Владимирка
Ой, дорога ль ты, дороженька пробойная,Ты пробойная ль дороженька, прогонная!Уж и много на Руси у нас дороженек,Что дорог ли широкатных, поисхоженных:По иным гоняют царских слуг – солдатушек,По иным бредет убогий богомольный люд,От Соловок до Киева, по угодничкам,Что по третьим ли дорожкам шлют красён товарВсё купцы, да молодцы, да володимирцы.Широки ль уж те дорожки да укатисты,А уж шире ль, да длиннее, да утоптаннейНашей матушки Владимирки – не быть нигде!Не одни-то по ней поручни притерлися,Не одни-то быстры ноженьки примаялись,Что и слез на ней немало ли проливано,А и песен про нее ль немало сложено!Далеко ты в даль уходишь непроглядную,Во студеную сторонушку сибирскую,Ох, дорога ль ты, дороженька пробойная,Ты пробойная ль дорожка володимирская!
Из цикла «Весенние ночи» «А весна, как струна, завывает в груди…»
…А весна, как струна, завывает в груди,Завывает и сердце щекочет…Я люблю – а весна всё сулит впередиИ несбыточной сказкой морочит.А как глянет с весной ночи ясная тень,Поджидать меня выйдет подруга;Загремит соловей, да запахнет сирень –И пойдем мы вдоль сонного луга…
…А весна, как струна, завывает в груди,Завывает и сердце щекочет…Я люблю – а весна всё сулит впередиИ несбыточной сказкой морочит.
А как глянет с весной ночи ясная тень,Поджидать меня выйдет подруга;Загремит соловей, да запахнет сирень –И пойдем мы вдоль сонного луга…
«…И в саду тишина…»…И в саду тишина, –Лишь кузнечик в траве заливается;Перламутром лунаВ стеклах окон скользит-отражается…И от сонных цветовЛьется влага вокруг ароматная,И ночных соловьевГде-то песня слышна перекатная.И раскрыто окно –А в окне том головка влюбленнаяЗагляделась давно,Как играет река осребренная.И не знаешь, она льЭту ночь разожгла сладострастнее, –Иль сквозь белый вуальНочь ее озаряет прекраснее!..
…И в саду тишина, –Лишь кузнечик в траве заливается;Перламутром лунаВ стеклах окон скользит-отражается…
И от сонных цветовЛьется влага вокруг ароматная,И ночных соловьевГде-то песня слышна перекатная.
И раскрыто окно –А в окне том головка влюбленнаяЗагляделась давно,Как играет река осребренная.
И не знаешь, она льЭту ночь разожгла сладострастнее, –Иль сквозь белый вуальНочь ее озаряет прекраснее!..
«О, взгляни ты: голубые звезды робко блещут…»О, взгляни ты: голубые звезды робко блещут,Бледно-палевою лентой даль окаймлена…Листья кленов, осребренные, едва трепещут,Осребренные, змеяся, волны робко плещут,Робкой негой молодая ночь истомлена;Но той неги обаятельней лилась бы сила,Если б робость детскую ты отогнала прочь,И, откинув занавес, окошко растворила,И, дрожа, безмолвная, стыдливо подарилаТихо, всю в одно лобзанье слившуюся ночь…
О, взгляни ты: голубые звезды робко блещут,Бледно-палевою лентой даль окаймлена…Листья кленов, осребренные, едва трепещут,Осребренные, змеяся, волны робко плещут,Робкой негой молодая ночь истомлена;
Но той неги обаятельней лилась бы сила,Если б робость детскую ты отогнала прочь,И, откинув занавес, окошко растворила,И, дрожа, безмолвная, стыдливо подарилаТихо, всю в одно лобзанье слившуюся ночь…
