Глава пятнадцатая
– Смотрите, девицы, стрижки пожаловали!
– Стрижки к нам пришли! Стрижки! – зазвенели по дортуару среднеотделенок веселые, возбужденно приподнятые голоса.
Четыре девочки робко и смущенно остановились у порога, боясь и не решаясь войти.
– Ну, что же вы, – послышался насмешливый и звонкий голосок Фенички, и вся она, тоненькая, стройная, вынырнула откуда-то из темноты.
– Что ж ты, Васса! Входи! Ведь ты не из робких! – взяв за руку смущенную и сиявшую от счастья девочку, говорила она не то радушным, не то насмешливым тоном.
– Оня тоже явилась. Девицы, «сорвиголова – Оня Лихарева» тоже пришла! – смеясь, кричала Шура Огурцова и легонько подтолкнула вперед нимало не робевшую среди «чужих» Оню.
Высокая полная девочка лет четырнадцати подошла к Дуне.
– А ты зачем пожаловала, малышка? – наклонясь к самому лицу маленькой стрижки, спросила она.
Дуня увидела перед собою приятное, свежее личико и серьезные темные глаза.
– Это Гутя Рамкина! «Примерница», – наскоро шепнула ей Паша Канарейкина, знавшая все тайное и явное, происходившее в стенах приюта.
Гутя Рамкина сразу понравилась Дуне, и она доверчиво протянула ей ручонку.
– Ну, к кому же вы пришли, малыши?
Хорошенькое личико Фенички складывалось каждый раз, как она обращалась к стрижкам, в чуть презрительную усмешечку.
Задыхаясь от счастья находиться так близко к своему кумиру, Васса, багровая и сияющая, заявила:
– Нас Липочка Сальникова погадать пригласила… Говорит, гадалка объявилась у вас.
Веселый взрыв смеха вспыхнул и тотчас же погас в дортуаре…
– Шшш! – усиленно зашикали на хохочущих «примерницы», то есть лучшие по успехам и поведению воспитанницы. – Огалтели вы, что ли? Тес, непутевые! Нашли время смеяться тоже! Как раз Пашка придет! – послышались несмелые голоса в разных концах спальни.
– Пашки нет! Пашка со двора ушла! – давясь от приступов смеха, возражали шалуньи.
– А Антонина Николаевна? Небось забыли? Она заместо Пашки оставлена. Как раз нагрянет!
– Придет лампу тушить в половине одиннадцатого, а к тому времени тихо будет небось.
Средние и старшие ложились спать на час позднее стрижек, и этим объяснялось то обстоятельство, что во время абсолютного покоя в спальне малышей в двух «старших» дортуарах еще и не думали укладываться в постели.
– Так это они к гадалке притащились! Ну, ладно, будет вам и гадалка! – вытирая выступившие от смеха в ее крошечных свиных глазах слезы, говорила Липа Сальникова, задорно улыбаясь детям.
– Паланя, – обратилась она затем к высокой, вертлявой, похожей на цыганку девочке с бойко поглядывающими на всех цыганскими же глазами. – Паланя! Ты им погадаешь? А?
– Понятно, погадаю! – лукаво усмехнувшись, симпатичным звонким голосом отозвалась «цыганка», как прозвали подруги Паланю Заведееву, первую шалунью и заправилу всех проказ в среднем отделении приюта.
– Гадать, так гадать! – рассмеялась Феничка, и черные глазки ее шаловливо блеснули.
– А хныкать не будете? – сурово обратилась к стрижкам рябая Липа.
– Не будем, – робко за всех отвечала Васса.
– Подумаешь – хныкать, как страшно тоже! – расхрабрившись, крикнула Оня, упирая руки в боки и задирая кверху свою и без того задорную рожицу.
– Ну, смотри! Кто заревет если, того вовеки вечные в наш дортуар не пустим, – пригрозила цыганка.
