Александр Сордо, Татьяна Ватагина, Ольга Бор, Мария Седых, Тамара Рыльская, Андрей Зорин, Даша Берег, Василий Головачёв, Милена Завойчинская, Наталья Масленникова, Герман Рыльс, Дарья Райнер
4,6
(10)
Страницаиз3
Книжный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Александр Сордо, Татьяна Ватагина, Ольга Бор, Мария Седых, Тамара Рыльская, Андрей Зорин, Даша Берег, Василий Головачёв, Милена Завойчинская, Наталья Масленникова, Герман Рыльс, Дарья Райнер
4,6
(10)«Время всё лечит, всё забирает, оставляя в конце лишь темноту. Иногда в этой темноте мы встречаем других, а иногда теряем их там опять».
– Стивен Кинг
«Время – это, так сказать, худшее место из всех, где только можно заблудиться».
– Дуглас Адамс
«Всему своё время, и время всякой вещи под небом:
время рождаться, и время умирать;
время насаждать, и время вырывать посаженное;
время убивать, и время врачевать;
время разрушать, и время строить…»
– Ветхий Завет: Книга Екклесиаста 3:1-3
♪ Peter Gundry – She Cometh
– Закрой глаза. – Вит улыбался.
Солнце светило ему в спину, рождая золотистый ореол. Ветер путался в волосах и уносился прочь – плясать на водной глади, рябью выводить загадочные письмена.
– И пропустить всю красоту? Издеваешься?
Липа сидела на корме, чуть свесившись влево, касаясь ладонью воды. Отчего-то это казалось важным. Всё равно что сказать озеру «здравствуй» после долгой разлуки, напомнить о себе и попросить прощения.
– Таковы правила, Малёк. Остров любит гостей, если гости…
– …уважают его волю, – отозвалась она эхом. Слова были знакомы с детства, но теперь, вернувшись после стольких лет, Липа понимала их значение.
В детстве это считалось игрой. Как прятки. Нужно было зажмуриться и сосчитать до ста, пока дедушка вращал вёсла и рассказывал новости под мерный плеск воды. Каждое лето – новое приключение, в котором Остров – сказочная страна, а озеро…
Озеро – это мост, и оно же ворота. И бдительный страж, требующий платы. Всего-то и нужно, что обменять минуты зрения на месяцы, полные волшебства. Щедрая сделка. И справедливая: нельзя брать что-то, не отдавая взамен. Главное правило, которое дедушка вбил ей в голову.
– Ещё минутку, и всё.
Липа честно поклялась. Сплела пальцы, как делали они с Витом, скрепляя договор: указательный лёг на безымянный поверх среднего. Жест, означавший верность.
Она относилась к Виту, как к брату – старшему, местами далёкому и непонятному, но всё же любимому. Для дяди он был слишком молод и, прямо говоря, легкомысленен. Даже Липа в свои семнадцать рассуждала более здраво, чем он в двадцать девять.
– Я слежу за тобой.
– Сама суровость. – Зачерпнув пригоршню воды, она брызнула ему на колени.
– Эй! Кто-то дошутится сейчас – за борт выброшу!
Вит непроизвольно дёрнулся и скинул сандалий. Липа с хохотом бросилась ловить обувку.
– Вёсла не потеряй!
– Да уж как-нибудь. Разошлась тут… а минута кончается.
Липа очнулась. Запрокинула голову. Улыбка померкла на губах. Озера было мало: ей хотелось вобрать мир полностью – запомнить таким, каким он был вдали от бетонных стен и городской суеты. Ярким, полным, настоящим.
Сизое небо светлело ближе к горизонту, окрашиваясь в персиковые оттенки. Облака цеплялись за вершины Двуглавого Пика. Силуэты гор вырастали за кромкой дальнего берега. Там лежал Бранов, откуда Липа приехала на поезде – стальной гусенице, ползущей сквозь кедровые леса. Там, в Бранове, осталась мама.
Липа зажмурилась.
Почувствовала, как солнце касается кожи. Как Вит налегает на вёсла. Старое судёнышко, принадлежавшее деду, медленно удалялось от берега. У деревенского пирса оставались рыбацкие лодки и катера – современные, но «без души». Слишком быстрые, слишком шумные. Вит морщился всякий раз, заслышав гул мотора. Именно в такие моменты он становился похожим на деда Анатоля: не столько чертами лица, сколько прищуром и едва заметным наклоном головы… Они с мамой были сводными. Дети разных матерей, почти не росшие вместе. Бабушка Фия умерла в тридцать пять.
Мама уже пережила её на семь лет.
Первые симптомы появились два года назад, вскоре после того, как Липе исполнилось пятнадцать. Беспокойство, замедленность реакций, а затем – паника, когда обе поняли, что болезнь неизбежна.
К шестнадцати Липа знала всё о хорее Хантингтона: генетическое заболевание нервной системы, белковая мутация, передавшаяся от матери к дочери. В детстве она не понимала многого. Знала, что бабушка умерла молодой. От чего? Слишком сложно, чтобы объяснить ребёнку.
И ещё сложнее – смириться.
Этой весной мама перестала её узнавать. Тогда, в конце апреля, пришёл страх. Настоящий. Будто два года до этого Липа только готовилась.
Она понимала, что не справится одна. Ей нужен был Вит, чтобы приглядывать за мамой, пока Липа в школе. Чтобы не дать случиться страшному. Непоправимому. С каждым днём она контролировала себя всё хуже. Провалы в памяти, рваные движения, отсутствующий взгляд…
Липа поёжилась.
Сидеть с закрытыми глазами стало неуютно. Она хотела отвлечься, слушая плеск волн и песни лягушек в камышовой заводи, но снова возвращалась мыслями в позавчера.
Маму забрали утром.
Вит позвонил врачу – заведующему отделением в клинике, куда Липа водила её на приём. Надежда оставалась, но иного рода: прогнозы обещали больным пять, а то и десять лет при должном уходе. Мутация оставалась неизлечима, а таблетки, сменявшие друг друга, притупляли симптомы. Это всё, для чего они годились – смягчить депрессию, чтобы больные не думали о суициде.
Вместо этого думала Липа. Каждое утро, каждый вечер. Она спала с ней рядом, прислушиваясь к каждому вздоху и непроизвольному стону. Не могла иначе. Потому что они были только вдвоём – мама и Липка. Всегда. А теперь она не знала, чего ожидать.
И сколько ещё.
Прошлую ночь – впервые за последний месяц – она провела в тишине, глупо пялясь в потолок. Даже под утро, когда сумела задремать, вскочила спустя полчаса. Но проверять было некого: соседняя кровать застелена, Вит спал на диване за стенкой.
Не сумев больше заснуть, она стояла на пороге и слушала его размеренное дыхание. Это было так правильно, так успокаивающе и в то же время странно. Липа не могла расслабиться и приучить себя думать о хорошем. Им пришлось уехать из Бранова: Вит не мог оставить дом надолго.
Здесь дышалось иначе. Липа забыла, каково это: после смерти деда она ни разу не была на острове.