«Что за воздух!.. что за ночь!..»Что за воздух!.. что за ночь!..Чего ж бояться?Тихо полночь в синей глуби застывает;Только листья, замирая, шевелятся,Да собака за рекою где-то лает…А уж темнеть! – даже мне в тиши не видно,Как блистают, изнывая, твои глазки –Так кого ж в глухом саду тебе так стыдноЗа неслышные лобзанья да за ласки?Иль цветы, цветам кивая, нас укажутИ в лугу ревниво путать станут ногу?Но не бойся: всё заснуло понемногу,Разве звезды… да и те уж коль расскажут,Так расскажут в чудной сказке… только богу…
Что за воздух!.. что за ночь!..Чего ж бояться?Тихо полночь в синей глуби застывает;Только листья, замирая, шевелятся,Да собака за рекою где-то лает…А уж темнеть! – даже мне в тиши не видно,Как блистают, изнывая, твои глазки –Так кого ж в глухом саду тебе так стыдноЗа неслышные лобзанья да за ласки?Иль цветы, цветам кивая, нас укажутИ в лугу ревниво путать станут ногу?Но не бойся: всё заснуло понемногу,Разве звезды… да и те уж коль расскажут,Так расскажут в чудной сказке… только богу…
«…Но боже! как забыть…»…Но боже! как забытьТу ночь туманную, когда в пустой аллее,Склонясь плечом к плечу, мы медленно с ней шли:Какой-то нежный звук едва дрожал вдали,И что-то вторило в груди ему больнее…А поле тусклое в серебряный туманВдали, как озеро разлившись, уходило –И полная луна сквозь сеть ветвей скользилаПо бледному лицу… и аромат полянОт скошенной травы струился негой зыбкой.Вся ночь – один аккорд, один безмолвный хор!..Мы шли – и теплился ее потухший взорТакою тихою и доброю улыбкой…И так понятен был мне смысл ее речейСтыдливо-искренних, и робких, и тоскливых –О, как бы я тогда в объятьях молчаливыхВсю горечь и любовь испил бы вместе с ней!..Мне слез хотелося, и воли, и страданья,Да смеху детского, да песен, да весны,А кто-то всё шептал: ребяческие сны!..Оставь, забудь ее… то глупые желанья!..
…Но боже! как забытьТу ночь туманную, когда в пустой аллее,Склонясь плечом к плечу, мы медленно с ней шли:Какой-то нежный звук едва дрожал вдали,И что-то вторило в груди ему больнее…А поле тусклое в серебряный туманВдали, как озеро разлившись, уходило –И полная луна сквозь сеть ветвей скользилаПо бледному лицу… и аромат полянОт скошенной травы струился негой зыбкой.Вся ночь – один аккорд, один безмолвный хор!..Мы шли – и теплился ее потухший взорТакою тихою и доброю улыбкой…И так понятен был мне смысл ее речейСтыдливо-искренних, и робких, и тоскливых –О, как бы я тогда в объятьях молчаливыхВсю горечь и любовь испил бы вместе с ней!..Мне слез хотелося, и воли, и страданья,Да смеху детского, да песен, да весны,А кто-то всё шептал: ребяческие сны!..Оставь, забудь ее… то глупые желанья!..
Перед весноюСнег лежит еще на крышах,Искрясь яркой белизной,А уж в воздухе к полуднюОтзывается весной…Так и тянет всё на солнцеПерейти, туда, где тает,Где с морозцем легким яркоСолнце щеки припекает.И идешь – идешь и дышишьОстрым воздухом вольнее,И на взгляд все лица кажутКак-то лучше и добрее;И идешь – и слух щекочет –Будто звуков детских нега –Звонкий шелест резвых капельХрупко тающего снега.
Снег лежит еще на крышах,Искрясь яркой белизной,А уж в воздухе к полуднюОтзывается весной…
Так и тянет всё на солнцеПерейти, туда, где тает,Где с морозцем легким яркоСолнце щеки припекает.
И идешь – идешь и дышишьОстрым воздухом вольнее,И на взгляд все лица кажутКак-то лучше и добрее;
И идешь – и слух щекочет –Будто звуков детских нега –Звонкий шелест резвых капельХрупко тающего снега.
