стра́же верну́сь.
Потёмкин встрепену́лся и хло́пнул себя́ ладо́нью по лбу.
– Михайло Миха́йлович, чуть не забы́л, черни́ца из Вознесе́нского монастыря́ приходи́ла с посла́нием. Ма́тушка твоя́, ста́рица Евникея, к себе́ обе́дать звала́.
Салтыко́в помо́рщился, сло́вно кисли́цу надкуси́л.
– В о́бщем так, Потёмкин, ты меня́ здесь не ви́дел, ничьи́х слов не передава́л. По́нял?
– По́нял, – отве́тил рассуди́тельный подья́чий, ви́димо ниско́лько не удиви́вшийся тако́му отве́ту.
– И вот ещё, – уже́ в дверя́х доба́вил Салтыко́в, – я у тебя́ чухо́нца горба́того, ле́каря Преториуса забира́ю.
– Надо́лго?
– Не зна́ю. Как полу́чится. Офо́рми ему́ подоро́жную, враче́бные аттеста́ции и пусть ждёт меня́.
Салтыко́в вы́шел на у́лицу. Поры́в холо́дного ве́тра задра́л полы́ его́ ба́рхатного о́хабня и едва́ не сбро́сил в большо́й сугро́б у крыльца́ щегольску́ю му́рмолку из роско́шного алтаба́са с соболи́ным отворо́том. Михаи́л попра́вил ша́пку, плотне́е запахну́л на себе́ края́ о́хабня и осмотре́лся. Шёл коне́ц апре́ля, а весна́ пока́ едва́ обозна́чила своё прису́тствие в го́роде се́рой глазу́рью проседа́вших сугро́бов и та́лыми ручья́ми, струя́щимися вдоль деревя́нных мосто́вых|мостовы́х. Со́лнце припека́ло по-весе́ннему, а до косте́й пробира́вший ве́тер был вполне́ себе́ зи́мним. Ка́жется, уже́ сама́ приро́да уста́ла от затяну́вшегося нена́стья.
– А ведь где́-то сейча́с тепло́, – сокрушённо произнёс Салтыко́в – люди́шки в одни́х дудяшниках без порто́к бе́гают!
Он ре́зво спусти́лся с высо́кого крыльца́ апте́карского прика́за, пересе́к|пересёк Ивано́вскую пло́щадь и, пройдя по переу́лку ме́жду Патриа́ршим дворо́м и Чу́довом монастырём, напра́вился к Соба́киной ба́шне, во́зле кото́рой име́л свои́ ка́менные пала́ты.
– Ми́шка, стерве́ц, ты куда́ же э́то напра́вился? – неожи́данно прозвуча́л за его́ спино́й вла́стный го́лос, заста́вивший его́ замере́ть на ме́сте.
Глава́ тре́тья.
Михаи́л, изобрази́в на лице́ неча́янную ра́дость, ме́дленно поверну́лся на знако́мый ему́ с рожде́ния го́лос. Из останови́вшегося ря́дом возка́ с отки́нутым на кры́шу во́йлочным по́логом выгля́дывала ма́ленькая суха́я же́нщина, оде́тая в мона́шеские оде́жды.
– Ма́менька, вот так ока́зия! А я как раз о Вас вспомина́л! На́до, ду́маю, веле́ть дво́рне возо́к заложи́ть да съе́здить ма́тушку прове́дать! Не успе́л поду́мать, и тут тако́е сча́стье!
– Сча́стье не коро́ва: за ти́тьки не вы́доишь – су́зив глаза́, ядови́то прошипе́ла ста́рица Евникея, -Врёшь ты, Ми́шка, как ды́шишь!
Она́ отки́нулась вглубь возка́ и помани́ла за собо́й сы́на.
– Ла́дно, не суть! Сади́сь, ча́до, разгово́р у меня́ к тебе́ есть.
Михаи́л неуве́ренно потопта́лся у возка́.
– Да я, как бы, домо́й шёл… – произнёс он с сомне́нием в го́лосе
– А я подвезу́! – хо́лодно отве́тила ста́рица, метну́в на сы́на жёсткий взгляд.
Недово́льно кряхтя́, Салтыко́в забра́лся в у́зкие возки́ и плю́хнулся ря́дом с ма́терью на ла́вку, оби́тую мя́гкой англи́йской бумазе́ей. Молчали́вый возни́ца стегну́л коне́й вожжа́ми, и пово́зка ме́дленно заскользи́ла в сто́рону Соба́киной ба́шни.
– С утра́ была́ у Вели́кой госуда́рыни и́нокини Ма́рфы Ива́новны. До́лго говори́ли! – произнесла́ ста́рица и внима́тельно посмотре́ла на Михаи́ла, ви́димо ожида́я вопро́сов, но Салтыко́в в отве́т то́лько кивну́л голово́й, не пророни́в ни сло́ва. Равноду́шие сы́на раздоса́довало мона́хиню.
– Тётка твоя́ си́льно опеча́лена, – произнесла́ она́ оби́женно, – но тебе́ ка́жется всё равно́, что беспоко́ит мать госуда́ря?
– Ну что Вы, ма́менька, как мо́жно тако́е говори́ть? Скажи́те скоре́е, что же трево́жит тётушку-госуда́рыню?
Евникея скоси́ла на сы́на недове́рчивый взгляд и язви́тельно вы́говорила:
– А ты, Ми́ша, бу́дто не дога́дываешься?
– И́стинный крест, не пойму́ о чём Вы, ма́ма? – пы́лко перекрести́лся Салтыко́в.
Ста́рица не пове́рила ни еди́ному сло́ву, но реши́ла не обостря́ть и без того́ сло́жные отноше́ния с мла́дшим сы́ном. Двусмы́сленно хмы́кнув, она́ помани́ла его́ па́льцем и с жа́ром зашепта́ла на у́хо, сло́вно в возке́, кро́ме них, находи́лся кто-то тре́тий, спосо́бный подслу́шать э́тот разгово́р.
– Госуда́рь наш своеволить стал, сове́ты ма́тушки не слу́шает. Хо́чет свои́м умо́м жить!
– Так на то он и самоде́ржец, что́бы свои́м умо́м разуме́ть, – ухмыльну́лся Салтыко́в
– Мать дурно́го не посове́тует! – серди́то возрази́ла мона́хиня. – Царь мо́лод и горя́ч. Страстя́м свои́м не хозя́ин. Хо́чет из ссы́лки Ма́шку Хлопову со всем её горла́стым семе́йством возврати́ть, да чин ца́рской неве́сты верну́ть. Каза́лось, уже́ изба́вились мы от напа́сти и вот опя́ть!
– Да по́лно, ма́тушка, – помо́рщился Салтыко́в, – в тот раз судьба́ нам благоволи́ла. Обло́палась де́вка сла́достей до оби́дной нело́вкости, а пока́ живото́м ма́ялась госуда́рь прозна́л, что деви́ца к ца́рской ра́дости непро́чна.
Евникея возмущённо взмахну́ла рука́ми.
– Не сам же прозна́л? Ты же ему́ и помо́г! А что сейча́с меша́ет?
– Ну хотя́ бы то, что к Ма́шке он не меня́, а Фе́дьку Шереме́тьева с Богдашкой Гле́бовым посыла́ет.
– Но врачи́-то с ни́ми твои́ е́дут? Прикажи́! Ты же нача́льник.
Салтыко́в уны́ло посмотре́л на мать.
– Моя́ власть в э́том весьма́ ограни́чена, – произнёс он с лёгкой те́нью раздраже́ния в го́лосе. – Они́ госуда́ревы лю́ди. Что посчита́ют ну́жным, то и напи́шут во враче́бной ска́зке.
– Вот развели́ басурма́н вокру́г царя́, плю́нуть не́куда, – проворча́ла Евникея и тут же бо́льно схвати́ла сы́на за запя́стье свои́ми сухи́ми скрю́ченными от застаре́лого камчу́га па́льцами.
– Ты, Ми́шка, ду́май, что де́лать. Тётка твоя́, Вели́кая госуда́рыня, на тебя́ рассчи́тывает.
Салтыко́в покрасне́л от нату́ги и нахму́рив бро́ви и шу́мно вы́дохнул.
– Ну почему́ всегда́ я? Что други́х, никого́ нет? И что Вам, ма́тушка, дала́сь э́та по́шлая де́вка? Хлопова – э́то тётушки забо́та, а нам на́до Борьку из ссы́лки выруча́ть…
Не дослу́шав до конца́, ста́рица Евникея мо́лча отве́сила сы́ну уве́систый подзаты́льник, от кото́рого во́лосы на его́ голове́ вста́ли ды́бом.
– За что, ма́тушка? – опе́шил Салтыко́в, расте́рянно гля́дя на рассе́рженную мать.
– Потому́, что дура́к ты, Ми́шка! Как был дурако́м так дурако́м и помрёшь. Е́сли Ма́шка ста́нет цари́цей, Хлоповы с Желябужскими нас Салтыко́вых со све́та сживу́т. Пое́дешь в да́льние дере́вни коро́вам хвосты́ крути́ть. А помо́жешь тётке от посты́лой изба́виться, уж она́-то в благода́рность найдёт спо́соб Борьку ко двору́ верну́ть и тебя́ дурака́ возвы́сить. По́нял? Ну ла́дно, иди́ тепе́рь и ду́май!
Тут то́лько Салтыко́в заме́тил, что возо́к стои́т у воро́т его́ до́ма. Он мо́лча вы́шел нару́жу, плотне́е запахну́в на себе́ ба́рхатный о́хабень и, поверну́вшись к возку́, учти́во склони́л непокры́тую го́лову.
Евникея опра́вила на голове́ глубо́кий ку́коль с кресто́м и слова́ми моли́твы и ехи́дно заме́тила:
– То́лько не ду́май, Мишаня, что на тебе́ свет кли́ном сошёлся. Есть у Вели́кой госуда́рыни и други́е возмо́жности, так что постара́йся быть пе́рвым.
– Э́то что за возмо́жности? – насторожи́лся Салтыко́в и посмотре́л на мать сквозь прищу́р холо́дных глаз.
– Не твоё де́ло, – отве́тила ста́рица, – ты о своём ду́май!
По́лог|Поло́г задёрнулся и возо́к, со́рванный с ме́ста четвёркой вороны́х коне́й, стреми́тельно исче́з за поворо́том.
Михаи́л проводи́л его́ хму́рым взгля́дом, оберну́лся и пошёл, но не в дом, как мо́жно бы́ло предполага́ть, а к друго́му возку́, одино́ко стоя́вшему чуть поо́даль от прое́зжей доро́ги. Внутри́ возка́ сиде́л заку́танный в шу́бу ле́карь Преториус, прижима́вший к груди́ небольшо́й деревя́нный сундучо́к «скры́ню» , за вне́шний вид про́званный в наро́де «те́ремом».
Салтыко́в мо́лча усе́лся напро́тив ле́каря и до́лго, не морга́я, взира́л на него́ пусты́м взгля́дом водяни́стых глаз. Молча́ние я́вно затяну́лось. Преториус не́рвничал, насторо́женно вгля́дываясь в лицо́ нача́льника Апте́карского прика́за. Он ко́жей чу́вствовал, что и́менно сейча́с должно́ произойти́ что́-то ва́жное, то, что изме́нит его́ судьбу́. Он гада́л, но не мог предположи́ть, о чём в коне́чном счёте пойдёт речь. Очеви́дно бы́ло то́лько одно́, де́ло э́то бы́ло гря́зным и опа́сным, и́бо то́лько для таки́х дел Салтыко́в и держа́л чухо́нца по́дле себя́.
– Пое́дешь в Ни́жний, к бы́вшей ца́рской неве́сте Мари́и Хлоповой, – проговори́л наконе́ц вельмо́жа, отки́нувшись спино́й к сте́нке возка́, – ска́жешь от госуда́ря по́слан, ну́жные бума́ги Потёмкин тебе́ сде́лает.
– И? – спроси́л Преториус, не дожда́вшись конца́ фра́зы.
– Никаки́х И! – ре́зко одёрнул его́ Салтыко́в. – Лечи́ть её бу́дешь со всем тща́нием и забо́той.
Худо́е лицо́ чухо́нца вы́тянулось в грима́су недоуме́ния. Салтыко́в пони́зил го́лос.
– То́лько вот, – прохрипе́л он, едва́ шевеля́ губа́ми, – до прибы́тия дознава́телей боя́рина Шереме́тьева дожи́ть она́ не должна́. По́нял?
