Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Александр Сордо, Татьяна Ватагина, Ольга Бор, Мария Седых, Тамара Рыльская, Андрей Зорин, Даша Берег, Василий Головачёв, Милена Завойчинская, Наталья Масленникова, Герман Рыльс, Дарья Райнер
4,6
(10)Ветер за окном свистит как полоумный. Вяжет узлы проводов – то ли на удачу, то ли на память. Баламуту не спится: душно, муторно, во рту пересохло. Майский рассвет заливает комнату сумеречной синью: пора вставать.
Вода из-под крана льётся не холодная – тёплая. Баламут подставляет бритую макушку под струю, упирается ладонями в бортик ванны. Стоит так, пока в голове не проясняется. Образы лестниц, мостов и перекрёстков отходят на глубину, в пучину памяти.
Он вытирается махровым полотенцем и переступает порог кухни. Ведогон дымит в окно: опять увёл у хозяина пачку сигарет.
– Доброе утро, Вьетнам! – хрипит он старческим прокуренным голосом. Давно бы умер от рака лёгких, если бы не был покойником последние лет двадцать.
Баламут бросает в чашку растворимый кофе и включает чайник. Обернувшись, щурится: солнце бьёт в окна многоэтажки напротив – багрянец и янтарь. Красиво.
– Вижу, ликуешь спозаранку. Есть повод?
– А то ж! – Ведогон достаёт миску с толчёными в кашу травами и ещё какой-то пахучей дрянью. – Настоялось – во! Самый сок. Часы давай, – он требовательно протягивает руку. – Ну и кровь, всё как обычно. Сам знаешь.
«Как обычно».
Баламут не вздыхает. Не закатывает глаза. Молча расстёгивает на запястье браслет отцовской «Славы» и опускает на дно миски. Варево булькает, выпуская пузырь. Кухонный нож рассекает кожу на предплечье; мышцы напрягаются. Алая струйка бежит вниз, минуя запястье со вздувшимися венами.
Ведогон облизывает бескровные губы.
– И что, поможет?
Зеленоватая, как болотная тина, кашица становится бурой. Баламут ловким движением достаёт из кухонного шкафа антисептик и пластырь. Ему не привыкать.
Когда вода вскипает, он вытряхивает в чашку остатки сахарной пыли. Запах дешёвого напитка смешивается с ведовским букетом.
– Как миленький. Компасом тебе укажет на нашего голубчика, – покойник цокает языком, скалит жёлтые зубы, – или голубушку. Тут не угадаешь. Пора эту вошь придавить, а то житья не стало.
Пошерудив костлявым пальцем в вареве, Ведогон достаёт часы и оттирает салфеткой. Баламут только хмыкает, наблюдая за цирком. Он знает, что ритуалы мертвеца действуют, иначе не держал бы его в доме, давно избавившись от долга, но нарочитая театральность утомляет. Заложный покойник – не лучший сосед. Или друг. Но чем богаты, как молвят.
– На, держи свой джи-пи-эс. – Ведогон чешет бороду. На стол рядом с часами ложится пачка «Winston Classic». Полупустая. – И не зыркай так. Плата за услугу.
Оба знают, что по договору он должен отрабатывать просто за то, что в нём поддерживают жизнь – питают энергией тело, не позволяя окончательно истлеть. И оба, забываясь, играют в странную игру. Баламут понимает, что распустил покойника: тот живёт с ним, будто домовой в обычной квартире, или фамильяр, призванный из могилы – не чета доберманам и чёрным котам. Последних он считает банальностью. Но фамилиар у Баламута всё же есть: малышка Шелли за стеклом аквариума меняет цвет щупалец при виде хозяина. Единственное существо, которое заставляет его улыбнуться.
Допивая ещё горячий кофе, он спешно жуёт корку хлеба.
– За плату мог бы сосиски сварить, а не только бурду свою наготную.
– Я тебе кухарь, что ли?
– Ты мне назойник, Вед, – отвечает он почти ласково. – Но за «компас» спасибо.
Баламут возвращает часы на запястье. Секундная стрелка ведёт себя как одержимая, прежде чем замереть на двух часах, слившись с минутной.
– Значит, это мой север. – Он убирает сигареты в карман джинсов и накидывает косуху в прихожей. Не расстаётся с курткой даже в жару, пряча под ней вязь цветных татуировок. – Веди себя прилично, не заставляй соседей слушать Кипелова. И поменяй Шелли воду, она тебе спасибо скажет.
Старик издаёт неразборчивый звук, будто землёй поперхнулся. По груди стучит кулаком.
– Иди уже.
Когда за хозяином закрывается входная дверь, Ведогон чиркает спичкой и затягивается. Спустя минуту окурок летит в открытое окно, чудом не попадая в кота на соседском балконе.
– Ишь!..
Вращая колёса самодельной тележки, он катит к проигрывателю. Не куковать же в тишине. А если не дождётся к Троице инвалидного кресла – обещанного на Новый год! – спалит всё к чертям. Так-то.
Воздух над асфальтом идёт рябью, качается волнами: ни намёка на утреннюю прохладу. Время от времени порывы ветра бросают сор в глаза, и дорожная пыль скрипит на зубах. Больше месяца в городе не было дождя – с тех самых пор, как талая вода сошла.