– А теперь глаза закрыть! Все четверо закройте сразу и носом в стену!.. Раз! Два! Три!
Едва успела произнести последнее слово Паланя, как все три стрижки зажмурились крепко и одним поворотом обернулись спинами к теснившимся к ним среднеотделенкам.
– Когда велю смотреть, можете открыть глаза снова! – командовала «цыганка».
– Ну, а ты что же? – наклонилась к Дуне хорошенькая Феничка. – Делай же все то, что другие…
– Она еще мала! Я лучше ей у себя на постели книжку покажу с картинками, – заступилась за малютку серьезная Гутя.
– Какие нежности – при нашей бедности! – расхохоталась Феничка. – Кто ее звал, а раз пришла с артелью, от артели ни на шаг! Так-то, милые вы мои!
И хорошенькая Клементьева бесцеремонно повернула Дуню лицом к стенке.
Тут между средними поднялось какое-то веселое, чуть внятное шушуканье, какая-то подозрительная беготня… Шорох… легкий звон… потом с шумом был придвинут табурет под лампу, и кто-то легко и ловко вспрыгнул на него… Минутная пауза, и та же быстрая рука уменьшила свет в дортуаре.
Теперь в нем царила полутьма. С трудом можно было разглядеть лица.
– Готово! – громким голосом заявила Липа Сальникова. – Можете повернуться, малыши!
Четыре девочки не заставили повторять приглашения и любопытными глазенками окинули дортуар.
Четверо из средних, Липа, Феничка, Шура Огурцова и маленькая, худенькая Шнурова, держали за четыре конца большой теплый платок на полтора аршина от пола. Под платком на опрокинутом набок табурете сидела «гадалка» Паланя. В темноте под платком черные глаза «цыганки» горели яркими огоньками, а из-за малиновых губ сверкали две ослепительно белые полоски зубов.
«И впрямь цыганка-гадалка!» – мелькнуло в головке Дуни, и она пугливо шарахнулась в угол.
– Кто не боится, кто не страшится, – загудел умышленно грубый глухой голос из-под платка, – пусть войдет в мою палатку и узнает всю правду-матку и про то, что было, и что есть, и что будет, и гаданья моего вовек не забудет. Входи!
– Входи! – эхом откликнулись стоявшие по четырем углам платка девочки.
– Я не пойду. Хоть убейте, не пойду! – испуганно зашептала Паша Канарейкина. – Я с Дуняткой лучше останусь.
– Трусихи! – презрительно фыркнула на них Васса. – А я не боюсь… Глядите! Иду!
– И я тоже! – крикнула Оня.
– Я первая! – тоном, не допускающим возражений, проговорила Васса и шагнула вперед, бросив на Феничку взгляд, без слов выражавший: «Вот видишь, какая я храбрая! А ты и знать меня не хочешь».
Несколькими секундами позднее она уже стояла под платком перед тоненькой фигуркой Палани.
– Я хочу знать… – начала Васса и тотчас же смолкла.
Худенькая ручка Палани протягивала ей в полутьме какой-то холодный круглый предмет. Такой же точно предмет держала в руке и сама «гадалка».
– Молчи и делай все то, что я буду делать! – произнесла заглушенным до шепота голосом Заведеева и, подняв кверху указательный палец правой руки, опустила его под дно небольшого предмета, оказавшегося самым обыкновенным чайным блюдечком. Такое же точно блюдечко имелось и в руках Вассы.
– Повторяй всякое мое движенье! – еще раз приказала цыганка.
Тут Васса тоже опустила палец под свое блюдечко и долго водила им там, стараясь подражать Палане.
Последняя величавым торжественным жестом перенесла палец от дна блюдца к своему лицу и стала производить движения у себя по лбу, по щекам, по носу, по обе стороны носа, вокруг глаз и подбородка. И в то же время не переставала ронять слова глухим, деланным голосом.