– По́нял! – удовлетворённо улыбну́лся Преториус, осозна́в наконе́ц суть своего́ зада́ния.
Салтыко́в не́сколько раз моргну́л и, гля́дя на ле́каря как на пусту́ю сте́ну, продо́лжил:
– Мать тре́бует тётке помо́чь, а тут в по́ру свою́ го́лову и́з-под пла́хи убере́чь. Пять лет наза́д враче́бную ска́зку Балсыря с Бильсом пи́санную для госуда́ря я подде́лал и отпра́вилась пору́шенная неве́ста прямо́й доро́гой в Тобо́льск, комаро́в корми́ть. А сейча́с царь мне не доверя́ет. Дознава́телями к Ма́шке Шереме́тьева с Гле́бовым шлет, а враче́й с ни́ми пре́жних посыла́ет, Бильса да Балсыря! Понима́ешь, что бу́дет, е́сли пра́вда откро́ется?
– Понима́ю! – охо́тно кивну́л голово́й Преториус.
– Ничего́ ты не понима́ешь, чухо́нец, – мра́чно произнёс Салтыко́в, тяжёлым взгля́дом уста́вившись в перено́сицу собесе́дника.
– Ты ду́маешь, заче́м я тебе́ всё э́то говорю́? А говорю́ я э́то зате́м, что́бы ты по́нял – жизнь твоя́ целико́м от меня́ зави́сит. Порошо́к, что не дал ца́рской неве́сте две неде́ли от утро́бы крова́вой изба́виться, кем пригото́влен был?
Ле́карь нево́льно вздро́гнул и опусти́л глаза́ в пол.
– Тепе́рь по́нял? – хо́лодно улыбну́лся Салтыко́в, – меня́ – коль пра́вды не скрыть, лиша́т чи́на и сошлю́т туда́, куда́ Мака́р теля́т не гоня́л, а с тебя́ на ды́бе с живо́го ко́жу спу́стят и жи́лы вы́тянут. Так что не взду́май меня́ преда́ть.
Михаи́л хло́пнул приуны́вшего ле́каря ладо́нью по плечу́ и вы́шел из возка́.
– Езжа́й! – сказа́л он бо́дро и махну́л руко́й возни́чему.
– Де́ньги и бума́ги полу́чишь в Прика́зе.
Застуча́ли копы́та коне́й. Заскрипе́ли полозья и возо́к неспе́шно тро́нулся. Михаи́л не стал провожа́ть его́. Начина́лся апре́льский снегопа́д. Лёгкие почти́ невесо́мые хло́пья снега́, кружа́сь, па́дали на зе́млю, засыпа́я грязь и сля́коть деревя́нных мостовы́х. Сне́га оказа́лось так мно́го, что за коро́ткое вре́мя лёг он на зе́млю сло́ем в два вершка́. Салтыко́в поёжился и, откры́в тяжёлую, ко́ванную желе́зом кали́тку, скры́лся во дворе́ своего́ до́ма.
Глава́ четвёртая.
Три ме́сяца спустя́. Ду́шным ию́льским ве́чером, как раз накану́не Собо́ра свято́го арха́нгела Гаврии́ла по лесно́й стёжке, лежа́щей в стороне́ от Великоу́стюгского шля́ха, неспе́шно дви́гались скрипу́чие дро́ги, запряжённые мохна́тым, обле́пленным колю́чками монасты́рским ме́рином. Дви́гались дро́ги от села́ Морозовицы в сто́рону Кичменгского городка́. Управля́л пово́зкой оте́ц Фео́на. Его́ изве́чный спу́тник и учени́к, по́слушник Маври́кий сиде́л за спино́й мона́ха и, спусти́в но́ги с возка́, беспе́чно болта́л и́ми в во́здухе, сло́вно дереве́нский мальчи́шка, едущий с отцо́м на городско́й ры́нок.
Развлека́я себя́ подо́бным заня́тием, Маври́кий не уследи́л, как с ноги́ его́ слете́ла лы́ковая кали́га и, соверши́в беззву́чный полёт по дово́льно высо́кой дуге́, скры́лась где́-то в куста́х боя́рышника.
– Ой-ой! – запричита́л по́слушник, расте́рянно озира́ясь на учи́теля. – Оте́ц Фео́на, лапото́к-то мой улете́л. Потеря́лась обу́вка!
– Ну, Маври́кий! – сокрушённо покача́л голово́й Фео́на, натяну́в во́жжи.
Ме́рин, изумлённый неожи́данной заде́ржкой, не́хотя встал у поло́манной берёзы и скоси́л на свои́х седоко́в большо́й жёлтый глаз, по́лный насторо́женности и недове́рия.
– Ищи́!
Подобрав полы́ ве́тхой одноря́дки, по́слушник ре́зво соскочи́л с возка́ и, пры́гая на одно́й ноге́, скры́лся в куста́х. Фео́на проводи́л его́ озада́ченным взгля́дом, осмотре́лся вокру́г и приню́хался. Доброду́шная улы́бка мгнове́нно слете́ла с его́ губ.
Маври́кий, тяжело́ сопя́ и отплёвываясь от ле́зущей в рот паути́ны, копоши́лся ме́жду кусто́в, в наде́жде отыска́ть пропа́жу. Но всё бы́ло тще́тно, вре́мя шло, а пропа́жа так и не находи́лась. Разочаро́ванный и уста́вший, он сел на зе́млю и, подня́в глаза́, оторопе́л от изумле́ния. Ста́рая кали́га, ти́хо пока́чиваясь, висе́ла на суку́ пря́мо пе́ред его́ но́сом. Сотвори́в кре́стное знаменье, он поспе́шно водрузи́л ла́поть на холщо́вую обмо́тку, перепа́чканную землёй и вы́скочил из кусто́в с ра́достным во́плем:
– Нашёл! Я – нашёл!
Отве́том ему́ был коро́ткий поры́в ве́тра, едва́ не сби́вший с головы́ вя́занную камила́вку, да испу́ганное куда́хтанье со́йки, стреми́тельно сорва́вшейся с ближа́йшей сосны́. Учи́теля нигде́ не́ было ви́дно. Поля́на была́ пуста́. То́лько монасты́рский ме́рин, привя́занный вожжа́ми к стволу́ берёзы, невозмути́мо обгла́дывал листву́ с ближа́йших кусто́в жи́молости.
– Оте́ц Фео́на! – расте́рянно озира́ясь пор сторона́м, позва́л Маври́кий.
На ро́бкий призы́в Маври́кия отве́та не после́довало. Э́то обстоя́тельство, неизве́стно почему́, си́льно встрево́жило по́слушника. Ка́жется, тот-же лес, что и ра́ньше, окружа́л его́ и тепе́рь, но ощуща́л себя́ в нём Маври́кий дово́льно неуве́ренно.
– Отче! – дрожа́щим го́лосом повтори́л он. – Ты где́?
– Я здесь, – послы́шался за спино́й негро́мкий, споко́йный го́лос учи́теля.
Маври́кий оберну́лся и, уви́дев неспе́шно иду́щего в его́ сто́рону отца́ Фео́ну, облегчённо вы́дохнул.
– От чего́ оробе́л, сын мой? – спроси́л мона́х, подходя́. – Ви́жу, кали́гу нашёл? Молоде́ц!
Фео́на, как всегда́, вы́глядел бесстра́стным и невозмути́мым, но жёсткие скла́дки на лбу и пло́тно сжа́тые гу́бы выдава́ли в нём вы́сшую фо́рму сосредото́ченности и внима́ния. За те па́ру лет, что Маври́кий провёл ря́дом с учи́телем, он непло́хо научи́лся разбира́ться в осо́бенностях его́ вну́треннего состоя́ния и его́ вне́шних проявле́ний. В да́нный моме́нт по́слушник ви́дел: учи́теля что́-то о́чень си́льно насторожи́ло и обеспоко́ило. Насто́лько си́льно, что трево́га нево́льно передала́сь и Маври́кию.
– Что́-то случи́лось, отче? – спроси́л он, понижа́я го́лос до шёпота.
В отве́т Фео́на улыбну́лся одни́ми губа́ми и кивну́в голово́й су́хо произнёс:
– Да, ко́е-что случи́лось.
Он помани́л по́слушника за собо́й и, отойдя шаго́в на два́дцать в сто́рону от того́ ме́ста, где́ они останови́ли теле́гу, зада́л вопро́с:
– Ничего́ не чу́вствуешь?
От усе́рдия Маври́кий вы́пучил глаза́ и со сви́стом втяну́л в себя́ во́здух.
– Нет, отче, ничего́! – произнёс он разочаро́ванно по́сле небольшо́й па́узы, во вре́мя кото́рой пыта́лся разобра́ться в свои́х ощуще́ниях.
– А е́сли ещё раз? – спроси́л Фео́на, сде́ржанно наблюда́я за поту́гами ученика́.
Маври́кий винова́то пожа́л плеча́ми и как осторо́жный лугово́й суро́к стал приню́хиваться к ве́ткам и листьям окружа́ющих его́ расте́ний. На э́тот раз он улови́л то́нкий едва́ различи́мый за́пах стре́лянного по́роха с ки́слым при́вкусом осты́вшей кро́ви. Поиска́в глаза́ми, он уви́дел мушке́тную карте́чь расщепи́вшую ствол молодо́й оси́ны и застря́вшую внутри́, а та́кже ка́пли засты́вшей и уже́ почерне́вшей кро́ви на куста́х, ро́сших вокру́г пострада́вшего де́рева.
– Здесь кого́-то неда́вно ра́нили и́ли да́же уби́ли? – произнёс Маври́кий и с печа́лью на лице́ осени́л себя́ кре́стным зна́менем.
– Молоде́ц! – похвали́л мона́х по́слушника, не обраща́я внима́ния на его́ го́рестный тон. – Продолжа́й!
Маври́кий, вдохновлённый подде́ржкой наста́вника, встрепену́лся и осторо́жно, как учи́л Фео́на, дви́нулся вдоль кра́я поля́ны, рассма́тривая следы́ возмо́жного преступле́ния. А следо́в оста́влено бы́ло мно́го. Вся земля́ у простре́лянной оси́ны сажени на три в окру́ге была́ измя́та, исто́птана сапога́ми и копы́тами лошаде́й. В не́которых места́х земля́ оказа́лась столь оби́льно полита́ кро́вью, что мя́гко проса́живалась при ходьбе́, а трава́ неща́дно ли́пла к нога́м.
– Го́споди Исусе! – причита́л Маври́кий, крестя́сь. – Тут крови́щи, как на бо́йне! Что же э́то?
– Да, – согла́сно кивну́л голово́й Фео́на, – бой был не шу́точный!
Он присе́л на ко́рточки, подобрал что́-то блестя́щее с земли́ и убра́л к себе́ в поясну́ю суму́.
– Что там, оте́ц Фео́на? – полюбопы́тствовал по́слушник.
– Ничего́, – отмахну́лся мона́х, поднима́ясь на но́ги, – безде́лица.
Он ещё раз осмотре́л поля́ну и спроси́л у по́слушника:
– Ну, Маври́кий, что ты обо всём э́том ду́маешь?
– Пло́хо, ду́маю, отче! Полага́ю, случи́лось здесь злоде́йство беззако́нное!
– Продолжа́й?
– Е́хали лю́ди из Кичмень-городка́ в У́стюг, должно́ быть на я́рмарку, а в куста́х их разбо́йнички поджида́ли. Дое́хали рабы́ Бо́жьи до заса́ды, бах-бах, тут и коне́ц им пришёл!
Маври́кий возбуждённо разма́хивая рука́ми, ходи́л вокру́г ме́ста преступле́ния, пока́зывая учи́телю те места́ где, по его́ мне́нию, в моме́нт преступле́ния находи́лись же́ртвы и их уби́йцы.
– Интере́сно! – без те́ни улы́бки произнёс Фео́на, гля́дя на ученика́. – А скажи́ тогда́, друг мой, мно́го ли бы́ло напада́вших?
– Не зна́ю! – опе́шил Маври́кий, засты́в на ме́сте от неожи́данного для себя́ вопро́са.
– Вот как? Но ско́лько бы́ло тех, кто попа́л в заса́ду, ты наве́рно посчита́л?
– Нет! – ещё бо́льше изуми́лся по́слушник. – Как их сосчита́ть, отче? Ра́зве тако́е возмо́жно?
