Будденброки. История гибели одного семейства

Представить себе, что в этой маленькой, освещенной тревожным светом комнате он один лицом к лицу с мошенником и с взбесившейся от злобы обезьяной!

Обезьяна он! Может, ему стать поэтом?

Все наши желания и поступки порождаются известными потребностями наших нервов, потребностями, которые не легко определить словами.

"Много есть уродливого на свете,- думала консульша Будденброк, урожденная Крегер. - Случается, что братья ненавидят и презирают друг друга. Это ужасно, и, однако, это бывает. Но не надо говорить об этом. Лучше делать вид, что ничего не замечаешь. Даже думать не надо."

- Вы не знаете, что значит стариться! - говорил он. - Стоит мне капнуть кофе на брюки и оттереть пятно холодной водой, как мне уже обеспечен острый приступ ревматизма...

Дело в том, что в городе с самого утра происходили беспорядки. Днем на Брейтенштрассе кто-то запустил камнем в окно суконщика Бентьена, хотя одному богу известно, какое отношение имела лавка Бентьена к высокой политике.

Чего только не сделаешь из страха перед своим врачом.

Семья, видимо, для него значила не много, - г-н Вейншенк был, что называется, self made man [человек, преуспевший без посторонней помощи (англ.)].

Среди задач попадались такие, что приходилось вдоль и поперек исписывать аспидную доску сложением, вычитанием, умножением и делением, чтобы в результате получить просто ноль.

Хотя по-твоему, Томас, ты один из всего рода человеческого взял патент на такт и деликатность.

У него и бык телится.

В те дни он впервые до конца ощутил, ощутил на собственной шкуре, грубую жестокость деловой жизни, когда все - доброта, мягкость, благожелательность - уступает место первобытному, обнаженному, властному инстинкту самосохранения, когда твое несчастье даже у друзей, у самых лучших друзей, вызывает не жалость, не сочувствие, а недоверие - холодное, отталкивающее недоверие.

Он предостойный человек
С галантерейным глянцем,
Он варит суп, растит детей
И пахнет померанцем.

Движения больной участились. Ужасное беспокойство, несказанный страх и томление, роковая неизбежность одиночества, ужас перед полнейшей своей беспомощностью, казалось, целиком завладели этим обреченным смерти телом. Ее глаза, помутневшие, молящие, ищущие и жалобные, то закрывались при агонизирующих движениях головы, то вновь раскрывались так широко, что жилки на глазном яблоке наливались кровью! А сознание все не покидало ее!

Счастье и успех внутри нас. И мы должны держать их прочно, цепко.

Ревность - сильное чувство, оно толкает человека на действия, пусть неправильные, сумасбродные, но захватывающие его целиком, раскрепощающие его душу. А он? Он испытывает только страх, мучительный страх вконец затравленного человека.

Ах, в его башмаках с пуговками ещё есть немножко песка; хорошо бы попросить старика Гроблебена никогда его оттуда не вытряхивать... И пусть всё остается, как было, - камлотоватые сюртуки, и Хагенштремы, и всё остальное. То, что он приобрёл, никто у него не отнимет.

В стране, где торт едят с ножа и где принцы не умеют как следует говорить по-немецки, где человека, который поднял даме упавший веер, уже обязательно считают влюбленным, - в такой стране не много надо, чтобы прослыть спесивой!

На морских просторах, катящих свои волны с мистической цепенящей неизбежностью, охотнее покоится затуманенный, безнадежный, всезнающий взор того, кто однажды глубоко заглянул в печальный лабиринт своей души.