Протоки пересыхают, земля под ногами трескается. Ксержин, стоящий на дюжине островов, уже не тянет на «малую Венецию» – скорее, на пустынный оазис, в котором ещё полыхает жизнь.
Вдоль проспекта мчатся кареты скорой помощи. Сирены протяжно выводят две ноты. Вместе с засухой на горожан свалилась другая напасть: загадочный штамм. Не то грипп, не то ветрянка, сопровождающаяся не только сыпью и дикой лихорадкой, но и частичной потерей памяти, бредом, агрессией. В северных районах Ксержина ввели карантин. Неудивительно, что улицы кажутся пустыми – даже несмотря на ранний час.
Баламут сверяется с часами и сворачивает на Малую Образцовую. Спускается по щербатым ступеням в переход: под землёй сквозняк усиливается. Ноздри вбирают запах дыма и плесени. В воздухе разлита осень – никак не весна.
Только один свежий звук врывается в симфонию утра: кто-то впереди играет на скрипке. Баламут невольно ускоряет шаг.
Она стоит за углом: светлая клякса на фоне исписанных аэрозолем стен. Лёгкое платье с резинкой вместо пояса, бледно-голубое, как дымчатый агат. Такого же цвета лента стягивает куцый хвостик на затылке. Тонкие бретельки на загорелых плечах, тонкие светлые брови. Тонкий смычок в пальцах, подбородок прижат к деке, глаза закрыты. На нижней ступеньке – открытый футляр.
Проходя мимо, Баламут бросает две мятые купюры – всё, что находится в карманах. Наверху лестницы оборачивается: девчонка даже не заметила. На чистом лице, по-птичьи заострённом, нет ни грамма косметики – лишь печать чего-то светлого, искреннего. Неземного. Того чувства, которое он не испытывал уже давно.
Компас приводит его в тихий дворик, заросший кустами сирени. Баламут толкает от тебя чугунную калитку и бросает взгляд на секундную стрелку.
Дом под номером три стоит особняком и, в отличие от соседей, кажется нежилым: пара офисов на первом этаже, адвокатская контора – на втором. Вывески побледнели и выцвели. Улица Гоголя встретила его тишиной, будто отбросив назад во времени: подрагивают на площадке ржавые качели, ухают голуби у помойных баков, и ветер треплет алую ленту, оставленную на бельевой верёвке. Тропинки бегут узлами-перекрёстками мимо стен двухэтажных сталинок и теряются в тупиках.
Прежде чем зайти в дом, Баламут спускается к воде. Раньше здесь текла Комендантка, узкий рукав Ксержинки, но со временем река обмелела, превратившись в стоячее болото, и часть русла осушили, построив детские площадки и торговые центры на освободившихся клочках земли. Кое-где во дворах сохранились такие вот «лужи» на дне оврагов: с хороводом старых ив, роем мошкары и гомоном лягушек.
Он сбегает вниз по заросшей репейником тропе и опускает ладони в воду. Забирает силу. Со стороны, должно быть, выглядит смешно: здоровый мужик, похожий на скинхеда, сидит на корточках и молится болоту.
Баламута давно перестало заботить, что подумают другие. Да и вокруг на сто метров – никого, если не считать бомжа, собирающего в траве бутылки. Тот наблюдает с интересом, а после вскидывает руку к козырьку бейсболки. Шамкает что-то беззвучно.
– И тебе не хворать, отец! – Он машет, уходя. Желает искренне, потому что зараза ползёт по городу, как корни сорной травы. Прав был Ведогон: пора выкорчёвывать.
Баламут не считает себя героем и редко суётся в дела, которые не касаются его напрямую. Жизнь научила – ещё в шестнадцать лет, когда без отца остался. Сопляком был, не знающим, как с даром управиться. Сила ведь по роду передаётся, по крови, от мёртвого к живому. Хочешь, не хочешь, а перенимать надо. Ему в довесок ещё Ведогон достался – так себе наставник. Он и прозвище выдал: мол, толку от тебя мало, только воду баламутишь. Так и прилипло. Даже друзья по имени не зовут. Когда видят паспорт, первым делом смеются.
Он и сам отвык. Баламут и есть. Сын вещуна и болотницы, унаследовавший двушку на Речном бульваре и талант искать беды на свою голову.
– Вы к госпоже Луизе?
Вот оно как. «Госпожа».
Баламут обводит взглядом стены с сертификатами в безвкусных рамках, мандалами и афишами: «Потомственная гадалка, ясновидящая и целительница, снимет венец безбрачия, порчу и проклятия…» – стандартная ересь, играющая на чувствах одиноких и отчаявшихся людей. Единственное, что привлекло внимание, – это упоминание древнеболгарских ритуалов и обрядов.
– Ау, мужчина, вы по записи? Тут очередь вообще-то!
Женщина, сидящая на диване в тесной прихожей, морщит напудренный нос. На лице читается брезгливость, будто пахнущий тиной мужлан явился к ней лично в гости.
– Мне только спросить, – ухмыляется Баламут и шагает вперёд. Он знает, какое впечатление производит своим видом: даже гопники в подворотнях вспоминают о неотложных делах. Но дамочка попадается не промах: тут же встаёт между ним и дверью.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