– А почему́ же невозмо́жно? – пожа́л плеча́ми мона́х, – Учи́сь наблюда́ть, сын мой.
Фео́на широ́ким же́стом провёл вообража́емую ли́нию вокру́г себя́.
– Пе́ред тобо́й откры́тая кни́га, бу́квы её ты уже́ изучи́л, а вот слов ещё не понима́ешь!
Мона́х подошёл к куста́м, где по предположе́нию по́слушника скрыва́лась заса́да, и произнёс то́ном учи́теля, чита́ющего приле́жному, но бестолко́вому ученику́ уро́к ло́гики.
– Напада́вших бы́ло пя́теро. Дво́е ко́нных. Остальны́е пе́шие. Вероя́тно, никого́ они́ наме́ренно не жда́ли. Наде́ялись на уда́чу. Вот она́ их и подвела́!
Фео́на огла́дил седу́ю, опря́тно «подру́бленную» бо́роду и отошёл от кусто́в к прое́зжей тропе́.
– Вса́дник, как ты ве́рно подме́тил, е́хал со стороны́ Кичменгского городка́…
– Вса́дник? – переби́л его́ по́слушник, недове́рчиво кача́я голово́й.
– Вса́дник!
– Что, оди́н? На ло́шади?
– Е́сли без ло́шади, он был бы пу́тником! – су́хо произнёс Фео́на.
Маври́кий смути́лся и поясни́л свой вопро́с.
– Оди́н, без спу́тников?
– Как ви́дишь, – пожа́л плеча́ми мона́х.
– Вот тут его́ сши́бли с ло́шади и, навали́вшись арте́льно, ста́ли гра́бить.
Он указа́л на приме́тный уча́сток лужа́йки, места́ми до са́мой земли́ изры́тый нога́ми и копы́тами.
Фео́на присе́л на ко́рточки и провёл ладо́нью по траве́. Ладо́нь ста́ла кра́сной от кро́ви.
– Не просто́й оказа́лся мужичо́к! – произнёс Фео́на с уваже́нием к незнако́мцу, вступи́вшему в поеди́нок с пятью́ вооружёнными граби́телями. – Сра́зу ви́дно, ма́стер рабо́тал!
Маври́кий нетерпели́во сопе́л над у́хом учи́теля.
– А что ви́дно, отче? Я то́же хочу́!
Фео́на улыбну́лся и обтёр ладо́нь о край свое́й мона́шеской ма́нтии.
– Здесь он уложи́л пе́рвого. Ви́димо, сра́зу на́смерть. Напада́вший бо́льше не подня́лся и истёк кро́вью.
– А тут его́ попыта́лись застрели́ть из мушке́та, но ка́жется то́лько прострели́ли кафта́н.
Фео́на вы́ковырял карте́чь из де́рева и показа́л Маври́кию ма́ленький кусо́чек зелёного сукна́, застря́вший в стволе́.
– Повезло́ ему́! Зато́ о стреля́вшем э́того не ска́жешь. Скоре́й всего́ са́блей ему́ переруби́ли вну́треннюю часть бедра́ …
Маври́кий едва́ не пла́кал от растрёпанности чувств. В его́ глаза́х засты́л немо́й вопро́с: «Как, отче? Отку́да?»
Фео́на не стал му́чить по́слушника дога́дками и поясни́л:
– В са́мом низу́ живота́, спе́реди, где начина́ется бедро́ нахо́дится кру́пный кровено́сный сосу́д, и́ли как называ́л его́ Эрасистрат из Кеоса , арте́рия. Е́сли её проби́ть, кровь бу́дет бить фонта́ном, и останови́ть э́тот пото́к уже́ не полу́чится. Не успе́ешь три́жды прочита́ть «Отче наш», как челове́к Бо́гу ду́шу отда́ст. А тепе́рь осмотри́сь вокру́г. Здесь кро́вью забры́згано всё на саже́нь в высоту́. Тепе́рь по́нял?
Маври́кий шмыгну́л но́сом и кивну́л голово́й. Спроси́л ро́бко:
– А что пото́м бы́ло, оте́ц Фео́на?
– Пото́м? Како́й-то ту́чный челове́к на кру́пной и си́льной ло́шади попыта́лся свали́ть проти́вника, но вме́сто э́того сам оказа́лся на земле́.
Мона́х показа́л руко́й на примя́тую траву́ и поло́манные кусты́ можжеве́льника.
– Тут произошла́ коро́ткая схва́тка. Толстя́к был ра́нен, а наш геро́й вскочи́л на ло́шадь и ускака́л! Пого́ни не́ было. Стрельну́ли па́ру раз в спи́ну, не попа́ли, на том и успоко́ились.
Маври́кий стоя́л гру́стный и заду́мчивый.
– Как про́сто, когда́ тебе́ объясня́т! Жела́л бы я то́же всё понима́ть!
– Кто зна́ет, друг мой, како́й за́мысел вына́шивает по отноше́нию к тебе́ Госпо́дь? Но, полага́ю, он намно́го превосхо́дит твои́ жела́ния!
Маври́кий с благода́рностью посмотре́л на учи́теля и хоте́л что́-то отве́тить, но неожи́данно измени́лся в лице́ от но́вой мы́сли, прише́дшей в го́лову.
– А уби́тые где? Неу́жто тела́ с собо́й забра́ли, отче?
– Хоро́ший вопро́с! – согласи́лся Фео́на, це́пким взгля́дом высма́тривая что́-то в траве́.
– Разбо́йникам тру́пы без на́добности. Ли́шняя обу́за.
От ме́ста побо́ища в сто́рону небольшо́го лесно́го овра́га тяну́лась едва́ различи́мая доро́жка из примя́той травы́, перепа́чканной кро́вью.
– Пошли́! – кивну́л мона́х по́слушнику и реши́тельно напра́вился в сто́рону овра́га.
Хму́рый Маври́кий, превозмога́я обы́чную ро́бость, возника́вшую у него́ при ви́де поко́йников, тем не ме́нее дви́нулся сле́дом при э́том, то́ли доса́дливо причита́я то́ли бормоча́ душеспаси́тельные моли́твы.
Глава́ пя́тая.
Лесно́й овра́жек, к кото́рому подошли́ и́ноки, представля́л собо́й я́му-промо́ину, возни́кшую от весе́нних проливны́х дожде́й, ме́жду оголённых корне́й столе́тних, кря́жистых со́сен. Разме́р овра́г име́л не большо́й, не бо́лее сажени во все сто́роны. Его́ прикрыва́ла гора́ неда́вно сру́бленного ла́пника, небре́жно набро́санного све́рху того́, что уже́ на́чало издава́ть сладкова́тый за́пах тру́пного разложе́ния, привлека́я к себе́ по́лчища огро́мных, как тру́тни, наво́зных мух.
– Гото́в? – спроси́л Фео́на, отбра́сывая в сто́рону сосно́вые ве́тки.
– Призна́ться, не о́чень…
Маври́кий помо́рщился от навя́зчивого за́паха, сло́вно прише́дшего из де́тских воспомина́ний.
– Тогда́ отойди́ в сто́рону, – приказа́л Фео́на, не прерыва́я рабо́ты.
Маври́кий тяжело́ вздохну́л, делови́то запра́вил полы́ одноря́дки за по́яс и при́нялся помога́ть наста́внику. Рабо́тали, мо́лча, не испы́тывая сомне́ния относи́тельно того́, что скрыва́ли в овра́ге сосно́вые ве́тки. На дне я́мы находи́лись тела́ трёх соверше́нно обнажённых мужчи́н. Дво́е лежа́ли в нело́вких по́зах, уткну́вшись ли́цами в зе́млю, то́чно их про́сто свали́ли в сюда́ как мешки́ с гнилы́м лу́ком, тре́тий, распласта́лся на их спи́нах, размета́в по сторона́м ру́ки и ноги́. Э́то был кру́пный пожило́й мужчи́на, с очеви́дными следа́ми боево́го про́шлого. У него́ не хвата́ло двух па́льцев на пра́вой руке́ и одного́ на ле́вой. Одно́ у́хо бы́ло разру́блено попола́м, а на друго́м отсу́тствовала мо́чка. Кро́ме того́, стари́к был слеп. И е́сли безобра́зный наро́ст на ме́сте ле́вого гла́за говори́л о том, что поте́рян он был давно́, то на ме́сте пра́вого гла́за зия́ла больша́я дыра́, запо́лненная чёрной кро́вью и жёлто-зелёной сли́зью. Таку́ю ра́ну мо́жно нанести́ то́лько кинжа́лом и́ли остриём са́бли. Уда́р был совсе́м све́жий и очеви́дно послужи́л причи́ной сме́рти, и́бо никаки́х други́х ране́ний, угрожа́вших жи́зни, оте́ц Фео́на на те́ле незнако́мца не нашёл. Зато́ он обрати́л внима́ние на небольшо́й ме́дный кре́стик на ше́е незнако́мца.
– На́до же!
Фео́на поверну́л го́лову к Маври́кию, стоя́щему чуть поо́даль с пучко́м сосно́вых ве́ток.
– Кре́стик не наш. Не правосла́вный. Поко́йный папи́стом был!
Кре́пкая рука́ схвати́ла мона́ха за запя́стье.
– Kto tu jest?
Фео́на с трудо́м разжа́л си́льные па́льцы умира́ющего и, не выка́зывая никако́го удивле́ния, споко́йно произнёс по-ру́сски.
– Мона́хи Гледенской оби́тели, е́хали в Кичгородок по дела́м, а ты горемы́ка, что здесь де́лал?
Вме́сто отве́та слепе́ц слегка́ приподня́лся на локтя́х ища́ отсу́тствующими глаза́ми челове́ка, разгова́ривающего с ним и прохрипе́л, пуска́я крова́вые пузыри́:
– Mnich? To dobrze! Nazywam się Janusz Goleniewski z Nur.
И доба́вил, переходя́ на ру́сский язы́к:
– Ты схизма́тик, но тепе́рь уже́ всё равно́. Прошу́, отпусти́ мне грехи́?
– Я не свяще́нник, я не отпуска́ю грехо́в…
– Я ско́ро умру́! – произнёс поля́к с оби́дой в го́лосе
– Я зна́ю. Тебе́ стра́шно?
– Нет, мне про́сто жа́лко, что я умира́ю в одино́честве. До́ма – ря́дом бы́ли бы жена́ и де́ти и сосе́ди, а здесь никого́ нет…
Фео́на посмотре́л на умира́ющего с интере́сом, а Маври́кий помрачне́л и отошёл в сто́рону.
– Мы бу́дем с тобо́й ря́дом и прово́дим в после́дний путь. Маври́кий, подойди́ ко мне!
Бле́дный по́слушник, поджа́в дрожа́щие гу́бы, отрица́тельно покача́л голово́й и отступи́л ещё на не́сколько шаго́в наза́д. Фео́на не стал размышля́ть над необы́чным поведе́нием своего́ ученика́. Пожа́в плеча́ми, он хладнокро́вно произнёс:
– Изво́ль, я сам.
Не́которое вре́мя Фео́на мо́лча сиде́л на краю́ овра́га, всма́триваясь в лицо́ умира́ющего, кото́рый ка́жется впал в беспа́мятство, но так то́лько каза́лось.
– Mnich, tu jesteś?
Фео́на взял ладо́нь умира́ющего в свою́ ру́ку.
– Здесь. О чём ты ду́маешь?
– О том, что я осуждённый гре́шник!
– Неутеши́тельно. А есть то, что могло́ бы тебя́ уте́шить?
– Ничего́! Я сли́шком мно́го греши́л в э́том ми́ре, что́бы рассчи́тывать на проще́ние. Вина́ моя́ пе́ред Го́сподом безме́рна.
Мона́х печа́льно улыбну́лся и отрешённо посмотре́л на нёбо.
– Исус проли́л свою́ кровь за всех, и за таки́х гре́шников как ты, – заду́мчиво произнёс он, – одна́ко сам грех и его́ искупле́ние в ва́шей Це́ркви понима́ется исключи́тельно, как посту́пок. Никако́го поня́тия о поврежденности челове́ческой приро́ды. То́лько вина́.
– А ра́зве у вас не так?