Вит бросил музыку, чтобы подарить этому месту – и себе – новую жизнь. Иначе всё напрасно. Волшебство рассеялось бы, и магия острова погасла, сверкнув на прощание росчерком звезды.
– Мы уже близко.
– Добрались до камней?
– Да.
Они отчего-то говорили шёпотом, и Липе это нравилось.
Это означало, что рубеж почти пройден: они у Стоячих Камней. «Змеевы зубы» – так называли валуны на острове.
– Достану?
– Если постараешься. Справа. Ещё чуть-чуть.
Она протянула руку. Кончики пальцев коснулись гладкого бока, нагретого за день солнцем. Это было своего рода ритуалом. Прикосновение к камню, как и к поверхности воды, дарило особое чувство – будто озеро отдавало ей частичку волшебства, признавало Липу своей и позволяло остаться.
Она сомневалась, что после стольких лет получит разрешение, но, видимо, озеро было не против. Камень отозвался влажным теплом на коже, и Липа улыбнулась.
– Скажешь, когда открывать.
– Уже можно. Мы почти дома.
До суши оставалась сотня метров, однако пролив, отделявший остров от «большой земли», где лежали рассыпанные по холмам деревни и дачные посёлки, они уже преодолели.
Остров всегда был особенным. Слишком маленький для хутора и слишком красивый для того, чтобы оставаться необитаемым. Он признавал только одного хозяина. Поколения сменяли друг друга, и остров привыкал к новым владельцам: наверняка успел привязаться к Виту. Может, и Липу полюбит, если она переедет насовсем.
Строить планы – сложнее всего. Впереди у Липы поступление в университет, а дальше она не загадывала. Кто знает, что случится до осени.
В первые дни июня лето кажется долгим – целая жизнь, наполненная солнцем, искрами на водной глади и запахом земляники. И жизнь эта начиналась прямо здесь. Сегодня. Сейчас.
…Стоило лодке мягко стукнуться о берег, как Вит спрыгнул в воду. Подал руку племяннице, помогая сойти на землю.
– Осторожно, тут грязь после вчерашнего дождя, не испачкайся.
– Ай! – Она прыгнула как можно дальше. Качнулась, но устояла, схватившись за сильную руку. – Да тут галоши нужны! Зря обула босоножки.
– Это точно. Ничего, привыкнешь. Подержи рюкзак, сейчас возьму.
Протащив лодку чуть дальше, он привязал её к колышку и догнал Липу спустя несколько шагов.
– Я сама, он не тяжёлый.
– Не спорь, Малёк. Что скажет мама, если узнает, как ты тяжести таскаешь? – он осёкся на полуслове. – Прости. Мы ведь справимся, да? Ты и я?
Он протянул ей три сложенных пальца, и Липа ответила тем же. Она больше не улыбалась.
– Ты и я, – отозвалась негромко.
Теперь только так, а хорошо это или плохо – покажет время. Всё менялось рано или поздно. Только остров оставался прежним, словно замерший во времени слепок.
Оставшуюся дорогу до дома молчали.
Вокруг хватало звуков помимо болтовни. Всё, что они могли и хотели сказать друг другу, было сказано в стенах двухкомнатной квартиры на Речном проспекте в Бранове.
Липа шагала быстро, подстроившись под длинноногого Вита. Тропинка уводила вверх на холм, и идти приходилось друг за другом. По обе стороны цвела жимолость. Чуть дальше, за низкой деревянной изгородью, росли кусты малины и чёрной смородины. Ежевика начиналась у дальнего берега, в низине, близко к заводи, где стоячая вода напоминала болотце.
Солнце уходило за скалистую гряду; лягушки хохотали нестройным хором. Над ухом звенели комары. День казался долгим. Дорога вымотала, и Липе хотелось поскорее лечь в постель, перекусив что-нибудь на скорую руку, чтобы унять голод. Завтра всё покажется иным, потому что с ясной головой смотришь на мир иначе. Утром хочется жить – об этом Липа знала не понаслышке.
Впереди показался дом. Невысокий, крепкий, с четырёхскатной крышей: белёные стены кое-где облупились, ставни распахнуты, окошко в мансарде приоткрыто – именно там находилось укромное место, под самым «сводом», в окружении детских вещей и игрушек. Липа гадала, что она найдёт внутри: прошло почти шесть лет, и память не давала подсказок.
– Добро пожаловать домой! – Вит обернулся, торжественно повысив голос. И добавил уже тише, с хитринкой в глазах. – С возращением, Малёк.
• ● •
Половица приветственно скрипнула, когда Липа шагнула в сени. В доме было прохладно. Пахло ландышами и чем-то терпким, но приятным. При дедушке в доме витал аромат табака, пропитывающий собой всё вокруг.
– Чайник поставь, я сейчас.
Липа слышала, как шаги Вита раздались на лестнице – пошёл относить её рюкзак.
– Ну, здравствуй… – чуть подумав, она добавила один короткий, но важный слог, – те, – тем самым здороваясь со всеми и каждым. Немытой давно плитой, пузатым чайником, чей носик засвистел спустя пару минут, деревянными стульями и длинной, почти до пола, расшитой скатертью. Маленькая кухня была сердцем дома: именно здесь находилась печь. Летом она, конечно, без надобности, но зимой… Гостья не рискнула бы лечь наверху, чтобы не стучать зубами под двумя одеялами. Зимой с моря приходила непогода, и тучи разбивались о горную цепь, принося с собой град и пургу.
Пока она хозяйничала в кухне, Вит затопил баню. А после ушёл во двор: разговор за чаем не клеился. Липа принялась за посуду, и первая же чашка вызвала удивление. По воде растекалось густое чёрное пятно, будто кто-то пролил чернила.
– Ви-ит!
Пришлось позвать три раза, прежде чем он услышал.
– Ты чего кричишь?
– Это что такое?
Чёрное пятно в тусклом свете единственной лампы казалось блестящим, будто в глубине плавали искорки. Зеленоватые, крошечные огоньки. Липа моргнула. Наверное, показалось.
– Ты откуда воду брала?
– Ты же сам из колодца принёс. – Она уставилась на него без упрёка, но с изумлением.
– Странно. Ладно, – он почесал затылок и махнул рукой. Заметно было, что Вит тоже вымотался и едва не засыпал на ходу. – Вылей её, возьми тёплую из кастрюли.
Неудивительно, что пятно забылось. Думать о нём не хотелось ни хозяину, ни гостье. Мысли в голове едва ворочались.
Остатки посуды убрал Вит: Липа воспользовалась священным правом и убежала в баню. Когда вернулась – свет уже погас. Прокравшись к себе наверх, она захватила щётку с зубной пастой и спустилась в сени, обратно к умывальнику. Вода на ощупь была ледяной, и Липа чуть не вскрикнула. Сдержалась. Вит наверняка уснул, пока она грелась, смывая с себя пыль и дневную усталость.
Брызнув в лицо пригоршню воды, она тут же покрылась гусиной кожей – даже пританцовывать начала на месте. Не заболеть бы. Впрочем, вода кончилась слишком быстро. Открыв крышку умывальника, чтобы долить из ковша, Липа замерла. На сей раз чёрного пятна не было. Появилось что-то новое, и находка отличалась от всего, что она видела прежде.