– Не спрашивай, ничего не спрашивай… Гадалка все видит, все знает и без вопросов… Насквозь тебя глядит. Все примечай за мною и делай то же, и все твои заветные желания исполнятся не позже конца недели…
И опять тоненький палец Палани заскользил сначала по дну блюдца и затем, быстро перенесенный к лицу, с удивительной ловкостью забегал по носу, лбу, щекам и подбородку девочки.
Затаив дыхание, вся охваченная волнением, Васса проделывала со своим блюдцем и лицом то же самое. То есть сначала водила своим детским пальчиком под дном блюдца, затем поднимала костлявую ручонку и на своем собственном птичьем лице производила такие же движения, что и Паланя.
Так длилось минут пять, может быть, немного больше. Внезапно тот же глуховатый бас произнес из-под края палатки:
– Кончено. Можно припустить свету. Уберите платок. С тем же непонятным для малышей-стрижек хихиканьем среднеотделенки отбросили на чью-то постель самодельную палатку. Затем Липа Сальникова вприпрыжку кинулась к лампе, вскочила на табурет и прибавила света.
– Ах!
Это «ах» вылетело из нескольких десятков грудей сразу. И в тот же миг гомерический хохот громкой, без удержу стремительной волной раскатился по дортуару…
И было чему смеяться…
Посреди спальни стояла костлявая фигурка Вассы с на диво размалеванным сажей лицом.
Индеец не мог бы придумать для себя лучшей татуировки. Глаза Вассы, замкнутые в черных кольцах, были точно в очках… На конце носа сидела комическая клякса из сажи… Над бровями были выведены другие брови… Вокруг рта, на лбу, на щеках целая географическая карта рек с притоками морей и озер… Сажа, образовавшаяся от копоти над дном блюдечка, сделала свое дело!
Не подозревавшая о проделке над нею Васса, смущенная общим смехом, поворачивалась с глупым, недоумевающим видом вправо и влево, и всюду, куда бы ни обращала это пестрое, как у зебры, черное с белым лицо, всюду вспыхивал с удвоенной силой тот же гомерический хохот.
Наконец, Оня Лихарева, хохотавшая вместе с Пашей Канарейкиной и робко хихикавшей Дуней, схватила с ближайшего ночного шкапика кем-то забытое здесь зеркало и поднесла его к лицу Вассы.
– Ай! – вырвалось с отчаянием и испугом из горла последней.
Мгновенно смущение захватило девочку… И тотчас же перешло в самое жгучее бешенство.
Она вся затряслась от злобы… Затопала ногами и внезапно, прежде, нежели кто мог остановить ее, залилась целым потоком слез, и закрыв лицо руками, кинулась вон из спальни среднеотделенок. За нею бросились бежать Оня, Паша и Дуня, все еще не перестававшие смеяться. А за ними летел тот же оглушительный смех и звучали насмешливые голоса:
– Что же вы? Куда же вы? Стрижки! Вернитесь! Не хочет ли кто-нибудь распознать судьбу?.. Не погадать ли кому еще? А? Да вернитесь же! Ха! Ха! Ха! Вот так погадали! Небось долго не забудете! Ха-ха-ха-ха!
Действительно, долго не могли забыть девочки своего «похода» к гадалке. Даже маленькая Дуня от души смеялась, вспоминая потешную птичью физиономию Вассы, мастерски размалеванную «гадалкой».
Одна только Васса не разделяла общего веселья. В оскорбленной, недоброй душе девочки глубоко-глубоко затаилась обида. Простая шутка получила в глазах Вассы какую-то неприятную окраску.
– Ужо отплачу, будете помнить, как надо мною издевки делать! – мысленно грозила она своим обидчицам. За этой обидой погасло и самое ее чувство к хорошенькой Феничке, и она возненавидела ее почти так же, как и смуглую цыганку-Паланю, один вид которой поднимал теперь в десятилетней Вассе далеко не детскую глухую злобу и гнев.