Поля́к сипе́л и едва́ дыша́л, с уголко́в губ и разворо́ченной глазни́цы текли́ стру́йки кро́ви. Очеви́дно, что боль доставля́ла ему́ невыноси́мые страда́ния, но он не собира́лся прерыва́ть разгово́р. Он не хоте́л и́ли боя́лся оста́ться оди́н в после́дние мину́ты своего́ земно́го бытия. Оте́ц Фео́на понима́л и уважа́л жела́ние ста́рого воя́ки, встре́ча с кото́рым при други́х обстоя́тельствах не предполага́ла ми́рного исхо́да. Он продо́лжил разгово́р с умира́ющим.
– Правосла́вная Це́рковь рассма́тривает грех не как вину́, а как тяжёлую боле́знь. Грех – не вина́ за наруше́ние зако́нов челове́ческого бытия, а после́дствие наруше́ния Зако́нов Бо́жьих!
– Ты интере́сный собесе́дник, черне́ц! Жаль, что мне пора́! Мо́жет встре́ться мы ра́ньше, и не смерть была́ бы исцеле́нием от мои́х грехо́в…
Они́ говори́ли ещё не́которое вре́мя. Наконе́ц Фео́на встал и Маври́кий я́вственно услы́шал, как учи́тель гро́мко чита́л «Разреши́тельную моли́тву» над тела́ми уби́тых поля́ков. Маври́кий не пове́рил свои́м уша́м. Оте́ц Фео́на отпуска́л им грехи́!
Когда́ Фео́на подошёл к Маври́кию, тот был расте́рян и пода́влен.
– Объясни́, что с тобо́й происхо́дит, сын мой? – спроси́л мона́х, гля́дя в глаза́ ученика́.
Маври́кий поту́пил свой взор и мра́чно произнёс.
– Де́сять лет наза́д таки́е чуба́тые в мою́ дере́вню пришли́ и всю вы́резали. Баб, дете́й, старико́в. Брати́шку с сестрёнками. Всех…
– Да, я по́мню! – кивну́л Фео́на, с сочу́вствием гля́дя на ю́ношу. Но по́слушнику э́того бы́ло недоста́точно. Го́лос его́ клокота́л от возмуще́ния и бо́ли.
– А ты, отче, им отпуще́ние даёшь? Почему́?
Посмотре́в на заведённого как часова́я пружи́на ученика́, Фео́на по́нял, что без серьёзного разгово́ра ника́к не обойти́сь.
– Так уж случи́лось, что мы с тобо́й, друг мой Маври́кий, служи́тели Го́спода на́шего, а зна́чит посре́дники ме́жду Бо́гом и гре́шником. Безусло́вного отпуще́ния грехо́в – не быва́ет! Бог не наруша́ет со́зданные И́м же Зако́ны! И́менно поэ́тому и посре́дник не мо́жет гаранти́ровать отпуще́ния грехо́в. Он мо́жет дать то́лько наде́жду и облегчи́ть страда́ния.
Маври́кий упря́мо покача́л голово́й.
– Э́тот челове́к страда́л не за ве́ру, а за совершённые преступле́ния!
– Э́то пра́вда, – согласи́лся Фео́на, – но Сме́ртный грех убива́ет бессме́ртную ду́шу. Е́сли челове́к умрёт, не успе́в пока́яться, то ду́ша его́ уйдёт в ад, и ей уже́ не бу́дет наде́жды на спасе́ние. Ты же до́брый христиани́н, Маври́кий, ты уме́ешь проща́ть! Прости́ и освободи́ себя́ от тя́жкого гру́за про́шлого. Тебе́ сра́зу ста́нет ле́гче, и придёт поко́й в ду́шу! Со мной тако́е уже́ бы́ло!
Маври́кий стоя́л и во все глаза́ смотре́л на Фео́ну. Во взгля́де его́ отража́лись все чу́вства, ра́зом нахлы́нувшие на него́. Была́ боль, бы́ли сомне́ния, но гла́вное, там бы́ло бесконе́чное дове́рие, и почти́ сыно́вья любо́вь к своему́ учи́телю, без кото́рого по́слушник не представля́л существова́ния в сло́жном и во мно́гом непоня́тном ему́ ми́ре.
Неожи́данно его́ лицо́ намо́рщилось, как от при́горшни съе́денной клю́квы. Из глаз покати́лись кру́пные слёзы. Маври́кий гро́мко всхли́пнул и уткну́лся голово́й в плечо́ Фео́ны.
– Ну ла́дно тебе́! – смущённо произнёс мона́х, нело́вко погла́див по́слушника по вздра́гивающему от рыда́ний плечу́.
– А зна́ешь, что мы сде́лаем? – доба́вил он. – Пое́дем-ка мы обра́тно в У́стюг! Ки́чменгский городо́к подождёт, а вот воево́ду Стромилова о происше́ствии извести́ть нам сле́дует. Как счита́ешь?
Маври́кий вы́тер рукаво́м нос, мо́крый от слёз, понима́юще кивну́л голово́й и мо́лча пошёл отвя́зывать от сло́манной берёзы застоя́вшегося монасты́рского ме́рина.
Глава́ шеста́я.
Почти́ в то же вре́мя, когда́ оте́ц Фео́на и Маври́кий иссле́довали в лесу́ ме́сто свое́й стра́шной нахо́дки, в Гледенской оби́тели случи́лось собы́тие, весьма́ озада́чившее монасты́рских насе́льников. Пря́мо во вре́мя слу́жбы Девя́того ча́са че́рез откры́тые на́стежь Святы́е врата́ на пло́щадь у собо́ра Живонача́льной Тро́ицы, громыха́я колёсами по деревя́нному насти́лу, стреми́тельно въе́хала кры́тая пово́зка, запряжённая па́рой взмы́ленных лошаде́й. Два сто́рожа из монасты́рских трудников висе́ли на постро́мках ко́нской у́пряжи и вопи́ли в го́лос:
– Стой, ле́ший, куда́ впёрся в Святу́ю оби́тель? А ну верта́й взад!
В отве́т, возни́ца, приподня́вшись на облучке́ и вы́пучив гла́за|глаза́ по́лные па́ники и смяте́ния, стега́л бди́тельных стра́жей сыромя́тным кнуто́м, лю́то рыча́ и завыва́я:
– Пошли́ вон, обло́мы сивола́пые! Зашибу́!
На шум из собо́ра вы́шел благочи́нный монастыря́, оте́ц Алекса́ндр, заня́вший год наза́д освободи́вшееся по́сле ста́рца Проко́пия ме́сто. Осмотре́вшись, он реши́тельно сбежа́л со ступе́ней хра́ма и твёрдым ша́гом подошёл к гомоня́щей толпе́, к тому́ вре́мени пло́тным кольцо́м окружи́вшей пово́зку. Больша́я часть из собра́вшихся, очеви́дно, прибыла в оби́тель вслед за колыма́гой.
– Почто́ гло́тки дерёте, правосла́вные? – произнёс оте́ц Алекса́ндр ре́зким как бараба́нная дробь го́лосом. – Здесь вам монасты́рь, а не городско́е кружа́ло !
Оди́н из стороже́й, находи́вшийся бли́же всех к благочи́нному, вскочи́л на но́ги, отпусти́л лошади́ную у́пряжь и, опра́вив задра́вшуюся одноря́дку, произнёс, заика́ясь от возмуще́ния:
– Э́то всё он! – трудник указа́л кривы́м, заскору́злым па́льцем на возни́цу, – ему́ говоря́т: нельзя́ на ло́шади в оби́тель без благословле́ния, а он всё равно́ ло́мится!
Между те́м, челове́к на кото́рого ука́зывал сто́рож торопли́во спры́гнул с облучка́ и, нарочи́то замахну́вшись на трудника дли́нной сыромя́тной плёткой, свобо́дной руко́й отки́нул по́лог пово́зки, блесну́в дороги́ми перстня́ми на па́льцах.
Трудник поспеши́л спря́таться за фы́ркающими в у́пряжи лошадьми́, а оте́ц Алекса́ндр нево́льно отпря́нул наза́д, напу́ганный столь очеви́дной вражде́бностью, проя́вленной неизве́стным прие́хавшим в монасты́рь как простолюди́н, на облучке́, но оде́того с придво́рной пы́шностью и бога́тством.
Незнако́мец бро́сил на зе́млю свой жу́ткий кнут, в его́ рука́х скоре́е похо́жий на боево́е ору́жие не́жели просто́е сре́дство побужде́ния к послуша́нию, и, ни́зко склони́вшись, смире́нно попроси́л у отца́ благочи́нного благословле́ния. Озада́ченный оте́ц Алекса́ндр, перекрести́л ни́зко склонённую пе́ред ним го́лову и дал поцелова́ть себя́ в ру́ку и пра́вое плечо́. По́сле чего́ хму́ро спроси́л:
– Ты чего́, озору́ешь, раб Бо́жий? В свято́м ме́сте подо́бное недозволи́тельно до́брому христиани́ну!
Незнако́мец посмотре́л на отца́ Алекса́ндра ошале́вшими глаза́ми, опя́ть напуга́вшими мона́ха и произнёс си́плым, сло́вно просту́женным, го́лосом:
– Беда́ у меня́, отче! Племя́нница, деви́ца ю́ная, весь день весела́ была́ и вдруг чувств лиши́лась и дух из неё сло́вно весь вы́шел! Не ды́шит! Ле́карь ка́ркает, мол помрёт ско́ро. Одна́ наде́жда на тебя́, отче!
– На меня́? – закрича́л поражённый оте́ц Алекса́ндр, и глаза́ его́ округли́лись от у́жаса.
– Слы́шал я, живёт в оби́тели чудотво́рец, ста́рец Ио́в. Бу́дто зна́ет он про́шлое и ви́дит бу́дущее. А ещё говоря́т, что одно́й моли́твой мо́жет исцели́ть любо́го! Допусти́ к не́му, отче, во и́мя Христа́!
Оте́ц Алекса́ндр нахму́рился.
– Живёт оби́тели сей пра́ведный и́нок, э́то пра́вда! – качну́л он голово́й, – то́лько скажу́ тебе́, что бо́льшую часть исто́рий про него́ лю́ди са́ми и сочини́ли.
– А ты всё равно́ допусти́.
Благочи́нный раздоса́довано прикуси́л ни́жнюю губу́ и отрица́тельно качну́л голово́й.
– Ста́рец Ио́в уже́ тре́тий день в затво́ре наедине́ с Го́сподом! Он не при́мет тебя́. Лу́чше иди́ в храм и помоли́сь о свое́й племя́ннице. Хо́чешь, я помолю́сь о ней вме́сте с тобо́й?
Проси́тель раздражённо разду́л но́здри и тяжело́ засопе́л. Оберну́вшись наза́д, он кивну́л голово́й пятеры́м моло́дчикам, стоя́щим отде́льно от други́х посети́телей монастыря́. Все пя́теро без ли́шних слов засучи́ли рукава́ свои́х тёмно-кра́сных косоворо́ток.
– Э́то чего́ э́то? – спроси́л вмиг оробе́вший оте́ц Алекса́ндр, гля́дя на их молчали́вые, лишённые вся́ких пережива́ний ли́ца.
– Я, Ива́н Желябужский, – жёстко произнёс его́ собесе́дник, – моско́вский дворяни́н, а племя́нница моя́ Мари́я Хлопова, наречённая царём неве́ста. Вот тепе́рь поду́май, мона́х, что бу́дет ко́ли она́ умрёт, а ты ничего́ не сде́лаешь?
Оте́ц Алекса́ндр побледне́л, сглотну́л сухо́й ком в го́рле и опа́сливо посмотре́л на Желябужского.
– Иди́те за мной, – произнёс ти́хо и, оберну́вшись, ме́дленно пошёл в сто́рону хозя́йственного двора́.
Ива́н Желябужский махну́л руко́й. Пя́теро холо́пов осторо́жно извлекли́ из пово́зки бездыха́нное те́ло молодо́й де́вушки и осторо́жно понесли́ за уше́дшим хозя́ином. Сле́дом из теле́ги, кряхтя́ и о́хая, вы́брались, на ходу́ оправля́я оде́жды, ещё две же́нщины и оди́н мужчи́на. Та что моло́же – звала́сь Праско́вьей и приходи́лась Желябужскому жено́й. Стару́ха была́ Ива́ну ма́терью, а Мари́и родно́й ба́бкой. Велича́ли её ба́ба Ма́ня, вдова́ сла́вного «де́лателя» го́рода Ры́льска, воево́ды Андре́я Хлопова.