Тусклая лампа в сенях роняла блики на поверхность воды. В ковше плескалось… существо. Липа моргнула. Поставила ковш обратно на стол. Склонилась чуть ниже.
Насекомое – или какая-то странная водоросль? – светилось мягким янтарным светом. Безмятежно перебирало ножками и слегка колебалось. Дышало? Размером чуть больше мизинца, оно напоминало морскую актинию своим венчиком из мягких щупалец.
– Ну здравствуй, – прошептала Липа. – И что мне с тобой делать?
Существо не ответило, но внутри заплескалась горечь. В последние дни Липа держалась, глядя на Вита, а сейчас, оставшись одна, была готова расплакаться: от тоски, обиды, тревоги за маму – от всего разом. Ещё и это чудо, неведомо откуда взявшееся…
– Что ты такое?
Липа заглянула в ведро – на всякий случай, – но больше ничего не нашла. Актиния была одинокой. Единственной, с кем Липа могла говорить, стоя ночью посреди тёмного дома. Ни кошки, ни собаки Вит не держал.
– Ладно, пойдём.
Бросив полотенце на плечо, она зачерпнула существо кружкой.
Осторожно, стараясь не расплескать воду, двинулась наверх. Свет включать не пришлось: загадочная «водоросль» вспыхнула ярче, стоило Липе шагнуть в темноту.
– Так, допустим, – она попыталась улыбнуться. – Настраиваемая яркость – это удобно.
Ни одна ступенька не скрипнула по пути. Оказавшись в мансарде, Липа затворила дверь и только тогда услышала шелест дождя. Подбежала к окну и опустила задвижку: по подоконнику растекалась лужа. Корешки книг, которые Вит хранил на столе, залило водой. Безобразное пятно исказило улыбку героини с обложки «Империи кривых зеркал». Коробка с цветными мелками съёжилась. Плюшевый заяц, сидевший у окна, поник: левый глаз висел на нитке, из прорехи на плече выглядывал синтепон. Раньше хозяйка с ним не расставалась.
Липа зажгла настольную лампу и задёрнула занавеску. Негромко потянула носом. На глаза навернулись слёзы – уже по-настоящему.
Актиния распушила щупальца, будто желая обнять её за палец. От неожиданности Липа отдёрнула руку. Кружка опрокинулась на стол, обиженно зазвенев, крутнулась вокруг своей оси и замерла, накрыв светящуюся гостью.
Свет померк.
Остался стук, с которым капли ударялись о стекло. Больше ничего. Темнота.
В детстве Липа боялась грозы, когда от сильных раскатов начинали подрагивать стёкла буфета, когда яблоня за окном гнулась под порывами ветра и водосточные трубы гнали вниз целые реки, а лужи вздувались на асфальте пузырями. В такие минуты мама рассказывала сказку – про котёнка, которому дождь был нипочём, потому что рядом были друзья. Липа зарывалась лицом в мамин свитер, и слёзы на щеках высыхали… Если бы она могла вернуть время! Сохранить его – для мамы. Чтобы не пришлось считать месяцы и дни.
Опустившись на край кровати, она беззвучно заплакала. Липа чувствовала себя бесполезной: она не могла бороться со временем, от неё ничего не зависело. Вздрагивая и глотая слёзы, она будто спешила выплакаться перед тем, как… что? Вит не зайдёт к ней среди ночи, а больше здесь никого не было.
Одиночество – не чувство. Это звук падающих капель, который хуже самой тишины.
Липа отбросила одеяло и вытянулась на кровати. Спрятала голову под подушку – лишь бы не слышать. Дождь прекратился, а слёзы всё текли. Одно воспоминание тянуло за собой другое, как звенья бесконечной цепи, не желавшей кончаться. Липа понимала, как это выглядит: словно она заранее оплакивает маму, – но, как ни старалась, не могла остановиться, промочив край наволочки и тонкую простыню под щекой.
• ● •
– Вставай, соня. – Ласковые пальцы коснулись щеки, убирая прядь волос.
Сон рассыпался на отдельные кадры, и Липа протестующе застонала.
– Ну мам, – она зажмурилась крепче и отвернулась от окна, – мне сегодня не в школу. Будь человеком, дай поспать.
Тишина. Неужели сдалась так быстро?
Липа приоткрыла один глаз. Ничего подобного. Мама сидела на краю постели, в руках держала две дымящиеся чашки – белые, с голубыми незабудками на круглых боках. Её волосы были собраны в пучок, от глаз разбегались смешливые морщинки. Сегодня она выглядела бодрой. В последние два года это случалось нечасто.
Липа невольно улыбнулась.
– С корицей? – уточнила строгим тоном.
– Так точно, Ваше Высочество. С корицей и сливками. Одевайся и пойдём гулять.
Липа, уже принявшая вертикальное положение, поперхнулась кофе.
– Там же холод с утра!
Она не помнила, когда они последний раз гуляли с мамой – просто так, вдвоём. Без спешки и какой-либо цели.
– Ну и что? Ты посмотри, какой рассвет, – мама говорила шёпотом, словно делясь секретом, которого больше никто не знал. В этот миг она напоминала девчонку – ровесницу Липы, которой всё нипочём. Просто захотелось гулять.
– Ты серьёзно?
Небо за окном было красивым: персиковая акварель с жемчужной дымкой по краю холста, и брызги тающих звёзд над крышами соседних домов, – но сколько их было, таких рассветов?… И сколько ещё будет.
– Мам?
Она вдруг перестала улыбаться. Взгляд застыл в одной точке. Уголок губ лихорадочно подрагивал. Ногти выстукивали рваный ритм по краю чашки.
– Мама?!
Чашка выскользнула из дрожащих пальцев и полетела на пол, разбрызгивая кипяток на светло-голубое, как небо, одеяло. Осколки разлетелись по полу.
Вдребезги.
Кажется, на один из них Липа наступила, когда бежала к телефону.
• ● •
До плеча мягко дотронулись.
«Ох, только не это!»
Липа подскочила на кровати. Звуки хлынули, накрыли волной, как если бы на приёмнике выкрутили громкость на максимум. В комнате стоял не Вит. Незнакомец.
Вскрикнув, она замахнулась подушкой – единственным, что было в руках. Удар вышел слабым. Следом полетела пустая рамка из-под фото, схваченная со стола.
– Эй! – Подушку у неё бесцеремонно отобрали. – Драться не обязательно.
– Вы кто такой?
«И зачем помешали мне реветь?»
Испугаться толком не вышло. Капля страха затерялась в океане горечи: слёзы по-прежнему катились, плечи вздрагивали. Липа беспомощно вжалась в угол между стеной и кроватью.
– И́гнас.
Она вытерла глаза тыльной стороной руки – злым, быстрым жестом. Комната, тонувшая в дымке, обрела чёткость. Мужчина стоял у окна, заправляя край подушки обратно в наволочку. В глаза бросилась потёртая замшевая куртка и разноцветные шнурки на запястье: сплетение нитей и хитрый узор из узелков. Джинсы подвёрнуты, с ботинок на пол стекала грязь.