Париж, июль 1848Мне снился восторженный сон:Гас вечер на небе багровом,И в воздухе грохот и стонНосились в величьи суровом.Вся улица кровью полна,Весь город в смятеньи от страха –И вон уж позорно виднаНа площади черная плаха.Под ядрами рушится дом,Визжит и взвивается пламя –И веет во пламени томКровавое красное знамя.Работают дружно штыки,Гремят вдалеке барабаны –И ломятся массой полкиК завалам в народные станы.А там уж последний упал –Конец благородной надежде;Но кто-то над павшими всталВ сияющей белой одежде:Над облаком дыма, во мгле,Стоял он на той баррикадеС терновым венком на челеИ с мукой предсмертной во взгляде.Он руки свои простирал,Гвоздями пробитые руки,И лик его кроткий дышалБлаженством божественной муки.Ветвь мира для мира всегоДержал он средь павшего стана,И в правом боку у негоСочилася новая рана.Но тихо народ умирал,Лобзая священные раны, –А вечер во мраке вставал,И били вдали барабаны…
Мне снился восторженный сон:Гас вечер на небе багровом,И в воздухе грохот и стонНосились в величьи суровом.Вся улица кровью полна,Весь город в смятеньи от страха –И вон уж позорно виднаНа площади черная плаха.Под ядрами рушится дом,Визжит и взвивается пламя –И веет во пламени томКровавое красное знамя.Работают дружно штыки,Гремят вдалеке барабаны –И ломятся массой полкиК завалам в народные станы.А там уж последний упал –Конец благородной надежде;Но кто-то над павшими всталВ сияющей белой одежде:Над облаком дыма, во мгле,Стоял он на той баррикадеС терновым венком на челеИ с мукой предсмертной во взгляде.Он руки свои простирал,Гвоздями пробитые руки,И лик его кроткий дышалБлаженством божественной муки.Ветвь мира для мира всегоДержал он средь павшего стана,И в правом боку у негоСочилася новая рана.Но тихо народ умирал,Лобзая священные раны, –А вечер во мраке вставал,И били вдали барабаны…
Из цикла «Хандра» «Хандра… опять хандра!..»
Хандра… опять хандра!.. Уж близко к полуночи…Ни зги не видно мне, – вся комната мертва…Давно вперяются пытливо в угол очи:Там будто слышатся дыханье и слова…Всё пусто… На дворе и снег идет, и вьюга.Но неотвязчиво там кто-то есть в углу! –Я не один!.. но кто ж? – не ты ль, моя подруга?..Чу!.. ставнем хлопнуло! – то ветер режет мглу:И воет, и хрипит, и плачет он, и стонет…Я болен… слушаю – и чую, как во сне:То сердце вещее кого-то всё хоронит,И кто-то плачет в нем… и плачет обо мне…
Хандра… опять хандра!.. Уж близко к полуночи…Ни зги не видно мне, – вся комната мертва…Давно вперяются пытливо в угол очи:Там будто слышатся дыханье и слова…Всё пусто… На дворе и снег идет, и вьюга.Но неотвязчиво там кто-то есть в углу! –Я не один!.. но кто ж? – не ты ль, моя подруга?..Чу!.. ставнем хлопнуло! – то ветер режет мглу:И воет, и хрипит, и плачет он, и стонет…Я болен… слушаю – и чую, как во сне:То сердце вещее кого-то всё хоронит,И кто-то плачет в нем… и плачет обо мне…
«Осень… спят седые тучи…»Осень… спят седые тучи…В поле сыро и туманно,И в тумане лес и кручиИсчезают беспрестанно.Выйду ль в сад – и средь дорожкиВсё ищу, с полуистомой,Легкий след какой-то ножки,И родной и незнакомой…В сердце смутная заботаИ тоски залетной жало –Словно жаль ему чего-то,Словно что-то потеряло…Не цвести немым долинам:Грезы вешние далеко, –Только астры по куртинамДомерзают одиноко…
Осень… спят седые тучи…В поле сыро и туманно,И в тумане лес и кручиИсчезают беспрестанно.
