Океан в конце дороги

Peas baffled me. I could not understand why grown-ups would take things that tasted so good when they were freshly-picked and raw, and put them in tin cans, and make them revolting.

Whatever's happening, it can all be sorted out. After pancakes.

Ничто не остаётся прежним. Пройдёт ли секунда или одна сотня лет. Всё беспрестанно бурлит и клокочет. И люди меняются также сильно как океаны.

Я знал, что отступать некуда, что в конце наверняка будет больно, и я знал, что за этот мир я готов отдать свою жизнь.

Я поднял глаза на темную фигуру, держащую фонарь, и сказал: «Ты чувствуешь себя большим и сильным, когда доводишь ребенка до слез?», и тут же горько пожалел об этом.

И она снова заговорила: «Я не испытываю к ней ненависти. Она делает, что ей положено по природе. Она спала, проснулась, а теперь пытается дать каждому, что он хочет».

У плиты старая миссис Хэмпсток что-то помешивала в пузатом чугунке большой деревянной ложкой. Она подносила ложку ко рту, театрально на нее дула, втягивала глоток, причмокивала, а потом добавляла щепотку того и пригоршню этого.

"Мы стареем и превращаемся в наших родителей; живем-живем и видим, как со временем лица повторяются. Иногда в зеркале я вижу лицо своего отца, не мое лицо..."

I do not miss childhood, but I do miss the way I took pleasure in small things, even as greater things crumbled. I could not control the world I was in, could not walk away from the things or people or moments that hurt, but I took joy in the things that made me happy.

"Меня занимал вопрос, в то время я частенько над этим думал, кто я и что за существо стоит по эту сторону зеркала. Если лицо, которое я видел там, было мною, а я знаю, что оно мною не было, потому что я — это я, что бы с моим лицом ни случилось, тогда что же такое я? И что за существо стоит и смотрит?"

Не знаю, почему я не пошел с этим к родителям. Я вообще не помню, чтобы ходил за помощью к взрослым, если только совсем некуда было деваться.

Дети идут обходными путями и тайными тропами, а взрослым нужна накатанная дорога и протоптанный путь.

О чудовище бояться заметила ЛЭТИ что касается взрослых она замокла по скрывать пальцем и начну считай нос и снова заговорила я сейчас скажу тебе кое-что важное у взрослые тоже изнутри не такие взрослые снаружи они больше безрассудные всегда знают что делают а изнутри они нисколько не поменялись остались такими же как ты сейчас а вся правда в том что нет никаких взрослых ни единого в целом огромном свете

- Океан в конце дороги, с. 0

Неужели ты будешь счастлив? Если в твоем сердце дыра.

Она широко улыбнулась. Для взрослой она и впрямь была хороша, но когда тебе семь, красота не императив, а лишь абстракция. Интересно, улыбнись она мне вот так сейчас, что бы я сделал: отдал бы я свою душу, сердце, всего себя целиком по первому её слову, как мой отец?

Я любил этот дом, этот сад. Его косматую, заросшую не ухоженность. Я любил это место, как-будто оно было частью меня, и, наверное, оно по-своему и было.

Иногда взрослым не нравилось, что их спрашивают про возраст, а иногда нравилось. Мой опыт говорил, что старым людям нравилось. Они гордились своим возрастом.

Отец нашел одну местную булочную, где пекли тяжелые, толстые буханки черного хлеба, и настойчиво покупал только их. Он утверждал, они лучше по вкусу, что мне казалось полной чушью. Настоящий хлеб был белый, в нарезке и почти безвкусный – вот какой.

«Древесный уголь – полезно для здоровья!» или «Горелый тост! Любимый тост!» и съедал его целиком. Когда я был гораздо старше, он признался, что никогда не любил горелые тосты и ел их, только чтобы не отправлять в мусор – за долю секунды все мое детство стало ложью: как будто один из столпов веры, на которых зиждился мой мир, обратился в прах.

Все выглядят иначе, чем изнутри. И ты. И я. Люди гораздо сложнее. Все-все