Липа вздохнула.
Незнакомец – Игнас, поправила она себя – напоминал то ли хиппи, то ли современного ковбоя. Высокий – макушка почти касалась потолочной балки, – худощавый, светловолосый. Мокрые пряди падали на лоб, капли дождя бежали по лицу, теряясь в недельной щетине. И только глаза, глубоко посаженные, Липа никак не могла разглядеть в тусклом свете.
– Вы к Виту?
Судя по возрасту, ночной гость был его ровесником. Лет тридцати, не больше. Друг? Бывший одноклассник? Сосед с «большой земли»?
– А кто это?
Он вскинул голову. Несколько секунд они оторопело смотрели друг на друга, пока Липа не вымолвила:
– Мой дядя. Вы как попали в дом?
– Через окно. – Не придумав, куда деть подушку, он положил её на стол и присел рядом, на самый край. – У вас лестница приставная. Снаружи. Прости, что напугал. Я стучал, прежде чем…
– Ничего не понимаю.
Она беспомощно всхлипнула. Голова была тяжёлой, как чугунный котёл, и смысл происходящего терялся.
– Вы грабитель? Маньяк? Наркоман? Что вам нужно-то?
– Ни то и ни другое. Я здесь оказался случайно. По воле времени.
– В чужом доме, – уточнила Липа. – Посреди ночи. Через окно.
– Знаю, как это выглядит, – он обезоруживающе поднял руки, – но с тем же успехом я мог шагнуть в любое место. Именно поэтому я расцениваю твой дом как везение. Так проще – смотреть на вещи с яркой стороны.
Зарёванная Липа не разделяла оптимизма.
– Слушай, я правда… – он спохватился. – Как твоё имя?
– Липа.
– Как дерево?
– Угу. Сокращённо от Филиппины.
– Мне правда жаль, Филиппина, – на губах мелькнула обнадёживающая улыбка. Так взрослые разговаривают с детьми, когда те ударяются в слёзы. – Просто воронка открылась в вашем колодце.
– В смысле?
– Это что-то вроде разрыва. Они появляются благодаря анимонам, – он свёл пальцы на расстояние нескольких сантиметров. – Маленькие такие штуки, сияют изумрудными огнями. Видела?
– Чашку поднимите, – она указала пальцем. – Только не изумрудное оно, а янтарное.
Игнас освободил «водоросль», и та вспыхнула, разросшись до размеров лампочки, взмыла в воздух, шевеля многочисленными ножками.
– Оно и летать умеет? – Липа округлила глаза, перестав всхлипывать.
Это уже не смешно.
– Он, – поправил Игнас. – Эта особь – ещё малыш и потому пестрит жёлтыми оттенками.
Актиния вспорхнула к нему на плечо и зарделась солнышком.
– А, ну теперь понятно.
– Правда?
– Нет! Ничегошеньки не понятно! Воронки какие-то, анемоны всякие…
– Анимоны. Через «и». От латинского «anima» – «душа». В других мирах их называют по-разному, но мне нравится такой вариант – отражает суть. Видишь ли, эти создания влияют на человеческие эмоции – будят в душе самое важное. То, что необходимо человеку прямо сейчас. Радость, стремление к мечте, порой даже желание жить…
По лицу Игнаса пробежала тень. Анимон задрожал и, оттолкнувшись от «насеста», приблизился к сидящей на кровати Липе. Сердцевина, скрытая за венчиком щупалец, побледнела, замигала лимонными вспышками.
– И что это значит?
– Он извиняется. – Игнас пожал плечами. – За то, что заставил плакать.
– Так это из-за него…
Ну конечно! Липе полегчало. Не могла она сама так расклеиться.
– Юным особям редко удаются чистые эмоции – те, что связаны в сознании с определением счастья. Они действуют импульсивно, местами грубо: представь, каково рубить нитку топором вместо того, чтобы использовать ножницы. Но суть от этого не меняется – они дают то, что тебе нужно.
Игнас понизил голос и добавил:
– Не знаю, что именно он вытянул из тебя, но… мне жаль.
Липа отвела взгляд. Многие так говорят, когда узнают. Как правило, им не жаль. Простая форма вежливости. Однако в голосе Игнаса звучало нечто похожее на искренность. Меняло ли это ситуацию? Нет.
Он по-прежнему был чужаком на острове – странным, пришедшим непонятно откуда. Липа не желала вникать в его объяснения, обрушившиеся волной прилива. Ей хотелось закрыть глаза и проспать, не видя снов, до самого утра.
– Уходите, пожалуйста. Забирайте своего анимона, раз вы за ним пришли – передайте заодно, что я на него не сержусь, – и уходите. Только через дверь на этот раз.
Липа зевнула. Вместе со слезами из тела ушли последние силы. Слишком много впечатлений для одного дня. Она не могла сопротивляться сну, как не могла до этого бороться со слезами.
– Спокойной ночи, Филиппина.
Он протянул ей подушку, уже не опасаясь, что Липа снова ударит. Выключил настольную лампу быстрым щелчком – как-то излишне по-хозяйски – и, не говоря больше ни слова, вышел за дверь. Анимон мигнул напоследок и юркнул в щель между створкой и дверным косяком.
«Только бы Вита не разбудил…»
Мысль показалась далёкой и глухой, как звук, с которым закрылась входная дверь. Игнас ушёл.
Натянув одеяло до подбородка, Липа почувствовала, как тяжесть сменяется лёгкостью. Будто пустоту, из которой выкачали всю влагу, заполнили воздухом.
«Интересно, как он выберется с острова? Да хоть вплавь, мне-то какое дело… лишь бы лодку не украл…»
Последний образ растворился тихо, без щелчка – не светильник, а свеча, которую бережно задули. Воздушный шар по имени Липа взмыл в ночное небо.
Там, в угольно-чёрной вышине, сияли изумрудные звёзды.
• ● •
Она проснулась, когда солнце поднялось высоко, рисуя на дощатом полу прямоугольники света. Открыв глаза, Липа не сразу поняла, где находится. Села рывком и только тогда осознала, что не дома. На острове, с Витом.
Потёрла веки и ощутила соль в уголках лаз. Значит, не приснилось. Рамка от фотографии лежала рядом с кроватью. На столе лежала перевёрнутая чашка и стопка книг: подсохшие переплёты напоминали о ночном дожде.
Липа с ужасом взглянула на часы: начало девятого. Вит давно встал.
Бросившись вниз, она скатилась по перилам. Следы гостя высохли, но грязь кое-где осталась – крупицы влажной земли, которые она поспешила смахнуть. Из-под подошв Игнаса или её собственных? Вряд ли Вит успел заметить, но сердце бешено стучало. Она не знала, как – и стоит ли – завести разговор о ночной чертовщине.
Вспомнив о себе, Липа переоделась в чистую футболку, натянула джинсы, кое-как причесала растрёпанные светлые волосы, выбившиеся из косы. Прежде чем подойти к умывальнику, заглянула во все ёмкости с водой: ни следа анимонов или странной чёрной жижи.