Выйду ль в сад – и средь дорожкиВсё ищу, с полуистомой,Легкий след какой-то ножки,И родной и незнакомой…
В сердце смутная заботаИ тоски залетной жало –Словно жаль ему чего-то,Словно что-то потеряло…
Не цвести немым долинам:Грезы вешние далеко, –Только астры по куртинамДомерзают одиноко…
«Я б ушел от вас на берег моря…»Я б ушел от вас на берег моря,Где в раскатных звуках грохот льется,И, созвучьям волн и леса вторя,Всё бы пел, что на душе споется…Я б глядел, как в вечер, над заливомМлея, тает розовое солнцеИ вдали янтарным переливомИскрит ветхой хижины оконце,Искрит в небе сетку стаи чаек,Быстрый взмах широких, белых крылий,А вблизи, дробясь в росе лужаек,Золотит ковер душистых лилий.Я набрал бы ракушек прибрежныхИ, из горсти в горсть пересыпая.Заигрался б в трелях ночи нежных,Детский смех вдоль моря разливая…Пусть бы люди проходили мимо,Пусть ребенка звали б сумасшедшим, –Что мне в них!.. зато душа незримоРаспростилась бы со злым прошедшим!Надоел мне город ваш бездушный,Ваша чинность, чопорность уборов,Добрый нрав, мещанству лишь послушный.Да и барабанный бой всех споровВ вольном духе о российском миреС тайной жаждой теплого местечкаДа о том, что «дважды два – четыре,А не стеариновая свечка!».Надоели мне борьба за веруВ донкихотские свои затеиИ друзей, не выспавшихся в меру,Все трансцендентальные идеи!
Я б ушел от вас на берег моря,Где в раскатных звуках грохот льется,И, созвучьям волн и леса вторя,Всё бы пел, что на душе споется…Я б глядел, как в вечер, над заливомМлея, тает розовое солнцеИ вдали янтарным переливомИскрит ветхой хижины оконце,Искрит в небе сетку стаи чаек,Быстрый взмах широких, белых крылий,А вблизи, дробясь в росе лужаек,Золотит ковер душистых лилий.Я набрал бы ракушек прибрежныхИ, из горсти в горсть пересыпая.Заигрался б в трелях ночи нежных,Детский смех вдоль моря разливая…Пусть бы люди проходили мимо,Пусть ребенка звали б сумасшедшим, –Что мне в них!.. зато душа незримоРаспростилась бы со злым прошедшим!Надоел мне город ваш бездушный,Ваша чинность, чопорность уборов,Добрый нрав, мещанству лишь послушный.Да и барабанный бой всех споровВ вольном духе о российском миреС тайной жаждой теплого местечкаДа о том, что «дважды два – четыре,А не стеариновая свечка!».Надоели мне борьба за веруВ донкихотские свои затеиИ друзей, не выспавшихся в меру,Все трансцендентальные идеи!
«Проклятая!.. И нет ни в чем исхода…»Проклятая!.. И нет ни в чем исхода.И здесь мутит с утра и до утра,Всё пошлый сон, всё глупая хандраИ гнусная-прегнусная погода…Осенний свет… На слякоть – благодать!Взгляну в окно – старьевщик в лужах бродит;Тоскливо он гнусит: «Старья продать!» –Я продал бы, – товар-то не подходит…А рад бы сбыть всё лишнее старье! –Не купишь ли мечты о днях свободы,Хандру и желчь, и горькое житье.Надежды, скорбь старые невзгоды,Да заодно и старую любовь?Наскучило мне ждать с таким товаром!Другим глупцам его ты сбудешь вновь,А уж любовь… бери, пожалуй, даром!..
Проклятая!.. И нет ни в чем исхода.И здесь мутит с утра и до утра,Всё пошлый сон, всё глупая хандраИ гнусная-прегнусная погода…Осенний свет… На слякоть – благодать!Взгляну в окно – старьевщик в лужах бродит;Тоскливо он гнусит: «Старья продать!» –Я продал бы, – товар-то не подходит…А рад бы сбыть всё лишнее старье! –Не купишь ли мечты о днях свободы,Хандру и желчь, и горькое житье.Надежды, скорбь старые невзгоды,Да заодно и старую любовь?Наскучило мне ждать с таким товаром!Другим глупцам его ты сбудешь вновь,А уж любовь… бери, пожалуй, даром!..