За стару́хой шёл, слегка́ припада́я на ле́вую но́гу, ле́карь Преториус, оде́тый в длиннопо́лое инозе́мное пла́тье чёрного цве́та, напомина́ющее мона́шескую ря́су. В одно́й руке́ он держа́л свой неразлу́чный сундучо́к «скры́ню», а друго́й всё вре́мя подде́рживал чудно́й для ру́сского гла́за бере́т кра́сного цве́та, бо́лее всего́ похо́жий на перевёрнутую бадью́. Горбу́н не перестава́л зану́дливо причита́ть, упрека́я всех вокру́г себя́ в ва́рварстве и нау́чном неве́жестве.
– Э́то есть obscurantis, – бубни́л он в спи́ну ба́бы Ма́ни, с трудо́м подбира́я ру́сские слова́. – Э́то ника́к не мо́жно быть! Наруше́ние бала́нса жи́зненных со́ков ведёт к па́губным для жи́зни боле́зням, а все четы́ре гуморы в те́ле госпожи́ Мари́и пришли́ в соверше́нный беспоря́док, кото́рый уже́ невозмо́жно испра́вить, тем бо́лее како́му-то неве́жественному мона́ху.
– Mors levis donum ultimum est, que fortuna dare potest , – доба́вил ле́карь, ве́ско подня́в указа́тельный па́лец высоко́ над голово́й.
– Цыц, упы́рь, – прервала́ его́ разглаго́льствования серди́тая ба́ба Ма́ня, кото́рой надоело слу́шать бесконе́чные жа́лобы учёного чухо́нца. – Ты на́шей ве́ры не тронь! Сам то́лько и мо́жешь, что клисти́р ста́вить, да кровь пуска́ть.
– Э́то не ве́ра, э́то obscurantis! – упря́мо повтори́л ле́карь непоня́тное стару́хе замо́рское сло́во, за что тут же получи́л кре́пкий подзаты́льник, от кото́рого его́ неле́пый кра́сный бере́т слете́л с головы́ пря́мо под копы́та лошаде́й из их у́пряжи.
– Пошёл вон, басурма́нин, – не на шу́тку рассерди́лась стару́ха. – На́ша ве́ра – не твоё де́ло! А упо́рствовать бу́дешь, жи́во в холо́дном остро́ге ока́жешься.
Обескура́женный таки́м исхо́дом ле́карь оста́лся на ме́сте извлека́ть и́з-под возка́ свой головно́й убо́р, а стро́гая ба́ба Ма́ня заковыля́ла догоня́ть далеко́ уше́дших вперёд ро́дственников и слуг.
Тем вре́менем оте́ц Алекса́ндр уже́ стоя́л в пы́льной и пусто́й подкле́ти ста́рой казённой пала́ты у одного́ из кро́хотных помеще́ний, кото́рое облюбова́л для уедине́ния и моли́твы ста́рец Ио́в. Сквозь рассо́хшуюся дверь из ке́льи в коридо́р пробива́лся то́нкий лу́чик све́та от ту́склой лампа́дки. Огонёк свети́льника еди́нственный ука́зывал на обита́емость ко́мнаты. Никаки́х зву́ков изнутри́ не доноси́лось.
Благочи́нный, смущённо кряхтя́, загляну́л в большу́ю щель ме́жду иссо́хшими до́сками две́ри. Посереди́не ке́льи стоя́ла почерне́вшая от вре́мени сосно́вая коло́да, в кото́рой, смире́нно сложи́в ру́ки на груди́, лежа́л ста́рец Ио́в. Лежа́л ти́хо, без движе́ния, закры́в глаза́. Да́же дыха́ния не́ было слы́шно, и бы́ло соверше́нно не поня́тно, жив ли он, и́ли уже́ отошла́ в мир го́рний со святы́ми моли́твами его́ чи́стая душа́.
Соблюда́я монасты́рский поря́док, оте́ц благочи́нный скорогово́ркой прочёл Исусову моли́тву. Отве́том ему́ была́ тишина́. Вы́ждав полага́ющееся вре́мя, он второ́й раз прочёл её с тем же успе́хом. Не дожда́вшись отве́та в тре́тий раз, он постуча́л в дверь.
– Ами́нь! – хри́пло произнёс ста́рец, продолжа́я лежа́ть в гробу́. – Како́е де́ло заста́вило тебя́, оте́ц Алекса́ндр, прерва́ть мою́ моли́тву? И́ли ты забы́л, что я в затво́ре?
– По́мню, оте́ц Ио́в, одна́ко де́ло госуда́ревой ва́жности, и потому́ прошу́ тебя́ поки́нуть затво́р!
– Никако́й госуда́рь не мо́жет помеша́ть мона́ху моли́ться. Я не вы́йду. Ступа́й с ми́ром. А лю́дям, что за тобо́й стоя́т, так и скажи́, что оте́ц Ио́в переда́л: моли́тва – полпути к Бо́гу! Пусть мо́лятся и обрящут.
Оте́ц Алекса́ндр мо́лча посмотре́л на спу́тников и обречённо развёл рука́ми. Стоя́вший за его́ спино́й Ива́н Желябужский в отча́янии рвану́л воро́т кафта́на, то́чно тот души́л его́, и упа́л на коле́ни пе́ред две́рью затво́ра.
– Отче, не погуби́! Деви́ца ю́ная, неви́нная. Умира́ет. Днём ещё щебета́ла, как пти́чка бо́жья, а тепе́рь лежи́т бездыха́нная. Пошто несправедли́вость така́я? Помоги́, оте́ц Ио́в! Ты же мо́жешь! Не дай злоде́йству сверши́ться!
В ке́лье послы́шался скрип ста́рой коло́ды, и го́лос ста́рца произнёс:
– Деви́ца? Как звать?
– Мари́я Хлопова, оте́ц Ио́в!
Дверь ре́зко распахну́лась. Ста́рец осмотре́л собра́вшихся о́стрым пронзи́тельным взгля́дом и кивну́л, ука́зывая на де́вушку, лежа́щую на рука́х слуг.
– Она́? Заноси́те её в ке́лью. Клади́те и убира́йтесь вон.
– А куда́ класть-то?
Слу́ги расте́рянно озира́лись по сторона́м, в по́исках подходя́щего ме́ста. Ио́в рассерди́лся.
– Тут есть что́-то кро́ме коло́ды?
– Нет отче!
– Ну, зна́чит, в коло́ду и клади́те.
Вы́проводив из ке́льи слуг и ро́дственников де́вушки, Ио́в захло́пнул пе́ред их но́сом дверь со слова́ми.
– У́тром приходи́те!
– А что же нам до утра́ де́лать? – спроси́л за всех взволно́ванный дя́дя ца́рской неве́сты.
– В храм иди́те. Моли́ться! – проворча́л суро́вый ста́рец. – До́брая моли́тва со дна мо́ря доста́нет!
Посчита́в отве́т исче́рпывающим, бо́льше он не произнёс ни сло́ва. А доне́льзя взволно́ванным и огорчённым ро́дственникам ничего́ не остава́лось, как после́довать его́ просто́му сове́ту.
Глава́ седьма́я.
Всю суету́ и превра́тности наступи́вшего дня устю́жский воево́да Пётр Стромилов пережи́л со сво́йственным ему́ хладнодушием и стои́ческим споко́йствием. В конце́ концо́в реши́в, что сде́ланного им сего́дня вполне́ доста́точно, он с чи́стой со́вестью отпра́вился в светёлку преда́ться послеобе́денному о́тдыху, кото́рого его́ чуть бы́ло не лиши́ли обстоя́тельства. День был воскре́сный, оттого́ его́ прису́тствие на слу́жбе не́ было обяза́тельным. Легко́ убеди́в себя́ э́тими соображе́ниями, Стромилов, уткну́вшись но́сом в пухо́вую поду́шку, уже́ че́рез мгнове́ние на́чал выдава́ть замыслова́тые тре́ли с причмо́киванием, при́свистом и громовы́ми раска́тами.
Из состоя́ния сна пра́ведного воево́ду вы́вел го́мон в сеня́х. Из подкле́ти доноси́лся гро́мкий шум и площадна́я ру́гань, кото́рая, впро́чем, не смогла́ пробуди́ть в нём непреодоли́мого любопы́тства, сво́йственного обы́чным лю́дям в подо́бных обстоя́тельствах. Стромилов про́сто переверну́лся на друго́й бок и захрапе́л пу́ще пре́жнего, полага́я, что для и́скреннего проявле́ния «сыно́вьей» забо́ты и неравноду́шия к родно́му очагу́ у него́ есть по́лный дом че́ляди.
Впро́чем, вы́спаться ему́ на э́тот раз всё равно́ не да́ли. Как то́лько шум ути́х, послы́шались поспе́шные шаги́ по ле́стнице, и в светёлке заскрипе́ли полови́цы.
– Хозя́ин, беда́ пришёл! – услы́шал он го́лос тата́рина Каси́ма, служи́вшего у него́ привра́тником. – Балшой челове́к с Москва́ прискака́л. Дерётся, одна́ко! Тебя́ кли́чет.
Стромилов оторва́л го́лову от поду́шки и изумлённо посмотре́л на слугу́. Каси́м стоя́л в дверно́м проёме, нело́вко переступа́я с ноги́ на но́гу, и прикрыва́л ладо́нью ле́вую сто́рону лица́.
– Гра́бли опусти́! – приказа́л воево́да.
Каси́м послу́шно опусти́л ру́ку. Под уже́ заплы́вшим ле́вым гла́зом багрове́л све́жий синя́к внуши́тельных разме́ров.
– Вот э́то сли́ва! – нево́льно восхити́лся Стромилов, поднима́ясь с крова́ти и натя́гивая хала́т. – Сла́вно он тебя́ отде́лал, басурма́нин!
– Ибли́с прокля́тый! – зашипе́л Каси́м, плюя́сь слюно́й я́рости.
– Ла́дно, пойдём, посмо́трим, что за гость незва́ный в дом яви́лся.
Воево́да, неспе́шно запа́хивая полы́ парчо́вого хала́та, дви́нулся к ле́стнице. Каси́м подобрал лежа́щую на ла́вке у вхо́да са́блю и протяну́л хозя́ину.
– Заче́м? – удиви́лся Стромилов.
– У-у, шайта́н! Злой ши́бко! – убеждённо заяви́л тата́рин, кива́я голово́й.
Стромилов пожа́л плеча́ми, но са́блю всё же взял. Вдвоём они́ спусти́лись вниз. В сеня́х, оседла́в ла́вку как коня́, сиде́л простоволо́сый, поджа́рый мужчи́на в короткопо́лом похо́дном кафта́не. Натрениро́ванный глаз воево́ды сра́зу подме́тил све́жий са́бельный рубе́ц на боку́ и дыру́ от мушке́тной пу́ли на пра́вом рукаве́ дорого́й чу́ги незнако́мца.
– Ты кто тако́в? – тре́бовательно спроси́л воево́да, выходя́ на середи́ну сене́й. – Чего́ буя́нишь в чужо́м до́ме? Давно́ батого́в не получа́л? Прикажу́ казака́м, жи́во на съе́зжий двор сведу́т, да взгре́ют дю́жиной горя́чих…
Незнако́мец, сло́вно прице́ливаясь, уста́вился холо́дным взгля́дом в перено́сицу воево́ды и ти́хим змеи́ным го́лосом прошелесте́л:
– Э́то ты у меня́, Стромилов, сейча́с в холо́дную отпра́вишься! Я тебя́ в пыль сотру́. Ты у меня́ до конца́ жи́зни у це́ркви Христа́ ра́ди подая́ния проси́ть бу́дешь!
– Да кто ты тако́й? Чего́ тебе́ на́до? – возмути́лся воево́да, поражённый на́глостью незнако́мца, сме́вшего угрожа́ть ему́ в его́ со́бственном до́ме.
– Я – нача́льник Зе́мского прика́за Степа́н Проестев и здесь не заба́вы для, а по госуда́реву де́лу!
Жёсткий и высокоме́рный тон го́стя каза́лось не терпе́л возраже́ний и полага́л по́лное себе́ подчине́ние, но Ю́рий Я́ковлевич был то́же не лы́ком шит. За до́лгую слу́жбу вся́кого повида́л.
– Чем дока́жешь? – заора́л он, свире́по враща́я глаза́ми. – У меня́ таки́х Проестевых, ка́ждый день по пучку́, ка́ждую седми́цу по поле́ннице! Бума́га у тебя́ име́ется? Без бума́ги я – апо́стол Пётр, а вот кто ты, я не зна́ю?