Выдохнула с облегчением. Утро началось удачно.
Липа умылась и поставила чайник на плиту. Она не видела Вита за морем зелени, разросшейся под окнами, но отчётливо слышала шаги, что приближались по дорожке к крыльцу. Вот скрипнула калитка, подпрыгнул крючок на двери и…
– Доброе утро!
– Доброе, – отозвалась она. – Ты вовремя. Чай вскипел.
– Третий за утро, – хмыкнул он.
– И когда успел?
– Ты бы дольше валялась, соня! – Сполоснув руки, он уселся напротив. – Хорошо спалось на новом месте?
– Только без шуток про невесту, будь добр, – буркнула Липа, разливая кипяток. – Тебе с малиновым? Или смородину достать?
– Ты не ответила.
– Ты тоже.
– Да нормально спалось.
– Тогда и мне смородину.
Рассмеялись в голос, и Липа вдруг поняла, как давно не хохотала просто так, над какой-нибудь глупостью. Вчерашняя пустота отзывалась эхом внутри, но теперь она знала, чем её заполнить. Компания Вита шла на пользу.
– Я уж думал будить серенадой. Всё равно инструмент простаивает, а так хоть польза.
– От твоих серенад у приличной принцессы, задремавшей в башне, волосы встанут дыбом. И кровь из ушей пойдёт, – Липа в долгу не осталась.
Прибираясь на лестнице, она заглянула в комнату Вита через неплотно затворенную дверь. У стены стояли две красавицы-гитары: электро и акустика. На прикроватной тумбе лежал блокнот. Интересно, он часто играл, когда был один? Что-то подсказывало Липе, что да. Каждый день. Такие, как Вит, не забывают. Для них музыка – продолжение мыслей, а гриф со струнами – продолжение руки. Они дышат тем, что творят. Даже когда уходят на покой, достигнув пика, за которым идёт крутой склон, больше похожий на обрыв.
– И то верно, – Вит ни капли не обиделся. – Но ты не такая, как остальные принцессы.
Он подмигнул, намазывая варенье на корку хлеба.
По всему выходило, что нет. Музыку «Sentenced to Death» она начала слушать, едва пошла в школу. Не всегда понимала смысл текстов и смеялась над тем, как непривычно голос Вита звучал под густые гитарные риффы и зловещий гул барабанов. В жизни он был другим: сочинял для племянницы не то смешные, не то страшные сказки и позволял заплетать косички, но на сцене становился рок-звездой.
Конечно, она им гордилась. Хотя мама всякий раз морщилась, заслышав звуки хэви-метала. Она терпеть не могла группу Вита и всё, что они делали. «Вырастешь – поймёшь, почему», – говорила она, доставая диск из CD-плеера. В те дни, когда Вит возвращался в Бранов и заглядывал к ним, они с мамой почти не разговаривали: не о чем было. Зато для Липы у него всегда находились подарки, привезённые из других городов.
Жаль, название оказалось пророческим: «Обречённые» распались после пяти лет, трёх альбомов и сотни концертов. Липа выросла и поняла: наркотики. Из-за них группа лишилась басиста. Из-за них же в семье разгорелся скандал, после которого дед оказался в больнице, а остров остался ничьим. Она не спрашивала Вита напрямую: даже если он принимал, то бросил после смерти отца. Бросил всё, чтобы вернуться.
– О чём задумалась?
Вит загремел тарелками, соорудив некое подобие Пизанской башни в раковине – такое же кривое и готовое съехать набок.
– О всяком. – Она подняла взгляд от чашки, на дне которой оставался последний глоток. В этой чашке накануне плавал анимон. Липа отдраила её с мылом – для верности. – Ты ещё… сочиняешь?
– Бывает, – он усмехнулся и постучал по виску согнутым пальцем. – Здесь становится тесно от мыслей. Надо выплеснуть. Отпустить.
Она понимающе кивнула.
– Можно послушать?
– Пока сыро. Совсем. – Он качнул головой. – Но не переживай, ты услышишь первой. Быть может, к осени выберемся в «Легенду».
Бар «Легенда» на Речном проспекте был местом, где раньше собиралась группа. Уютное заведение с фонарями-светильниками и постерами рок-идолов восьмидесятых на стенах. Липа всякий раз испытывала восторг и чувство вины, оказываясь там среди взрослых фанатов, без ведома мамы.
– На концерт?
– Ну-ну, не гони коней.
Липа взяла его за руку и легонько сжала.
– У тебя всё получится.
Вит улыбнулся скупо, но с благодарностью.
– Слушай, я кое-что видела ночью…
– Ты о чём?
– Я… – Она запнулась и махнула рукой. – Не знаю. Наверное, всё-таки приснилось.
Слова вылетели прежде, чем Липа успела как следует подумать, тем более что Вит сменил тему:
– Прогуляться не хочешь?
– Хочу!
– Тогда угадай, в какой руке. – Он спрятал кулаки за спиной.
В вазочке на столе лежала горсть леденцов со вкусом барбариса. Липа в них души не чаяла, когда была маленькой.
– А если не угадаю?
– Будешь мыть посуду. А потом пойдём.
– Куда?
– К дедушке. Вы с ним давно не виделись.
Липа кивнула. Целых шесть лет.
• ● •
Они шагали вдоль берега, по заросшей узкой тропе, которая ожерельем обхватывала остров. Солнце стояло высоко, из-за мутной дымки почти не видное. Здесь, вблизи от моря, ясная погода не задерживалась дольше пары дней. Липа любила это сочетание – серого с изумрудным. Весь остров был покрыт зеленью – от мягкой и сочной июньской травы до бурого мха на шершавых камнях и крошечного соснового семейства.
Глядящие в небо стволы остались позади, когда они с Витом вышли к западному берегу. Склон был усыпан галькой; лишь у самой воды камешки сменялись песком. В тени холма высился памятник. Низко, почти касаясь белого гранита, склонилась над ним черёмуха.
«Здравствуй, деда», – Липа приблизилась к могиле. Оградки не было. Как и столика, за которым принято поминать ушедшего. Только узкая скамья, на которую она опустилась первой. Вит сел рядом молча. Каждый говорил про себя, и оба это знали.
«Слова – что дым». Любимая присказка деда Анатоля.
Глядя на эмалированное фото с двумя гвоздиками по бокам, Липа боялась, что снова расплачется, но нет – глаза оставались сухими, а пустота продолжала наполняться спокойствием. Тихим ветром и запахом черёмухи. Дед любил это место, и Липа знала: он бы не променял остров ни на что другое.
Они долго просидели так, прислонившись друг к другу плечами, а когда уходили, Липа оставила на скамье конфету. Ярко-алый леденец со вкусом барбариса.
• ● •
На обратном пути она впервые прошла через сад. Вчера добежала только до бани, и то в сумерках; сегодня же, минуя низкий частокол и палисадник с ирисами, она оказалась в вишнёвом раю. Запоздалые лепестки сыпались на плечи, пока она бродила по дорожке, слушая Вита краем уха. Он что-то твердил об удобрениях и прочих штуках, в которых Липа не смыслила, пока наконец не затих, а через минуту подавился ругательством.
