Час сердца. Терапия «здесь и сейчас»

И вот на сцене появляется другое я, могущественное и милосердное. Это я, которое хочет защитить тебя, читатель, от опасности утонуть в хаосе, в котором оказался я, писатель. Мне трудно держать его в узде, потому что меня не покидает жажда делиться всем с тобой. Мои дни проходят в раздумьях, какие же мысли тебе предложить. Своим писательством я во многом придаю смысл своей жизни, который хоть и не решает проблему моего изолированного бытия, но, как мне кажется, часто облегчает его. Однако сейчас я знаю, что должен спасти тебя от охватившего меня смятения. И потому пишу это последнее и полное нежности слово:

КОНЕЦ

Он уже шестьдесят лет лечит пациентов. Его память поистрепалась, оставив лишь расшатанные строительные леса. И все же отец продолжает идти вперед, сутулый, седобородый, с выражением нежности, тревоги и вечного любопытства на лице. Надев на голову панаму, он медленно двигает по тропинке свои ходунки, оглядываясь по сторонам, наблюдая, выискивая то, чем можно поделиться с нами. Его работа состояла в том, чтобы поддерживать заботливые, доверительные отношения с пациентами и использовать эту совместную близость для изучения важных вопросов о том, что значит быть человеком. Он красноречиво описал свой подход во многих книгах, но конкретные механизмы не столь важны, как цели. В конечном счете его работа — это терапия человеческих связей, когда мы позволяем другому человеку стать для нас важным, ищем смыслы и делимся собой, возможно более щедрыми и наиболее полезными способами.

Как мой отец уже ранее упоминал, я действительно на протяжении десятилетий избегал области психологии, во многом потому, что не хотел, чтобы моя профессиональная жизнь превратилась в борьбу за свет под его очень длинной тенью. Вместо этого меня привлек театр, и я основал foolsFURY, яркий и дерзкий экспериментальный перформанс-ансамбль, базирующийся в Сан-Франциско. В течение двадцати лет мы создавали прекрасное и эпатажное искусство, проводили мастер-классы для молодых и пожилых людей, организовывали фестивали в поддержку других творческих коллективов, гастролировали и в целом пошатнули представление о том, каким может быть театр в XXI веке. Это был замечательный опыт. Когда я стал старше, выяснилось, что все это несовместимо с ролью отца троих маленьких детей. Тем не менее потребовалось буквально закрытие всех мировых сценических площадок (спасибо, ковид), чтобы я всерьез задумался о смене карьеры. Потом, когда у меня появилось время поразмыслить, я понял, что самой важной частью театра было ощущение того, что благодаря всем этим напряженным репетициям, долгим рабочим часам, случайным выступлениям и глубоким личным поискам мы росли как люди и помогали другим делать то же самое. Вот что действительно имело значение. В этом свете то, что мой отец — психиатр, означает, что глубоко внутри меня живет стремление помогать другим становиться богаче, полноценнее, человечнее. Лучшие известные мне для этого инструменты — театр и психотерапия.