Проестев неожи́данно усмехну́лся, скриви́в то́нкие, почти́ бесцве́тные гу́бы и, поры́вшись за па́зухой чу́ги, вы́тащил сви́ток, скреплённый госуда́ревой печа́тью
– Чита́й, крапи́вное се́мя! – протяну́л он гра́моту воево́де.
Стромилов рывко́м разверну́л и внима́тельно изучи́л докуме́нт. Под при́стальным взгля́дом го́стя прове́рил на свет водяны́е зна́ки, и лицо́ его́ мгнове́нно озари́лось ре́дкостным раду́шием и любе́зным уча́стием.
– Прости́, Степа́н Матве́евич, не призна́л. Бога́тым бу́дешь!
Проестев ещё раз кри́во усмехну́лся и убра́л сви́ток обра́тно за па́зуху.
– Я-то, то́чно бу́ду! – произнёс он е́дко, – а вот про тебя́ того́ же сказа́ть не могу́!
Озада́ченный Стромилов то́лько рука́ми всплесну́л.
– Да что ты мне всё страща́ешь, Степа́н Матве́евич, скажи́ наконе́ц, что я сде́лал?
– Что ты сде́лал воево́да, я пока́ не зна́ю, а вот что не сде́лал, могу́ сказа́ть. Где деви́ца Мари́я Хлопова?
– Где? – переспроси́л воево́да, вы́пучив от удивле́ния глаза́. – Ну увезли́ её в Гледенскую оби́тель. Лю́ди говоря́т – конча́ется де́вка. Вы́живет – нет, одному́ Бо́гу изве́стно.
Проестев нахму́рился и тяжело́ засопе́л.
– Е́сли она́ там, то почему́ ты здесь?
– А я ей что до́ктор? – серди́то огрызну́лся воево́да. – Чем я ей помогу́?
От негодова́ния Проестев вскочи́л на но́ги и кре́пкой руко́й с си́лой прижа́л собесе́дника к стене́.
– Ты, Стромилов, совсе́м дура́к? У тебя́ ца́рская неве́ста отхо́дит, а ты поду́шку у́хом да́вишь и соверше́нно не причём!
– Так неве́ста вро́де пору́шенная?
– Кому́ пору́шенная, а кому́ настоя́щая. Е́дут к тебе́ поруче́нцы ца́рские, деви́це чин возвраща́ть.
– А чего́ ко мне?
Стромилов вы́глядел обескура́женным и слегка́ оробе́вшим. Очеви́дно, что но́вость заста́ла его́ враспло́х. Проестев огляде́лся и утомлённо махну́л руко́й.
– Е́хали в Ни́жний, да сверну́ли, узна́в, что Хлопова на богомо́лье в У́стюге. Обошёл их за Нико́льском по лесны́м стёжкам.
Стромилов посчита́л в уме́ и сокрушённо пробормота́л, теребя́ бо́роду.
– Так э́то ря́дом совсе́м!
– Ду́маю, дня че́рез два жди госте́й, – согла́сно кивну́л Проестев и бро́сил серди́тый взгляд на Стромилова.
– К сло́ву сказа́ть, зна́ешь ли ты, воево́да, что у тебя́ под го́родом поля́ки разбо́йничают? Едва́ живы́м от них ушёл!
– Ишь ты! – с де́ланным уча́стием покача́л голово́й Стромилов. – В про́шлом году́, под зи́му, каза́лось всех ко́нчили?
– Выхо́дит не всех, – ре́зко переби́л Проестев, – пя́теро их бы́ло! Трои́х я положи́л, дво́е оста́лись!
– Не́што трои́х? – в го́лосе воево́ды послы́шалось и́скреннее уваже́ние к собесе́днику. – То́тчас распоряжу́сь обла́ву устро́ить! От меня́ не уйду́т!
– Ла́дно, не суть, – доса́дливо отмахну́лся нача́льник Зе́мского прика́за, – расскажи́ про Хлопову? То́лько подро́бно, не упуска́я ме́лочи!
– А чего́ расска́зывать-то, Степа́н Матве́евич? – Стромилов помя́лся, подбира́я слова́. – Прие́хали тре́тьего дня. Как ссы́льных помести́л у себя́ в гостево́й полови́не, под надзо́р. Всё хорошо́ бы́ло до сего́ дня. А сего́дня вдруг упа́ла в го́рнице, и дух из неё вон!
– Подро́бнее, воево́да, – раздражённо повы́сил го́лос Проестев, – подро́бнее, с кем была́, что де́лала, кто заходи́л?
Стромилов почеса́л заты́лок, вспомина́я.
– С дворо́выми де́вками сиде́ла, вышива́ла. Приходи́ла клю́чница, принесла́ пря́ники с пастило́й, кото́рые Мари́я Ива́новна лю́бит без па́мяти. Пото́м до́ктор, госуда́рем при́сланный, заходи́л. Принёс шка́лик с миксту́рой. Он его́ ка́ждый день но́сит. Да ещё стару́ха Балабо́шка тайко́м загля́дывала.
– Кто така́я?
– Зна́харка ме́стная, – Стромилов немно́го смути́лся, – сам не проверя́л, но лю́ди говоря́т, хорошо́ чечуй загова́ривает
– Поня́тно.
Проестев на мгнове́нье заду́мался, уста́вившись в кра́шенные до́ски по́ла. Мы́сли его́ бы́ли прово́рны, а реше́ния стреми́тельными.
– Расскажи́ мне про до́ктора?
– Да чего́ расска́зывать? Обы́чный не́мец, то́лько, сво́лочь, горба́тый.
– Ты хоть бума́ги его́ ви́дел? Подоро́жную, враче́бные аттеста́ции, кто вы́дал, когда́?
– Обижа́ешь, Степа́н Матве́евич, пе́рвым де́лом прове́рил! Подоро́жную подпи́сывал дьяк апте́карского прика́за Вьялица Потёмкин. Я его́ ру́ку ещё по Москве́ по́мню. С остальны́ми бума́гами то́же всё в поря́дке. Да в чём-де́ло-то?
– А де́ло в том, что фи́лин ты уша́стый, а не воево́да. Не посыла́л госуда́рь к свое́й неве́сте никако́го до́ктора. По́нял?
На лице́ Стромилова мгнове́нно отрази́лись смяте́ние, страх и пы́лкое жела́ние кипу́чей де́ятельности одновреме́нно.
– Да я его́ на ремни́ распущу́, я ему́…
Рассказа́ть, каки́е ещё безу́мные ка́зни он приду́мает для самозва́нца, воево́да не успе́л. Проестев останови́л его́ словоизлия́ния, жёстко усади́в на ла́вку.
– Вот что, воево́да, ты в э́то де́ло не лезь. Без тебя́ разберу́тся. Бери́ коня́ и скачи́ в Гледенский монасты́рь. Твоё де́ло – Хлопова. Моли́сь, что́бы деви́ца вы́жила. А пото́м бу́дешь ходи́ть за ней по пята́м и не дашь волоси́нки с её головы́ упа́сть! По́нял?
– Поми́луй, Степа́н Матве́евич, что я ей ня́нька что ли? – завы́л от оби́ды Стромилов. – У неё стороже́й хвата́ет… Уж прости́, су́дарь мой, но э́то де́ло не для меня́!
Проестев бо́льно схвати́л воево́ду за плечо́ и посмотре́л ему́ в глаза́ свои́м жу́тким немига́ющим взгля́дом, сло́вно пыта́лся распили́ть его́ попола́м.
– Ты не по́нял, Ю́рий Я́ковлевич, э́то не про́сьба и не предложе́ние. Ты бу́дешь охраня́ть ца́рскую неве́сту да́же цено́й со́бственной жи́зни. Е́сли я прикажу́, ты за ней не то́лько ходи́ть, ты носи́ть за ней бу́дешь… э́тот, как его́?
Проестев защёлкал па́льцами, вспомина́я забы́тое им сло́во.
– Чего́ носи́ть-то? – хму́ро поинтересова́лся Стромилов, оби́женно сопя́.
– Ну, э́то, – намо́рщился Проестев – жо́па с ру́чкой?
– Ночно́й горшо́к, что ли?
– То́чно, – облегчённо вы́дохнул нача́льник Зе́мского прика́за, – спаси́ Христо́с! А тепе́рь поспеши́ в оби́тель и о том, что я здесь, никому́!
– Да по́нял, не дура́к! – бу́ркнул Стромилов уязвлённо.
Он вы́шел за дверь, и че́рез не́которое вре́мя со двора́ донесло́сь лошади́ное ржа́ние и удаля́ющийся то́пот копы́т.
Проестев рассла́бленно потяну́лся и завали́лся на ла́вку у окна́, но услы́шав шо́рох, ре́зко подня́лся на локтя́х. Все́ми забы́тый тата́рин Каси́м всё ещё стоя́л в дверя́х, не зна́я, что ему́ де́лать?
– А-а, не́христь, ты ещё здесь? Ну и хорошо́! Сходи́ к клю́чнице, пусть принесёт мне чего́-нибу́дь из сне́ди. С утра́ ничего́ не ёл!
Каси́м стоя́л в дверя́х и не дви́гался, рассужда́я, пра́вильно ли бу́дет выполня́ть поруче́ния незва́ного го́стя. Но Проестев уме́л быть убеди́тельным.
– Чего́ встал, как истука́н? Иди́ исполня́й. Не зли меня́!
Привра́тник неуклю́же поклони́лся, прикрыва́я ладо́нью подби́тый глаз и отпра́вился иска́ть клю́чницу, на ходу́ сокрушённо цо́кая языко́м и пригова́ривая:
– У-у, шайта́н!
Глава́ восьма́я.
В поко́ях Вели́кой Госуда́рыни и́нокини Ма́рфы Ива́новны, занима́вших до́брую че́тверть Вознесе́нского монастыря́, несмотря́ на тёплый ию́льский день, все о́кна бы́ли на́глухо закры́ты желе́зными ста́внями и пло́тно занаве́шены бордо́вым дама́стом, вы́шитым зе́лено-голубы́ми и́рисами, ро́зами и геральди́ческими коро́нами. От оби́лия ослопных свече́й, чадя́щих ни́зкие сво́дчатые потолки́ оби́тели, тру́дно бы́ло дыша́ть, но ти́хие, молчали́вые черни́цы, делови́то сную́щие по ко́мнатам, каза́лось не испы́тывали никаки́х неудо́бств. Не пророни́в ни сло́ва, они́ сло́вно бестеле́сные те́ни возника́ли и та́яли в многочи́сленных ни́шах, а́рках и дверны́х проёмах поко́ев ма́тери-цари́цы.
На невысо́ком ка́менном возвыше́нии у большо́й изразцо́вой пе́чи, в резно́м кре́сле из темно́-па́левого морёного ду́ба вели́чественно восседа́ла доро́дная стару́ха с коря́вым, би́тым о́спинами лицо́м, оде́тая в чёрные мона́шеские одея́ния. И́нокиня Ма́рфа да́же в деви́честве осо́бой красото́й не отлича́лась. Скоре́е уж дурну́шка с мужски́ми черта́ми и гру́бым го́лосом. Да и происхожде́ние её из костромски́х дворя́н бы́ло далеко́ не зави́дным. Как при э́том Ксе́нию Шесто́ву удало́сь вы́дать за бли́зкого ро́дственника царя́ пе́рвого моско́вского краса́вца и щёголя Фёдора Ники́тича Рома́нова, бы́ло для мно́гих зага́дкой. Погова́ривали ра́зное. Неве́домо чьи интере́сы пресле́довал и каки́е договорённости узако́нил сей брак, но собы́тие э́то, на пе́рвый взгляд малозначи́тельное, в ито́ге име́ло весьма́ серьёзные и неожи́данные после́дствия, до основа́ния перетряхну́вшие усто́и на тот моме́нт доста́точно кре́пкого и весьма́ самонаде́янного госуда́рства Моско́вского.