– Ты чего? – Она вынырнула из-под крон и взглянула на дядю с удивлением. – Случилось что?
– Шайба слетела, – бросил Вит сквозь зубы.
Злой и ошарашенный, он стоял у колодца, держа в руках вороток, который ещё вчера крепко держался, вращая колоду.
Липа нахмурилась:
– Сможешь починить?
– Наверное. Только принеси инструменты. Знаешь, где?
– В сенях?
– На антресоли справа. Увидишь ящик, он не тяжёлый. И стакан воды захвати!
– Хорошо! – крикнула Липа на бегу.
«Воронка в колодце…»
Настойчивая мысль возвращала к словам Игнаса. Замерев на крыльце, Липа обратила внимание на пятачок выжженной земли. И почерневший одуванчик, на который вчера выплеснула воду с мерцающей маслянистой жижей.
• ● •
В сенях царили тень и прохлада. Подставив табурет, Липа забралась на него и нащупала заветный ящик. Потянула за ручку и вздрогнула: из кухни раздался металлический звук. Половица скрипнула: на пороге стоял Игнас. При свете дня он выглядел иначе: не сказать, что хорошо. Лицо осунулось, на куртке появились грязные пятна. Интересно, где он спал этой ночью? Да и спал ли вообще…
– Вы почему тут? – шикнула Липа, покачнувшись на табурете. Если она повысит голос, Вит услышит. Или стоило крикнуть?..
– Не могу уйти, пока воронка открыта.
– Так это вы сломали ворот? – Теперь, когда она возвышалась над ним на целую голову, Липа могла дать отпор. – Знаете, как это называется? Вторжение в частную собственность! И порча имущества. Гуляете, как у себя дома, и думаете, вам ничего не будет?
– Я могу заплатить, – он потянулся к карманам, – за хлеб. Вряд ли твой дядя заметит. Давно не ел такого, у нас в ходу синтетический. Вот, смотри, у меня… – он высыпал на ладонь горстку монет, незнакомых Липе, какие-то мелкие детали и крошечную отвертку, – ничего полезного. Прости, Филиппина.
Липа чуть не выронила инструменты. Она смотрела на Игнаса, как если бы в кухне стоял пришелец. Неведомое существо с другого конца галактики, которое потерялось и теперь страдало от голода и одиночества вдали от дома.
Может, в какой-то степени так и было.
Она не имела ни малейшего представления, что ответить и как поступить. Позвать Вита? Рассказать ему всё?
– Лип! – её окрикнули со двора.
Липа вскинула руку, чувствуя, как ножка табурета едет в сторону. Пальцы сжались рефлекторно, ухватившись за полку; под ногами образовалась пустота. Плечо болезненно хрустнуло. Ящик с грохотом полетел на пол. Ещё секунда, и…
– Держу! – Игнас схватил её под мышки и поставил на пол. – Цела?
Она кивнула. Плечо ныло, но это пройдёт, а вот табурет являл собой жалкое зрелище.
– Липа! Тебя только за смертью посылать! Нашла, нет? – Голос Вита приближался, и Липа, не раздумывая, махнула Игнасу рукой:
– Наверх! Быстро!
Сама же бросилась собирать разлетевшиеся по полу гвозди и мотки проволоки, за чем дядя её застал.
– Ну и дела…
– Прости, пожалуйста, я не хотела.
– Ты оттуда… сама, что ли? – Он оглядел место происшествия и поморщился. – Блин, Липка… сильно ушиблась?
– До свадьбы заживёт, – она улыбнулась, чтобы уверить: всё в порядке. – Вот, держи свои инструменты.
Липа оглянулась: кухня, как и лестница за ней, была пуста.
– Поможешь? Не бойся, там ничего сложного, просто вдвоём веселее.
Сказать, что устала? Голодна? Хочет спать? Врать Липа не умела. Если начнёт сочинять небылицы, Вит поймёт, и тогда придётся выложить всё как на духу.
– Ну, раз веселее… – она отряхнула джинсы, – тогда идём!
Как только Вит отвернулся, она подобрала с пола оброненную монету и сунула в карман. Вернёт позже. Ей такая плата не нужна.
• ● •
Игнас ждал её у окна. Он даже не коснулся застеленной кровати. Зато книги наверняка просматривал. Липа поставила перед ним дымящуюся чашку.
– Чай. С мятой. Вода чистая, я проверила.
Она плотно затворила дверь и села напротив, поджав под себя ноги.
– Он ещё с тобой? Анимон.
Могла бы не спрашивать. Янтарный огонёк вынырнул из-под стола и подлетел так резко, что Липа отпрянула.
– Эй! Неужели рад меня видеть?
Лимонный цвет сменился на персиковый. Щупальца зарделись розовым.
– Так и есть, – подтвердил Игнас. – Он здесь один, а ты для него не чужая. После того, как…
– Он питался моим страхом. Слезами. Это ведь так работает? Они… что-то вроде паразитов?
Анимон отпрянул. Будто Липа произнесла ругательство и оскорбила его до глубины кишечной полости – или где он переваривал страдания?
– В какой-то степени – да, – Игнас колебался. – Это нелегко понять. Я знаю, что у тебя много вопросов…
– Не то слово! Может, ты не желаешь плохого мне или Виту… Я могу говорить «ты»?
– Конечно.
– Ты сломал ворот колодца. Зачем?
– Чтобы вы не заразились. Ты видела фейрит. Чёрная, маслянистая жидкость, напоминающая нефть, в которой плавают изумрудные искры. Ты его касалась?
Он отодвинул пустую чашку и подался вперёд.
– Нет. – Если честно, она не запомнила. – Выплеснула у крыльца и всё. Мне кажется, оно убило цветок. Ничего такого здесь раньше не было. Это какая-то химия? Оружие? Что значит «воронка» и как ты сюда попал? По правде, Игнас. Не говори «случайно», я хочу понять!
Липа сдерживала себя, но град вопросов вырвался наружу. Около минуты Игнас молчал, затем резко поднялся и вынул из внутреннего кармана куртки плоскую флягу.
– Проще показать, чем рассказать словами. Я могу взять тебя с собой: ты увидишь, как всё устроено изнутри.
– Ты говорил, что не можешь уйти.
– Этически. Не физически. Если воронка мала, возможно, мы отодвинем Гниение.
– Опять загадки?
– Больше нет. Вот это, – он открутил крышку, – слизь анимонов. Слегка жжётся, но не опасно. Анимоны не существуют отдельно от фейрита – они слетаются к нему, как мотыльки на свет, но, в отличие от самого фейрита, продукты их жизнедеятельности не ведут к изменениям в организме. Они – проводники. Как кабель, по которому проходит ток. Понимаешь?
– Нет, – честно призналась Липа.
– Дай мне руку.
На подставленную ладонь хлынуло холодное и скользкое. Вдоль спины поползли мурашки. Слизь обладала зеленоватым оттенком и напоминала на первый взгляд другую субстанцию. Липа поморщилась, но стерпела.
– Закрой глаза.