Из цикла «Испанские мотивы». Auto Da Fe Из царствования Филиппа III
Посвящено Л. А. Мею
Звон в церквах и клики буйной черниНад взволнованным Мадритом…Знать, к святому делу черной казниДан призыв иезуитом.Пред собором, над стеной народа,Встал костер и столб позорный,У костра палач, и крест, и стража,И монах в сутане черной.А на двух концах площадки пышноДве трибуны возвышались,И, смирясь о имени Христовом,Там две власти красовались:На одной – потупя долу взоры,Бос и скорбен, в ризе бедной,Сам великий инквизитор кроткоВосседал, сухой и бледный.Запевал он глухо de profundisМеж отшельников суровых,С мрачным хором красных кардиналовИ епископов лиловых.На другой трибуне, в царском блеске,Стал король с почетной свитойПред немой толпой надменных грандов,Гордо шляпами покрытой.За решетками резных балконов,Меж ковров и флагов – дамы;И хмельно, что праздника и пира,Ждет Мадрит кровавой драмы…Всё готово… но к столбу с монахомНе выходит осужденный, –А уж чьим-то грозным приговоромБрошен страх в народ смущенный.Что-то будет… Тихо инквизиторПоднялся, не двинув бровью, –И палач, с его благословенья,Принял склянку с чьей-то кровью.Факел брошен, – миг – и пламя рвется…Кровь преступная пролиласьИ на углях смрадно зашипела,Потекла и задымилась…Распростерся в скорби покаяннойСам король перед распятьем, –И собор ту кровь, во имя божье,Заклеймил святым проклятьем.Только тут народ, очнувшись, понялСтранной казни той значенье:Вспомнил он, как жид один недавноШел с синклитом на сожженье;Вспомнил он, как был тогда спокоенЛик торжественный и ясный,Как бесстрашно, поступью святого,На костер взошел несчастный.Дрогнул весь народ и в смутном страхеВдруг замолкнул, изумленный, –И король, взирая на страдальца,Тихо вымолвил, смущенный:«Суд неправ… И жид не перед нами льВышел к смерти без боязни?Лишь одни святые страстотерпцыТак ходили к месту казни!..»Но сказал он – отшатнулись гранды,В страхе вдруг прервались хоры,И на дерзкого великий инквизиторПоднял медленные взоры…Суд назначен…В черной зале свечи…Тень скрестилась от распятья…За столом, в зловещем полумраке,Чуть видна босая братья…И тогда верховным альгвазилом,В каске с спущенным забралом,Был введен преступник и поставленПред священным трибуналом.То король был… Осуждался имиОн за дерзкое сомненьеВ приговоре их непогрешимом –На публичное сожженье.Но к костру предстать они не смелиСо лжежертвою державной:Он по сану и священству властиИнквизиции был равный.И решил великий инквизитор,Всепрощающей любовью,Что король свой грех великий долженИскупить сожженной кровью.И тогда палач ему ланцетомДерзко царственную рукуТронул, и понес ту кровь, с синклитом,На сожженье и на муку…Не преданье это и не сказка –Быль: зане, в пылу суровом,Изуверство нагло попиралоВсё – о имени Христовом!
Посвящено Л. А. Мею
Звон в церквах и клики буйной черниНад взволнованным Мадритом…Знать, к святому делу черной казниДан призыв иезуитом.
Пред собором, над стеной народа,Встал костер и столб позорный,У костра палач, и крест, и стража,И монах в сутане черной.
А на двух концах площадки пышноДве трибуны возвышались,И, смирясь о имени Христовом,Там две власти красовались:
На одной – потупя долу взоры,Бос и скорбен, в ризе бедной,Сам великий инквизитор кроткоВосседал, сухой и бледный.