Как бы то ни́ было, но справедли́вость тре́бует сказа́ть: что бы ни лежа́ло в осно́ве их сою́за, семья́ Рома́новых получи́лась кре́пкой. Жи́ли без большо́й любви́, но в до́бром согла́сии. Шестеры́х дете́й родила́ Ксе́ния Фёдору, одна́ко пережи́ть младе́нчество вы́далось лишь двои́м. Ста́ршая –невзра́чная и хво́рая Татья́на, на́скоро, вы́данная за кня́зя Ива́на Миха́йловича Катырева-Росто́вского, по ма́лому вре́мени по́сле сва́дьбы слегла́ и вско́рости отдала́ Бо́гу свою́ ти́хую ду́шу, оста́вив опеча́ленного супру́га безде́тным вдовцо́м. То́лько четвёртый по счёту, люби́мый, тре́петно опека́емый ма́терью и многочи́сленными тётками, Мишаня пережи́л сму́тное лихоле́тье, ошеломи́вшее ру́сскую держа́ву. Уцеле́л там, где сги́нули мно́гие бо́лее зна́тные и вероя́тно бо́лее досто́йные, но ме́нее пригляну́вшиеся «слепо́му» проведе́нию соиска́тели пошатну́вшегося престо́ла. Когда́ Госпо́дь не спеши́т быть у́знанным, он явля́ет ми́ру свою́ во́лю посре́дством слу́чая! Михаи́л Рома́нов весьма́ неожи́данно для мно́гих был провозглашён ру́сским царём! То, чего́ десятиле́тиями интри́г и за́говоров добива́лся для себя́ его́ оте́ц, Михаи́л получи́л почти́ без борьбы́ и без осо́бого жела́ния, со свое́й стороны́.
Госуда́рь утомлённо отки́нулся на спи́нку просто́рного резно́го кре́сла из позоло́ченного оре́ха. Ю́ная монасты́рская по́слушница с преде́льной осторо́жностью помогла́ пристро́ить больны́е но́ги молодо́го царя́ на ба́рхатные поду́шки, сто́пкой лежа́щие пе́ред ним на полу́ и, поклони́вшись сперва́ ма́тери, пото́м сы́ну, мо́лча скры́лась за две́рью. Царь погла́дил себя́ по мучи́тельно но́ющему коле́ну и посмотре́л на мать. Взгляд его́ был изнурён и кро́ток.
– Не по душе́ мне наш разгово́р, ма́тушка. Не понима́ю я Вас! – произнёс он с уко́ром, продолжа́я неда́вно на́чатую бесе́ду.
И́нокиня Ма́рфа нахму́рилась и в сердца́х уда́рила по́сохом об пол.
– А поня́ть меня́, Ми́ша, несло́жно, – произнесла́ она́ гру́бым, слегка́ дребезжа́щим, сло́вно тре́снувший церко́вный ко́локол, го́лосом.
– Жени́ться тебе́ на́до! Пять лет прошло́ с той злополу́чной исто́рии! Что бы́ло, быльём поросло́. А ты всё ждёшь чего́-то?
– Ва́шими моли́твами! – повы́сил го́лос, обы́чно смире́нный царь, метну́в в сто́рону ма́тери колю́чий взгляд. – А три замо́рские принце́ссы, ко́их ба́тюшка для меня́ сва́тал, в счёт не иду́т?
– Иду́т, госуда́рь мой. То́лько скажи́, како́в в тех дела́х исхо́д был? – ехи́дно отрази́ла мать вы́пад сы́на.
Михаи́л хо́лодно пожа́л плеча́ми и отверну́лся.
– В том мое́й вины́ нет!
– Ве́рно, нет! Винова́т медве́дь, что коро́ву съел, а и та не права́, что за по́ле ходи́ла! Я говори́ла, тебе́ нужна́ де́вушка ру́сская. Ти́хая, богобоя́зненная и послу́шная. И обяза́тельно по родству́, из свои́х. Так оно́ завсегда́ надёжнее! Вот А́нна, Пота́па Нели́дова дочь, чем тебе́ не неве́ста?
– Опя́ть Вы за своё, ма́тушка… – помо́рщился царь, вытира́я ладо́нью вспоте́вшую от духоты́ ше́ю.
– Нет уж, ты послу́шай! – жёстко переби́ла его́ Ма́рфа, ещё раз серди́то сту́кнув по́сохом об пол.
– А́ннушка, – де́вушка хоро́шая, скро́мная, почти́тельная. И краса́вица, каки́х поиска́ть! Опя́ть же, Нелидовы род захуда́лый, да нам они́ – родня́ не после́дняя. За ма́лую толи́ку со стола́ ве́рными пса́ми престо́лу бу́дут, а при ве́рном псе, как изве́стно, и сто́рож спит!
На кру́глом, доброду́шном лице́ Михаи́ла от едва́ сде́рживаемого негодова́ния да́же усы́ ощети́нились.
– Мне ли говори́ть Вам, ма́тушка, – произнёс он су́хо, – для мно́гих права́ на́ши на престо́л весьма́ зы́бкими представля́ются, ины́е нечести́вцы меня́ без ро́бости самозва́нцем кли́чут. Одному́ Бо́гу ве́домо, ско́лько уси́лий прихо́дится прилага́ть, что́бы вора́м э́тим рот закры́ть. Да на ка́ждый рото́к не наки́нешь плато́к. Во вся́ком слу́чае, пока́. Так что не след Вам, ма́тушка, ого́нь сму́ты ма́слом туши́ть!
– Э́то как же так?
– Вот так! Не большо́й секре́т, что Нелидовы Отрепьевым прямо́й роднёй прихо́дятся. Ко́е-кто обяза́тельно вспо́мнит, что у Богда́на, отца́ Ю́шки была́ родна́я сестра́ Мари́я, вы́шедшая за́муж за костромско́го дворяни́на Ива́на Шесто́ва и роди́вшая ему́ дочь Ксе́нию. Дай им по́вод, ско́ро распосле́дний моско́вский мухоблуд и тартыга на ка́ждом углу́ бу́дет крича́ть, что самозва́нец Гри́шка Отре́пьев тебе́, ма́тушка, двою́родным бра́том прихо́дится, а мне дя́дькой! Ты э́того хо́чешь?
И́нокиня Ма́рфа то́лько руко́й махну́ла и, покача́в седо́й голово́й, произнесла́ сокрушённо:
– Я вну́ков хочу́! Сие́ и а́лчу бо́льше всего́! О том Бо́га молю́! Вре́мя идёт, а ты сло́вно окамене́л в своём уны́нии. Уны́нье – тя́жкий грех! Что тебе́ э́та Хлопова?
– Я люблю́ её!
– Чушь несёшь! Ты её и не знал то́лком.
– Я обеща́л жени́ться!
– Пусто́е! Де́тские кля́твы, что вода́ в решете́. Бы́ло и прошло́. Оста́вь про́шлое в поко́е. Да́же вели́кие госуда́ри вла́стны лишь над бу́дущим!
Царь, скрести́в ру́ки на животе́, не отводи́л гру́стных глаз от истёртых до́сок кра́шенного по́ла пе́ред нога́ми:
– Зна́ешь, что са́мое стра́шное, ма́тушка? Я, Госуда́рь, наделённый пра́вом дарова́ть и́ли забра́ть жизнь любо́го по́дданного, не вла́стен над со́бственной жи́знью!
Ма́рфа отсу́тствующим взгля́дом посмотре́ла куда́-то в пустоту́ пове́рх головы́ сы́на и хо́лодно произнесла́:
– Я зна́ю, Ми́ша, но пома́занник Бо́жий не име́ет пра́ва на обы́чную жизнь. Госуда́рь бере́т неве́сту в жёны не для ти́хого семе́йного сча́стья, а для продолже́ния ца́рского ро́да. Э́то его́ долг пе́ред держа́вой и людьми́.
Михаи́л, подня́в го́лову, едва́ ли не пе́рвый раз за весь разгово́р пря́мо взгляну́л на мать. Глаза́ его́ по-пре́жнему выража́ли кро́тость и смире́ние, но упря́мые скла́дки по края́м пло́тно сжа́тых губ говори́ли об обра́тном.
– Ма́тушка, – на́чал он, осторо́жно подбира́я слова́, – заче́м зва́ли? Де́ло в сле́дствии, что веду́т Гле́бов с Шереме́тьевым? Всё ещё жела́ете, что́бы я отступи́лся от неве́сты свое́й? Изво́льте, но снача́ла я узна́ю пра́вду, а пото́м уже́ приму́ реше́ние!
– И ещё, – доба́вил он по́сле кра́ткой зами́нки, – почи́н мой с благословле́ния Вели́кого госуда́ря, Святе́йшего патриа́рха Филаре́та Ники́тича. Пе́ред ним и отве́т держа́ть бу́ду!
Ни оди́н му́скул не дро́гнул на ка́менном лице́ и́нокини Ма́рфы при упомина́нии своего́ гро́зного супру́га.
– Мне жаль, Ми́ша, что ты мог поду́мать, бу́дто я могу́ жела́ть дурно́го своему́ сы́ну! – произнесла́ она́ как мо́жно мя́гче.
Глаза́ её напо́лнились слеза́ми. Ма́рфа по-ба́бьи всхли́пнула и нело́вко утёрла их ты́льной стороно́й ладо́ни.
– Всё что я де́лаю, ра́ди тебя́! Не скро́ю, у меня́ бы́ло наме́рение отговори́ть тебя́ от зате́и с Хлоповой потому́, что счита́ла её легкомы́сленной, де́рзкой и неучти́вой осо́бой. Но ви́дя твою́ непрекло́нность, я с лёгким се́рдцем уступа́ю. Е́сли Ма́шка сде́лает тебя́ счастли́вым, кто я, что́бы проти́виться ва́шему сою́зу?
– Э́то пра́вда? – расте́рянно спроси́л Михаи́л, и щёки у него́ задрожа́ли от избы́тка чувств.
– Коне́чно! – не моргну́в гла́зом, отве́тила Ма́рфа.
Не в си́лах сде́рживать себя́, царь рывко́м вскочи́л с кре́сла и бро́сился в объя́тия ма́тери. Пле́чи его́ сотряса́ли рыда́ния.
– Спаси́бо! Спаси́бо, ма́тушка! – тверди́л он, хлю́пая но́сом и глота́я слёзы сча́стья.
Ма́рфа улыбну́лась и как в де́тстве, ла́сково погла́дила сы́на по голове́.
– У меня́ бу́дет одна́ про́сьба, – произнесла́ она́ вкра́дчиво.
– Кака́я? – насторожи́лся Михаи́л, осуши́в слёзы кружевны́м бати́стовым платко́м, протя́нутым ма́терью.
– Хочу́, что́бы влады́ка Арсе́ний Элассонский уча́ствовал в дозна́нии.
– Заче́м? Там уже́ есть оди́н священнослужи́тель, пресви́тер Варлаа́м из Чу́дова монастыря́. Впро́чем… – пожа́л плеча́ми царь, уви́дев стально́й блеск в глаза́х ма́тери. – Изво́ль. Мне всё равно́, пусть е́дет. То́лько пусть по́мнит, гла́вным – боя́рин Шереме́тев. Что́бы без склок!
– Вот и сла́вно! – удовлетворённо воскли́кнула Ма́рфа и ещё раз раскры́ла свои́ объя́тия сы́ну.
– Иди́ ко мне, Ми́ша, дава́й обни́мемся и иди́ с Бо́гом! Уста́ла я что́-то сего́дня…
Счастли́вый сын обня́л улыба́ющуюся мать, подста́вив лоб под кре́стное благословле́ние. Он поцелова́л Ма́рфе ру́ку и неспе́шно, слегка́ прихра́мывая, напра́вился к вы́ходу. Когда́ дверь за царём закры́лась, улы́бка ме́дленно сползла́ с лица́ ста́рой и́нокини.
– Мать Евникея, ты здесь? – спроси́ла Ма́рфа, не меня́я по́зы и не повора́чивая головы́.
Потайна́я две́рца в перегоро́дке ме́жду двумя́ коло́ннами, подде́рживающими ни́зкие сво́ды ке́льи, бесшу́мно отвори́лась, обнару́живая за ней небольшо́е помеще́ние, служи́вшее и́нокине Ма́рфе для та́йных встреч и секре́тных перегово́ров. Ста́рица Евникея, шурша́ скла́дками дли́нной ма́нтии, прошла́ по ке́лье и мо́лча усе́лась на кре́сло, оста́вленное царём.
– Всё слы́шала? – спроси́ла у неё Ма́рфа.
– Ка́ждое сло́во, сестри́ца! – отве́тила Евникея.
Ма́рфа покача́ла голово́й.