Она подчинилась и с ужасом ощутила, как пальцы Игнаса – у человека бывают такие холодные пальцы? – коснулись век. Слизь потекла по щекам, склеивая ресницы.
«Что я творю?..»
– Это обязательно? – выдавила она, пытаясь моргнуть.
Игнас щедро смазывал лицо и руки, закатав рукава.
– Так безопаснее.
Только теперь Липа увидела то, чего не замечала раньше. Правая рука Игнаса двигалась не так ловко, как левая. Под бледной кожей проступали не вены, а нечто, похожее на металлические трубки. Протез? Она мало что смыслила в науке и не представляла, что такие штуки уже в ходу. Прямо как в кино.
– Готова?
Она пожала плечами.
Игнас коснулся стены. Провёл ребром ладони и потянул на себя. Аккуратно, не спеша, как снимают скотч с заклеенных на зиму окон, чтобы не растрескалась краска, он снимал пласт реальности. Стена крепкого деревянного дома сворачивалась на глазах, топорщась щепками и вспучиваясь чернотой по ту сторону.
Внутри у Липы все заледенело, на лбу выступил пот.
«Всё по правде, ты ведь этого хотела?»
– Обещай, что мы вернёмся. – Она вцепилась в куртку Игнаса. – Иначе Вит с ума сойдёт.
«Или я схожу прямо сейчас».
– Вернёмся, когда захочешь. – Что-то в голосе Игнаса ей не понравилось, но Липа не успела его остановить. Дощатый пол исчез следом за стеной; комната вывернулась наизнанку. Подошвы кроссовок коснулись каменного пола.
– Где мы?
– Мы… мы… где? – эхо издевательски отразилось от стен.
– Мембрана, Прослойка, Периферия – названий много. Выбирай любое.
Они стояли посреди узкой пещеры, освещённой светом сотен – тысяч? – анимонов. Изумрудные звёзды, явившиеся прямиком из снов, покрывали вуалью чернеющие своды.
• ● •
– Осторожно! – Игнас схватил её за запястье, не позволяя сделать шаг. – Смотри под ноги. Поверь мне, наверху нет ничего интересного.
Липа оглядывалась по сторонам, и глаза постепенно начинали привыкать к контрасту чёрного и изумрудного. Пещера казалась прямой – ни поворотов, ни изгибов, – и всё же Липа не видела конца или начала. Не было и потолка, скрытого рекой огней: будто Млечный путь приобрёл болотные оттенки, раскинувшись посреди… ничего?
– Это ведь не настоящая пещера?
– Нет. – Игнас терпеливо ждал, пока лавина первых впечатлений схлынет. – Происходит замещение: твоё сознание достраивает картинку в соответствии с предыдущим опытом и ожиданиями. Человеческий разум не может постигнуть всё сразу. Ему на помощь приходят защитные механизмы.
– А ты? Как ты видишь эту… Прослойку?
– У неё нет стен, – Игнас нахмурился, подбирая слова. Зелёные блики плясали на лице, делая его похожим на восковую маску. – Есть что-то вроде перегородок. Знаешь, чтобы ты могла представить, я попробую упростить. Идём, объясню по дороге.
Он подал ей руку.
– Просто старайся обходить лужи фейрита и не касайся анимонов.
– Они ведь не опасны?
– Вспомни, что испытала вчера. Это смог всего один, к тому же юный. Опасность анимонов заключается в другом: фейрит меняет физически, в то время как эти крошечные приятели зарываются в подкорку.
– Они, кажется, не обращают на нас внимания.
Всего несколько актиний парили в пустоте. Остальные, собравшись на стенах в небольшие стайки, источали слабое сияние. Дремали? На фоне зелёных оттенков выделялся малыш-знакомый: он нёсся впереди, ловя воздушные потоки, резко тормозил и приплясывал на месте – ждал нерасторопных спутников. Странно, но присоединяться к сородичам он не спешил.
Липа шагала рядом с Игнасом, смотря под ноги, как было велено. Фейрит, стекавший по стенам, напоминал мазут; некоторые лужи приходилось перепрыгивать.
– Так вот, вернёмся к началу. Представь себе початок кукурузы.
– Зачем?
– Для наглядности. Представила?
– Ну, допустим.
– Хорошо. Каждое зерно в початке – отдельный мир. Все они упорядочены в строгие ряды и соприкасаются друг с другом – почти. Их разделяет тонкая мембрана, соединяющая зёрна и стержень. Представь, что стержень заполнен временем: с одного конца он утолщается, к другому сужается. Где-то зёрна крупнее: развитие в таких мирах шагнуло далеко, и бег времени ускорился. Другие миры отстают и только формируются. Чем дальше друг от друга расположены зёрна, тем сильнее различия, в то время как смежные миры почти идентичны.
Он сделал паузу. Липа молчала.
– Скажи что-нибудь. Я чувствую себя глупо, пытаясь сравнить вселенную с кочерыжкой.
– Да нет, очень образно. Просто моему сознанию нужно время, чтобы достроить картину. – Она вдруг замерла. – Что будет, если я коснусь лужи? Прямо сейчас?
– Не стоит, – голос Игнаса стал жёстким.
– Ты говорил, мы с Витом можем заразиться. Как это работает?
– В случае с воронкой достаточно глотка воды. Или непосредственного контакта с кожей. Я вряд ли смогу ответить на все вопросы. Я не учёный, Филиппина. Даже учёные не знают доподлинно, что такое фейрит и какова его природа. Он просто появляется, принося с собой хаос. Его воздействие невозможно предсказать: кто-то погибает после контакта, а кого-то он меняет, перестраивая изнутри, и путей изменения бесчисленное множество.
– Ты говоришь о мутациях?
– Именно. В моём мире фейрит изучали в лабораториях, ставили опыты – всё без толку. Его невозможно контролировать. Он – всё равно что гниль, пожирающая зерно за зерном. Начав с одного края, однажды доберётся до другого.
– Это нельзя остановить?
– Можно задержать процесс, но ненадолго.
– То есть… рано или поздно фейрит всё равно окажется на острове?
– Может, в озере или в море. Никто не знает. У нас фейрит нашли на дне Марианской впадины, открыв тем самым ящик Пандоры.
– Твой мир стал первым?
– Никто не знает, – бесцветно повторил он, – где находится исток.
– Но он же откуда-то взялся! Ничто не берётся из ничего. – Мысли шли кругом. Липа силилась понять, но получалось плохо.
– А откуда взялся человек? – Игнас бросил на неё взгляд и отвернулся, заинтересованный скоплением анимонов. – Великие умы спорят до сих пор. Ломают копья и не могут решить: теория эволюции Дарвина или сотворение мира за семь дней? А может, инопланетный разум? Кто тогда создал инопланетян?
– Стоп! Перестань, пожалуйста, – Липа взмолилась, – слишком много всего.
– Не спеши. Подумай, а потом спрашивай – у нас есть время.
Подойдя к углублению, которое Липа не сразу заметила, он разогнал сонных анимонов. Те разлетались, возмущённо мигая. Некоторые приближались, заинтересованные Липой, но Игнас бесцеремонно отмахивался.
– Нам сюда. Хочу показать тебе смежный мир.
