Океан в конце дороги

Для взрослой она и впрямь была хороша, но когда тебе семь, красота - не имератив, а лишь абстракция. Интересно, улыбнись она мне вот так сейчас, что бы я сделал: отдал свою душу, сердце, всего себя целиком по первому её слову..?

...Извенения всегда запаздывают, хорошо, хоть сажаление есть. (Лэтти)

Ребенком я не был счастлив. Иногда был доволен.

Воспоминания ждали меня, проступая сквозь контуры предметов, и звали к себе. Скажите вы, что мне снова семь, я бы почти поверил.

Если бы и я мог урчать. Вот бы тогда заурчал.

Я не могу управлять миром, в котором жил, не мог отрешится от вещей, людей и событий причиняющих боль, но я черпал радость в том, что приносило мне счастья.

Я уставился на нее, изучая каштановые вихры, вздернутый нос, веснушки. Она выглядела на три- четыре года старше меня. А могла быть на три-четыре тысячи лет, а то и еще в тысячу раз старше. Я не раздумывая пошел бы за ней до самых Адовых врат.

«Эти вещи заставят ее уйти?»
«Нет».
«А зачем они тогда?»
«Чтобы она не ушла».
«Но мы же хотим, чтобы она ушла».
«Нет. Мы хотим отправить ее домой».

Это же озеро?
-Нет это мой океан

У неё были необыкновенные глаза. Они напоминали мне берег моря, и, сам не знаю почему, я взял и назвал ее Океаном.

Вы же не будете пить воду из моря? Слишком солона. Это как пить живую кровь.

Ее мать говорила, что Лэтти уже не помнит, что дело это давнее, и в любом случае Древний Край ушел под воду.
Старая миссис Хэмпсток, бабушка Лэтти, говорила, что они обе не правы, что затонувший край не был таким уж древним. Она говорила, что еще помнит по-настоящему Древний Край.
Она говорила, по-настоящему Древний Край взлетел на воздух.

В ту ночь в том доме мне снились странные сны. Я проснулся в темноте и помнил только, что сон был ужасно страшный — не проснулся бы, точно умер, но, как я ни силился, сам сон не мог припомнить. Он преследовал меня, незримо находясь позади — как затылок, который и здесь, и не здесь.

«Так не пойдет, — пояснила Лэтти. — Если уж она устанет, то спит, пока сама не проснется. Через несколько минут или сотню лет. Разбудить ее нельзя. Можно с таким же успехом попытаться разбудить атомную бомбу».

«Может быть, Ба и смогла бы, если бы не спала, — сказала она. — Я не могу. И мама, думаю, тоже. Невероятно трудно выкраивать что-то из времени: нужно убедиться, что края все ровные, даже у Ба не всегда выходит. А тут и того сложнее. Резать по живому. Думаю, даже Ба не смогла бы вынуть ее, не повредив твоего сердца. А сердце тебе еще пригодится.»

Воцарилось молчание, и оно было громче слов. Им нечего было сказать.

«Они преступили черту, — начала она. — Они могли бы причинить вред тебе, дитя, и ничего бы не изменилось. Они могли бы причинить вред этому миру, им бы слова никто не сказал — в конце концов, это лишь мир, а миры — это просто песчинки в пустыне. Но Лэтти, она же Хэмпсток. Они не властны над ней, над моей малышкой. И они посмели сделать ей больно».

Ночью Пушок спал со мной на кровати. Иногда, когда сестры не было рядом, я разговаривал с ним, немного надеясь, что он ответит по-человечески.

Извинения всегда запаздывают...

..если взять яйцо и подержать его над пламенем свечи, пока оно полностью не почернеет, а затем опустить его в прозрачную емкость с соленой водой, то будет казаться, что яйцо покрыто серебром — особенным, ненастоящим серебром, получившимся от игры света.