Запевал он глухо de profundisМеж отшельников суровых,С мрачным хором красных кардиналовИ епископов лиловых.
На другой трибуне, в царском блеске,Стал король с почетной свитойПред немой толпой надменных грандов,Гордо шляпами покрытой.
За решетками резных балконов,Меж ковров и флагов – дамы;И хмельно, что праздника и пира,Ждет Мадрит кровавой драмы…
Всё готово… но к столбу с монахомНе выходит осужденный, –А уж чьим-то грозным приговоромБрошен страх в народ смущенный.
Что-то будет… Тихо инквизиторПоднялся, не двинув бровью, –И палач, с его благословенья,Принял склянку с чьей-то кровью.
Факел брошен, – миг – и пламя рвется…Кровь преступная пролиласьИ на углях смрадно зашипела,Потекла и задымилась…
Распростерся в скорби покаяннойСам король перед распятьем, –И собор ту кровь, во имя божье,Заклеймил святым проклятьем.
Только тут народ, очнувшись, понялСтранной казни той значенье:Вспомнил он, как жид один недавноШел с синклитом на сожженье;
Вспомнил он, как был тогда спокоенЛик торжественный и ясный,Как бесстрашно, поступью святого,На костер взошел несчастный.
Дрогнул весь народ и в смутном страхеВдруг замолкнул, изумленный, –И король, взирая на страдальца,Тихо вымолвил, смущенный:
«Суд неправ… И жид не перед нами льВышел к смерти без боязни?Лишь одни святые страстотерпцыТак ходили к месту казни!..»
Но сказал он – отшатнулись гранды,В страхе вдруг прервались хоры,И на дерзкого великий инквизиторПоднял медленные взоры…
Суд назначен…В черной зале свечи…Тень скрестилась от распятья…За столом, в зловещем полумраке,Чуть видна босая братья…
И тогда верховным альгвазилом,В каске с спущенным забралом,Был введен преступник и поставленПред священным трибуналом.
То король был… Осуждался имиОн за дерзкое сомненьеВ приговоре их непогрешимом –На публичное сожженье.
Но к костру предстать они не смелиСо лжежертвою державной:Он по сану и священству властиИнквизиции был равный.
И решил великий инквизитор,Всепрощающей любовью,Что король свой грех великий долженИскупить сожженной кровью.
И тогда палач ему ланцетомДерзко царственную рукуТронул, и понес ту кровь, с синклитом,На сожженье и на муку…
Не преданье это и не сказка –Быль: зане, в пылу суровом,Изуверство нагло попиралоВсё – о имени Христовом!
FandangoNo vos engria senora
Ser de alta esfera.
Чуть с аккордом двух гитарЛихо щелкнут кастаньеты –Для фанданго страстных парБойче всех мри куплеты.И пляшу я – вихрь огня! –Пред окном моей сеноры,Но сенора от меняГордо прочь отводит взоры…Чуть погаснет яркий день,Я – к коню: к сеноре время!..Мигом шляпу набекрень,Плащ за плечи, ногу в стремя –И гарцую – вихрь огня! –Пред окном моей сеноры,Но сенора от меняГордо прочь отводит взоры…Эй, сенора! не пугай! –Что за чванство! род твой знают,Но к высоким башням, знай,Тоже лестницы бывают!..
No vos engria senora
Ser de alta esfera.
Чуть с аккордом двух гитарЛихо щелкнут кастаньеты –Для фанданго страстных парБойче всех мри куплеты.
И пляшу я – вихрь огня! –Пред окном моей сеноры,Но сенора от меняГордо прочь отводит взоры…
Чуть погаснет яркий день,Я – к коню: к сеноре время!..Мигом шляпу набекрень,Плащ за плечи, ногу в стремя –
И гарцую – вихрь огня! –Пред окном моей сеноры,Но сенора от меняГордо прочь отводит взоры…
Эй, сенора! не пугай! –Что за чванство! род твой знают,Но к высоким башням, знай,Тоже лестницы бывают!..
Страницаиз5
СкороКнижный режим