За пальцами Игнаса тянулась уже знакомая слизь.
«Ну вот, опять», – вздохнула Липа, зажмурившись. От вида пространства, сминаемого, как лист бумаги, её начинало мутить.
• ● •
– Мы что, вернулись назад?
Они стояли посреди мансарды. Тёплый июньский вечер, запах дерева – всё именно так, как должно быть.
– Приглядись получше, – Игнас указал на застеленную кровать.
Под ней не было сумки. И тапочек тоже. На спинке стула не висела одежда, а столешница была покрыта слоем пыли. В этой реальности на острове не было её, Липы.
– Погоди-ка…
Приоткрыв дверь, она замерла на верхней ступеньке. Из комнаты Вита доносилась музыка. Липа впервые слышала эту мелодию – сильную, как закручивающаяся спираль, и вместе с тем хрупкую, чарующую каждой нотой. То ли просьба, то ли крик о помощи.
– Нам нельзя тут задерживаться, – прошептал Игнас. Его рука легла на Липино плечо
– Ему грустно. Он совсем один.
Она подняла глаза, ища поддержки, но челюсти Игнаса сомкнулись. Желваки заиграли на скулах. Кажется, он собирался что-то ответить, но сдержался в последний момент.
– Идём. Вмешиваться нельзя. Я привёл тебя сюда, чтобы показать. Чтобы ты поняла. На этом всё.
– Но если меня нет… значит, в этом мире мама не в больнице. Она здорова! – От этой мысли перехватило дыхание. Липа впервые осознала, что происходящее с ней – не сон и не розыгрыш. Вселенная-початок действительно существовала за пределами «зерна», и её возможности были безграничны!
– Это может означать что угодно. Точек отклонения – миллионы. Хотя математики или люди, знакомые с теорией вероятности лучше меня, назвали бы другое число. А теперь пойдём, – голос стал ниже, настойчивее, – твой дядя не должен нас видеть.
Липа позволила вернуть себя в хаос – вошла в него с широко открытыми глазами, всё ещё пребывая на грани между смятением и горечью чужого одиночества. Озарение было похоже на удар, вспышку жгучего света. Она не смогла бы внятно озвучить своё намерение, не понимая до конца сути фейрита, но всё это – смежные миры, чудесные возможности, анимоны – могло стать ключом к маминому исцелению.
Теперь у Липы появилась надежда, и она следовала за Игнасом, чтобы получить ответы.
• ● •
В этот раз они миновали Прослойку быстро: Липа не заметила момент переноса, потому что отчаянно тёрла глаза. Слизь стекала со лба, застывая в волосах липкой коркой. Она вспомнила слова Игнаса о жжении: кожу будто смазали «звёздочкой» – и жар, и холод одновременно.
– Вот мы и дома. Не совсем там, где я хотел выйти, но вариант не худший, как думаешь?
Липа сглотнула. Обретя способность видеть, она окинула взглядом тесную комнату. В отличие от иллюзорных пещер, место выглядело реальным, но не поддавалось объяснению. В углах, подобно паукам, ютились анимоны – около дюжины или больше. Не сравнить с «созвездиями» Прослойки.
Посреди комнаты стояла кровать. Вернее нет, не стояла, а вращалась на изящных колёсах. Снова и снова, по бесконечному кругу, как стрелка, описывающая ось циферблата, да так, что подойти вплотную не представлялось возможным.
Голова вскоре закружилась, но Липа успела понять, что на кровати лежит женщина. Молодая. Очень бледная и красивая – как Белоснежка из старой сказки. Тёмные волосы на белой подушке, тонкие пальцы на впалой груди поверх белой ткани. Платье? Или больничная роба? От запястий тянулись тонкие трубки, напоминавшие капельницу; изо рта выходила трубка потолще, соединяясь наверху с громоздкой конструкцией из колбочек, вентилей и проводов. Внутри сосудов мерно булькала чёрная жидкость. Фейрит.
Проследив за направлением её взгляда, Игнас вздохнул.
– Прости. Не подумал. По первости это выглядит весьма неприятно.
– Кто она?
– Я не знаю. – Он пожал плечами. – Фейрумная.
– Что это значит? У неё нет имени?
– Когда-то было, как у всех. Но для обитателей Дома она просто Она, – Игнас потёр переносицу, смахнув остатки слизи. – Видишь ли, фейрит – это чистое вещество. Как яд. Но фейрит, вступающий в связь с другими элементами, называется фейрумом – по крайней мере, в моём мире. Соединения могут быть разными: кислоты, щёлочи, соли – и всякий эффект непредсказуем. Каждое свойство, которое приобретает человек после принятия фейрума, индивидуально. Оно может быть как физическим, так и ментальным. Некоторые способны обходиться неделями без сна или дышать под водой. Другие гнут металл силой воли и перемножают в уме пятизначные числа.
– Разве это не чудо?
Игнас невесело усмехнулся.
– Скорее, проклятие. Многих фейрум убивает сразу. Тех, кто обладает свойством, – постепенно. Иногда свойство пассивно и не проявляет себя на протяжении долгих лет, но всё же воздействует на организм, разрушая его на клеточном уровне. Фейрум – худший из наркотиков.
Он указал на «Белоснежку».
– Её свойство – преобразование кинетической энергии. Грубо говоря, Она – perpetuum mobile, вечный двигатель, снабжающий энергией весь Дом.
– Но так нельзя, – Липа глядела на него с ужасом, – использовать живого человека как батарейку!
– Это необходимо, Филиппина. В противном случае, она может нести угрозу для всех. Включая себя. Я видел, что бывает в подобных случаях. Фейрумный либо не умеет сдерживать свойство, либо контролирует излишне, пока сила не достигает пика и не вырывается на волю. С таким свойством, как у неё, можно рушить города, не говоря уж о Доме, поэтому Клирик поддерживает её в кататоническом состоянии – грубо говоря, коме, – обеспечивая подачу фейрума.
– Ты себя слышишь? – произнесла Липа совсем тихо. – Говоришь о ней, как о машине.
Она ощутила дурноту. Вращающиеся колёса, мигающие анимоны, бледный овал лица, будто посмертная маска… Комната давила, сжимая голову в тисках, и Липа почувствовала непреодолимое желание вырваться. Как если бы сама оказалась прикована к месту, связанная щупальцами катетеров…
Сорвавшись с места, она потянула на себя ручку двери. В лицо ударил порыв свежего, ледяного воздуха. По инерции пробежав несколько шагов, Липа едва успела затормозить перед зияющим провалом. Игнас поймал её за шиворот, как маленькую, и потянул назад.
Сердце бешено стучало.
– Не делай так больше. У Дома в запасе много причуд и ловушек. Без меня – ни шага в сторону.
Это была не просьба и не предостережение. Это был приказ.
Осмотрев дыру в полу, Липа не увидела ничего: ни лестницы, ни досок, ни предыдущего этажа. Только ветер завывал в разломе.
– Что это за место, Игнас? Мы ещё в Прослойке?
– Больше нет, – он ободряюще улыбнулся. – Мы внутри временного стержня. На границе Ещё-Не.
