Крестный отец

Кей видно было, как Майкл принимал от них почести. Ей вспомнились при взгляде на него статуи, изваянные в Риме, — античные статуи римских императоров, наделенных священным правом распоряжаться жизнью и смертью своих сограждан. Подбоченясь одной рукой, выставив ногу вперед, он стоял в небрежной и надменной позе; лицо его, повернутое в профиль, выражало холодную и властную силу. Caporegimes почтительно стояли перед ним. В этот миг Кей поняла, что все, в чем обвиняла Майкла Конни, — правда. Она отступила назад на кухню и залилась слезами.

Знаете, интересная вещь — можно вогнать себя в гроб курением или пьянством, можно работой или даже обжорством. И однако же все это не возбраняется. Единственное, чем, с медицинской точки зрения, себя не убьешь, — это чрезмерное пристрастие к сексу, но как раз тут-то тебя всячески ограничивают. — Он сделал паузу и допил свой коктейль. — Хоть даже это не всегда безобидно, по крайней мере, для женщин. У меня, скажем, были пациентки, которым больше не полагалось иметь детей. Это опасно, говоришь ей. От этого, говоришь ей, можно умереть. Проходит месяц, и она к тебе впархивает, рдеет вся и объявляет: «Доктор, по-моему, я беременна», — и точно, так оно и есть. «Но это опасно для вас!» А она тебе с милой улыбкой: «Но мы же с мужем очень ревностные католики»…

Мешало и постоянное ощущение тяжести с левой стороны. Доктор Таза объяснил, что это следствие того же: на носовые пазухи давит кость, неправильно сросшаяся после перелома. Звездообразного, как он выразился, перелома скуловой кости — когда еще не срослось, деформацию легко устранить нехитрой хирургической процедурой: при помощи инструмента, напоминающего ложечку, вмятину выправляют, покуда она не примет нужную форму. Теперь же, по словам Тазы, он должен будет лечь в палермскую больницу на серьезную челюстно-лицевую операцию, и кость придется ломать наново.

Доктор Таза без конца приставал к нему с разговорами, что нужно сделать операцию, а не ходить с перекошенным лицом — тем более что болеть с течением времени стало сильней и чаще, и он то и дело выпрашивал у Тазы что-нибудь болеутоляющее. Таза объяснял, что под глазом расположен лицевой нерв, от которого целым пучком расходятся другие. Не зря это местечко облюбовали для приложения своих сил записные истязатели-мафиози, нащупывая его на щеке своей жертвы острым, как иголка, концом шила. И как раз этот нерв у Майкла поврежден, или, может быть, в нем занозой засел осколок кости. Хирург в палермской больнице запросто избавит его навсегда от этих болей. Майкл упорно отказывался. Когда доктор спросил наконец почему, он хмуро усмехнулся: — Как-никак память о доме.