Глава двенадцатая
– Не плачь, Дуня, не плачь, моя тихая, грустная голубонька… Приеду я к тебе… Через год даже, может статься, приеду с Кавказа тебя проведать! – тараторила Наташа, обнимая прильнувшую к ее груди подружку.
Одетая в нарядное «домашнее» платьице Наташа казалась старше и красивее. Нелепо выстриженную головку прикрывал бархатный берет. Черные глаза сверкали оживлением. Яркий румянец не сходил с пылающих щек девочки. Это была прежняя Наташа, живая, беззаботная птичка, почуявшая «волю», довольство и прежнюю богатую, радостную жизнь, по которым бессознательно тосковала ее маленькая душа. Дуня, едва удерживая слезы, стояла перед нею.
– Ты нас скоро забудешь! – с тоскою шептала она.
– Тебя-то уж никогда! Да и всех вас тоже! – с тем же радостным оживлением говорила Наташа толпившимся вокруг нее девочкам.
И тут же восторженно прибавляла, сияя яркими глазками:
– У княгини дом как дворец, лошади всех мастей на конюшне… Стада баранов, овец, а под самым Тифлисом именье… усадьба в горах, сплошь заросшая виноградниками. Я вам присылать каждую осень виноград стану. Целые корзины буду присылать.
– Сладкого самого! – облизываясь, вставила Маша Рыжова.
– Вспомнит, ежели не забудет! – сострила Васса.
Пока княгиня Маро завершала последние формальности с бумагами Наташи в квартире Екатерины Ивановны, Наташа, нарядная и оживленная, как мотылек в сопровождении ближайших своих подруг-сверстниц, обегала весь приют, прощаясь со всеми.
– Прощайте, Фаина Михайловна! – звонко выпевал ее колокольчик-голосок. – Так-таки и не пришлось вам меня остричь, а? – лукаво прибавляла она шепотом, обнимая старушку.
– Прощай, плутовочка, нас не забывай!
– Павла Артемьевна, прощайте! – и низким реверансом «настоящей» барышни Наташа присела перед своим недавним врагом.
– Прощай, девочка, веди себя хорошенько в твоей новой семье, старайся… – Но Наташа уже упорхнула дальше, не дослушав фразы надзирательницы до конца.
– Прощайте, милая, милая тетя Леля! – повиснув на шее горбуньи, искренно, с дрожью в голосе, растроганно шептала она.
– Прощай, моя Наташа! Прощай, нарядная, веселая птичка, оставайся такою, какова ты есть, – со сладкой грустью говорила Елена Дмитриевна, прижимая к себе девочку, – потому что быть иной ты не можешь, это не в твоих силах. Но сохраняя постоянную радость и успех в жизни, думай о тех, кто лишен этой радости, и в богатстве, в довольстве не забывай несчастных и бедных, моя Наташа!
На минуту легкое облачко набежало на оживленное лицо девочки.
Она внимательно, мягко и любовно глянула в прекрасные глаза горбуньи.
– Да, тетя Леля, я постараюсь… да! – чуть слышно произнесли малиновые губки уезжающей.
Последнее прощанье с начальницей, со старшими, со своими…
– Прощай, Наташа! Принцесса заколдованная! Фея моя! Душенька! Красавица моя! – рыдала Феничка, покрывая поцелуями лицо и плечи девочки. – Тебя одну я любила «по-настоящему», а за другими бегала, дурила, чтоб тебе досадить…
– Уж будто? – лукаво улыбнулась Наташа.
– Вот тебе господь свидетель!
– Полно тебе, Феня! И так верю! – и неожиданная шаловливая улыбка пробежала по Наташиному лицу.
– А тебе-то уж я бананов пришлю, наверное… Только раньше поучись их кушать хорошенько! – шепотом добавила она в раскрасневшееся ушко девушки.
Еще последние объятия… поцелуи… Последний прощальный привет Дуне, окаменевшей в своей безысходной тоске, и стройная фигурка подростка в бархатном берете резво выбежала на приютский подъезд…
– Прощайте! Все прощайте! – кричала, глядя на окна приюта, Наташа, садясь подле княгини в извозчичью коляску у крыльца.
– До свиданья, Дуняша, любимая моя!
Заняв все подоконники в зале, выходившей окнами на улицу, приютки махали платками, кивали, кланялись и кричали последнее приветствие уезжавшей подруге.
Но вот отъехала коляска… завернула за угол, и скрылась из виду черноглазая девочка с радостной праздничной и свежей, как майское утро, душой.
– Уехал ангел наш… покинул голубь сизой гнездышко свое… – запричитала было Феничка.
– Молчи! – неожиданным резким движением дернув ее за руку, шепнула Дорушка, глазами указывая ей на Дуню, прильнувшую к оконному стеклу бледным без кровинки лицом.
– Была Наташа, и нет Наташи! – почти беззвучно проронили эти побелевшие губки.
– И надо радоваться, что такая судьба выпала ей на долю, – послышался позади приюток знакомый милый голос. И тетя Леля с улыбкой сочувствия и ласки положила худенькую ручку на Дунино плечо.
– Наташа – дитя не нашей серой среды… – продолжала она с грустью. – Она предназначена судьбою для иной доли… Наташа – это пышный махровый бутон розы среди рас, скромных полевых цветочков, девочки мои. Она бы зачахла в нашей рабочей трудовой обстановке, непривычная к ремесленной работе и труду. Она как рыбка среди родной стихии, в богатстве, довольстве и холе… И надо радоваться, что так сложилась ее судьба. Будем надеяться, что на своем празднике жизни Наташа не забудет тех, кому суждены будни, полные лишений, борьбы и труда.
Снова завертелись бесшумно и быстро колеса приютской машины…
Прошла весна… Наступило пышное лето. Снова зазеленели ивы и березы в приютском саду… От Наташи с Кавказа приходили редкие письма… От них веяло тонким ароматом дорогих духов, от этих голубых и розовых листочков, и таким радостным молодым счастьем, что невольный отблеск его загорался и в сердцах приютских девочек.
Дуня с наслаждением сладкой печали читала и перечитывала эти письма, в которых говорилось о новой счастливой доле ее подруги… О любви и нежных о ней заботах доброй благодетельницы княгини Маро… О том, что она поступила в Тифлисскую гимназию и что о лучшей жизни ей, Наташе, нечего и мечтать. Княгиня Маро стала ее второю матерью, не отказывающей ей ни в чем, решительно ни в чем. И под впечатлением этих писем тоска по уехавшей подруге незаметно таяла в Дунином сердце.
Новая возникшая дружба с Нан, приезжавшей теперь в приют чаще прежнего, старая привязанность к Дорушке – все это облегчало тоску Дуни по Наташе и примиряло с нею.
А время шло… В неустанной работе, в труде, в ученье проходили часы, дни, недели, месяцы и годы… Как молодые деревца, росли и поднимались девочки…
Старшие выходили на «волю», младшие поступали в приют, маленькие, смешные и робкие стрижки. Годы шли незаметно и быстро…
Уехали из приюта и поступили на учительские курсы Феничка, Паланя, Гуня Рамкина, Евгеша… Других воспитанниц разобрали на места… Лучшие рукодельницы водворились в мастерские белошвеек и модисток… Старшие разлетались из приютского гнездышка… На смену их шли средние… Подросло новое поколение девочек и заняло насиженное прежними гнездо…