– Тяну́ть бо́льше нельзя́! Что там твой Ми́шка?
Евникея кри́во ухмыльну́лась, обнажа́я ряд кре́пких, здоро́вых зубо́в, ре́дких для люде́й её во́зраста.
– Детищь мой ско́льзкий, как лягу́ха боло́тная, но обеща́л всё устро́ить, как на́до. Говори́т, его́ челове́к при Хлоповой своё де́ло зна́ет.
– Отра́дно слы́шать, – кивну́ла Ма́рфа, откры́в ма́ленький ларе́ц, стоя́вший на изя́щном резно́м сто́лике ря́дом с её кре́слом, и вы́нула из него́ па́ру сви́тков, скреплённых её ли́чной печа́тью.
– Одна́ко, мы, сестра́, то́же сложа́ ру́ки сиде́ть не должны́.
Пе́рвым Ма́рфа протяну́ла Евникее сви́ток побо́льше.
– Э́то отда́шь нача́льнику Зе́мского прика́за Степа́ну Проестеву.
– А э́тот, – помаха́ла она́ в во́здухе вторы́м, – перешлёшь сама́ зна́ешь кому́! То́лько осторо́жно! По́мни, то́лько ты и я!
Ста́рица Евникея утверди́тельно кивну́ла, успока́ивая ца́рственную ро́дственницу, и, забра́в о́ба письма́, прошелесте́ла к вы́ходу, не пророни́в бо́льше ни сло́ва.
Оста́вшись одна́, Вели́кая госуда́рыня отки́нулась на спи́нку своего́ кре́сла и уста́ло закати́ла гла́глаза́. Ми́мо неё сло́вно те́ни снова́ли молчали́вые черни́цы и монасты́рские слу́жки. Ины́е, соблюда́я все прили́чия, да́же обраща́лись к ней по каки́м-то неотло́жным хозя́йственным дела́м, но ста́рая мона́хиня не замеча́ла их и не отвеча́ла. Она́ ду́мала!
Глава́ девя́тая.
У́тренняя слу́жба показа́лась отцу́ Фео́не чрезме́рно поры́вистой и беспоко́йной. Мона́хи и миря́не, прису́тствовавшие в хра́ме, постоя́нно перегля́дывались и шепта́лись ме́жду собо́й, су́етными мы́слями свои́ми находя́сь далеко́ от собы́тий земно́й жи́зни Спаси́теля, ко́им и была́ посвящена́ слу́жба, соверша́емая хму́рым, си́льно раздоса́дованным происходя́щим игу́меном Илларием. Причи́на разуме́ется кры́лась в собы́тиях проше́дшего дня. Лю́ди бы́ли возбуждены́ и захва́чены ду́мами о том, смо́жет ли ста́рец Ио́в исцели́ть ца́рскую неве́сту, и́ли труды́ его́ пропаду́т в ту́не? Ве́ра в чуде́сный дар ста́рца у мно́гих была́ сродни́ поклоне́нию местночти́мым святы́м, но всё же, по увере́ньям не́которых са́мых све́дущих и зате́йливых из прису́тствующих баламу́тов, состоя́ние несча́стной мало́ чем отлича́лось от ве́чного упокое́ния. А э́то, что ни говори́, уже́ про́мысел Бо́жий, с кото́рым не поспо́ришь! Я́сно ведь, что Бог не даст – сам не возьмёшь.
Разуме́ется, что как то́лько слу́жба в хра́ме зако́нчилась, вся толпа́, отби́в после́дние покло́ны, хлы́нула к ста́рой казённой пала́те у се́верных воро́т. Лю́ди сгруди́лись на небольшо́й площа́дке пе́ред вхо́дом, и́з-за тесноты́ и ску́ченности пиха́ли друг дру́га локтя́ми, руга́ясь в полголоса, но нару́шить поко́й серди́того ста́рца не реша́лись. В пе́рвых ряда́х, име́я зако́нное преиму́щество над други́ми, стоя́ли бле́дные на́смерть перепу́ганные ро́дственники Мари́и Хлоповой и пристро́ившийся к ним сбо́ку угрю́мый устю́жский воево́да, не́рвно тереби́вший свою́ стри́женную «лопа́той» бо́роду.
Оте́ц Фео́на, сопровожда́емый за́спанным Маври́кием, неспе́шным ша́гом напра́вился прямико́м к Стромилову.
– До́брого здоро́вья, Ю́рий Я́ковлевич! – раскла́нялся мона́х. – Смотрю́, и ты здесь?
– А где мне ещё быть? – скриви́лся воево́да в подо́бии улы́бки и тоскли́во посмотре́л на безо́блачное не́бо. – Неве́ста ца́рская!
Фео́на с прищу́ром посмотре́л на собесе́дника и как бы ме́жду про́чим попра́вил:
– Бы́вшая.
– Как знать? Жа́дной соба́ке мно́го на́до! – многозначи́тельно пожа́л плеча́ми Стромилов и отверну́лся, не проявля́я жела́ния к дальне́йшему разгово́ру.
Мона́х, напро́тив обнару́жил прису́щую ему́ насто́йчивость.
– Заезжа́л к тебе́ пе́ред Вече́рней. Не заста́л. А Каси́м за воро́та не пусти́л, жа́ловался на шайта́на в до́ме!
– Чуди́т не́христь! – натя́нуто улыбну́лся Стромилов. – Ста́рый стал, несёт вся́кую е́ресь.
– А ты чего́ хоте́л, оте́ц Фео́на? – спроси́л он по́сле коро́ткой па́узы.
– Хоте́л рассказа́ть, что на восьмо́й версте́ ста́рого Кичменгского шля́ха нашли́ мы с Маври́кием трёх заре́занных поля́ков. Ещё дво́е живы́х ушли́ ле́сом. Су́дя по всему́, напра́вились в сто́рону Шиленги… Понима́ю так – хотя́т убра́ться из У́стюга.
– Зна́ю о том. Казачки́ с утра́ по сле́ду иду́т, – раздражённо произнёс воево́да и тут же прикуси́л язы́к, но по́здно. Фео́на встрепену́лся и впи́лся глаза́ми в Стромилова.
– Отку́да зна́ешь?
– Соро́ка на хвосте́ принесла́, – не́хотя отве́тил воево́да, стара́ясь не смотре́ть на собесе́дника.
– Поня́тно, – усмехну́лся мона́х, – не та ли э́то соро́ка, у кото́рой ши́тая же́мчугом коро́на на ша́пке?
Фео́на раскры́л ладо́нь. На ней лежа́ло не́сколько кру́пных бе́лых жемчу́жин.
– Э́то чего́? – спроси́л Стромилов, скоси́в взгляд на же́мчуг.
– Подобрал на ме́сте побо́ища, – отве́тил мона́х, протя́гивая нахо́дку воево́де.
– Возьми́ вот! Бу́дет жела́ние, узна́й у «шайта́на», не его́ ли ча́сом пропа́жа?
Стромилов вдруг побронзове́л, как печёный лук и, нату́жно засопе́в, испепели́л Фео́ну гне́вным взгля́дом.
– Вот скажи́ мне, оте́ц Фео́на, как э́то тебе́ удаётся?
– Что и́менно?
– Во всё засу́нуть свой нос! Мне вот любопы́тно!
– Не обижа́йся, Ю́рий Я́ковлевич, – улыбну́лся мона́х, примири́тельно положи́в ладо́нь на запя́стье ру́ки собесе́дника.
– Про́сто поду́май. У них всего́ две ло́шади, о́бе си́льно нагру́женные. Ви́димо ухо́дят с награ́бленным, в том числе́ в окре́стных церквя́х и оби́телях. Как ду́маешь, бро́сят они́ свою́ но́шу?
– Поля́ки? Да никогда́! Коры́сть им глаза́ сле́пит, да ра́зума лиша́ет.
– Вот и казачки́ та́кже ду́мают. Пове́ришь, е́сли по́сле пого́ни привезу́т тебе́ одни́х поко́йников?
Стромилов заду́мался, озада́ченно почеса́в заты́лок.
– Ла́дно, отче, разберёмся! – произнёс он миролюби́во, остыва́я от было́го гне́ва. – У нас всяк зна́ет, где его́ сапо́г жмёт.
На э́том ме́сте разгово́р прерва́лся вдруг возни́кшей суето́й, не́рвными перемеще́ниями и гро́мким шёпотом люде́й, собра́вшихся о́коло ке́льи ста́рца Ио́ва. Тру́дно сказа́ть, что послужи́ло причи́ной их неожи́данного возбужде́ния, и́бо спустя́ не́которое вре́мя по́сле его́ нача́ла, ро́вным счётом ещё ничего́ не произошло́. Толпа́, слегка́ пошуме́в, зати́хла в тя́гостном ожида́нии. Вре́мя шло. Наконе́ц ве́тхая дверь ке́льи со скри́пом отвори́лась, и на поро́ге появи́лась бле́дная как мел простоволо́сая де́вушка в кра́сном сая́не , со́бранном по бока́м в ме́лкую скла́дку.
Фео́на впервы́е за пять лет ви́дел Хлопову и удиви́лся измене́ниям, произоше́дшим с ней. По деви́чьим ме́ркам была́ она́ не так уж и молода́. Бы́ло ей уже́ за два́дцать, а вы́глядела да́же ста́рше свои́х лет. Ви́димо причи́ной тому́ была́ изли́шняя полнота́, впро́чем, ниско́лько Мари́ю не по́ртившая. Красота́ бы́вшей ца́рской неве́сты не потускне́ла с года́ми. Про́сто за проше́дшее вре́мя ю́ная де́вушка преврати́лась в молоду́ю же́нщину. Хлопова уста́ло прислони́лась к дверно́му косяку́ и расте́рянно огляде́ла собра́вшихся пусты́м взгля́дом, сло́вно не ви́дя их.
Исто́шно заголоси́ла стару́ха из толпы́, в тон ей заголоси́ли ещё не́сколько. Похо́жий на ле́шего мужи́к в си́ней косоворо́тке остервене́ло рвану́л во́рот руба́хи и упа́в на коле́ни, глота́я пыль попо́лз к ке́лье Ио́ва, трубя́ как иерихо́нская труба́:
– Чу́до! Сверши́лось, благоде́тели!
Как по кома́нде толпа́ вы́дохнула:
– Чу́до!
И загомони́ла на ра́зные голоса́. При э́том ка́ждый усе́рдствовал исключи́тельно для себя́, не слу́шая и перебива́я остальны́х. Опо́мнились и ро́дственники ца́рской неве́сты, со всех ног бро́сившись к ошеломлённой де́вушке, они́ восклица́ли что́-то бессвя́зное, тряся́ и щу́пая её сло́вно бесчу́вственную ку́клу.
Дли́лся э́тот бо́дрый база́рный перегу́д ро́вно до того́ сро́ка, пока́ из ке́льи не вы́шел её хозя́ин, невысо́кий, худо́й стари́к с больши́м пупы́рчатым но́сом, кото́рый не мог скрыть да́же глубо́кий ку́коль на голове́. Ио́в сме́рил собра́вшихся суро́вым взгля́дом немига́ющих глаз, наполови́ну скры́тых ло́хмами седы́х брове́й. Его́ изре́занное морщи́нами лицо́, скоре́е напомина́ющее мши́стый ствол ста́рого ке́дра, бы́ло бесстра́стно-непроница́емым.
– Оте́ц Фео́на, – проскрипе́л он, вы́смотрев мона́ха среди́ собра́вшихся, – поди́ сюда́! Помоги́ мне!
Фео́на со всей осторо́жностью помо́г ста́рцу переступи́ть поро́г ке́льи, держа́ его́ под ле́вый ло́коть. Выйдя нару́жу, стари́к благода́рно кивну́л, освобожда́я ру́ку, и зна́ком отпусти́л мона́ха.
– Спаси́ Христо́с, – произнёс он, с ви́димым трудо́м опе́ршись на большу́ю сукова́тую па́лку, служи́вшую ему́ по́сохом.
– Не уходи́ далеко́! – доба́вил он, блесну́в на мона́ха малахи́товым гла́зом. – По́дле побудь.
Оте́ц Фео́на мо́лча поклони́лся и отошёл на пару́ шаго́в наза́д, про себя́ гада́я, заче́м он пона́добился ста́рцу?
Меж тем, взяв де́вушку за́ руку, Ио́в вошёл в круг, образо́ванный отступа́вшим пе́ред ним наро́дом.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
