Внутренний рассказчик. Как наука о мозге помогает сочинять захватывающие истории

Мозг защищает свою несовершенную модель мира с помощью целого арсенала хитроумных предубеждений. Мы мгновенно оцениваем встречающиеся нам факты и мнения. Если они совпадают с нашим представлением о реальности, мы подсознательно говорим им да. А если нет — наш мозг точно так же отвечает нет. Эти эмоциональные реакции предшествуют сознательному мышлению и оказывают на нас мощное влияние. Обычно мы не ведем беспристрастное расследование, чтобы вынести суждение о каком-нибудь факте. Скорее, мы бросаемся за любым доводом, подтверждающим то, что за нас без промедления решили наши модели. «Да, все ясно!» — восклицаем мы, как только находим более-менее годное доказательство в пользу нашего «наития». Тут-то мы и перестаем размышлять. Это можно сформулировать в виде своеобразного правила остановки: «Что-то в этом есть? — прекращаем думать!»

На этот подлог наша система вознаграждения отзывается приятными ощущениями, а мы заодно убеждаем себя, будто проделали добротную и тщательную работу, хотя по сути охотились за подтверждением собственной правоты . Это крайне любопытный процесс. Мы не просто игнорируем или забываем информацию , идущую вразрез с тем, что диктует нам наша модель мира (хотя это мы тоже делаем). Мы находим сомнительные способы подорвать авторитет противоречащих нам экспертов, искажаем их доводы, подчеркивая то, что нам выгодно, выискиваем в их рассуждениях мельчайшие неточности, на основании которых полностью отвергаем всю аргументацию. Интеллект отнюдь не помогает рассеивать подобные миражи собственной правоты. Обычно образованные люди лучше других умеют «доказывать» свою правоту, но ничуть не лучше — замечать свои ошибки.

Нам со всеми нашими особенностями и недостатками требуется время, чтобы осознать свое место во Вселенной. Сначала мы распознаем свой образ в зеркале. Взрослые рассказывают нам истории о прошлом и настоящем, о происходящем вокруг нас и нашем месте во всем этом. Постепенно мы начинаем дополнять истории о себе собственными действиями. Мы понимаем, что направлены на достижение целей — мы хотим чего-то и пытаемся этого добиться. Мы догадываемся, что окружающие тоже преследуют свои цели. Мы осознаём себя внутри определенных категорий людей — девочка, мальчик, работяга — и понимаем, что в связи с этим другие ожидают от нас соответствующего поведения. У нас есть опыт и способности, и мы действуем. Разные истории в нашей памяти медленно начинаются соединяться и сливаться в одну, образуя сюжет, имеющий свои тему и характер. Наконец, в подростковом возрасте, пишет психолог Дэн Макадамс, мы стараемся воспринимать нашу жизнь как «основополагающее повествование, воссоздавая наше прошлое и воображая будущее таким образом, чтобы придать ему видимость осмысленности, согласованности и значимости» .

Оставив позади этот подростковый этап сюжетостроения, мозг в общем и целом уже разобрался в нашей природе, предназначении и в том, как нужно себя вести, чтобы добиться желаемого. С рождения он находился в состоянии повышенной нейропластичности, позволявшем ему создавать модель реальности. Но теперь он становится менее пластичным и гибким. Большинство наших особенностей, недостатков и сделанных ошибок встроились в нашу модель — стали неотделимы от нас. Создание нашей личности завершено.

Начинается новая стадия, особенно ценная для понимания природы человеческих конфликтов и переживаний. Теперь, когда наша несовершенная личность с искаженным представлением о реальности создана, мозг начинает это представление оберегать.

Мы больше не создаем модель мира — мы защищаем ее. Когда ее истинность оказывается под угрозой из-за того, что другие люди видят мир не так, как мы, мы начинаем сильно беспокоиться. Вместо того чтобы учесть позицию других людей и скорректировать нашу модель мира, мозг ищет возможность отклонить все возражения.

Культурные нормы в основном встраиваются в нашу модель реальности в течение первых семи лет жизни , оттачивая и конкретизируя наше восприятие мира. В западной культуре детям прививаются ценности индивидуализма, зародившегося еще 2500 лет назад в Древней Греции. Индивидуалисты склонны почитать личную свободу и воспринимают мир состоящим из отдельных составных частей. Эти ценности оказывают сильное влияние на рассказываемые нами истории. <...>

Поскольку индивидуальная независимость стала ключом к успеху, образ всемогущего индивида превратился в культурный идеал . Греки стремились к личной славе, совершенству и известности. Придумали легендарное соревнование, Олимпийские игры, чтобы меряться достижениями, практиковали демократию в течение пятидесяти лет и в целом настолько сфокусировались на себе, что почувствовали необходимость предупредить всех об опасности чрезмерного себялюбия историей о Нарциссе. Концепция индивида, самого являющегося вместилищем собственной силы и способного выбирать ту жизнь, которую он считает нужной, вместо того чтобы влачить существование под сапогом тиранов, судьбы и богов, стала революционной. Она «изменила понимание причины и следствия», пишет психолог Виктор Стречер, и «ознаменовала начало важного этапа в развитии западной цивилизации» .

Сравните этого напористого свободолюбивого субъекта с тем, что зародился на Востоке. Пологоволнистый плодородный ландшафт Древнего Китая как нельзя лучше подходил для коллективных начинаний. Для того чтобы свести концы с концами здесь, вероятно, стоило быть частью какой-нибудь многочисленной общности тех, кто выращивает рис или пшеницу, или работать над крупным проектом оросительной системы. Лучший способ контролировать реальность здесь — обеспечить успех своей группы, а не отдельных личностей. Иными словами, не высовываться и работать на команду. Подобная коллективная теория управления привела к коллективному же личностному идеалу. <...>

Для греков контроль над реальностью осуществлялся через индивида. Для китайцев — через коллектив. Греки полагали, что реальность составлена из отдельных независимых частей. Китайцы воспринимали ее как клубок взаимосвязанных сил. Различия в восприятии мира привели к появлению различных форм историй.

Разные люди выбирают разные тактики для управления окружающей средой . Ощущая опасность неожиданных изменений, одни с высокой вероятностью отреагируют агрессией и насилием; другие попытаются обаять и очаровать; иные начнут спорить, отступят или станут вести себя как дети, вступят в переговоры в поисках консенсуса, обратятся в макиавеллистов и поведут себя бесчестно, выбрав путь угроз, взяточничества и мошенничества.

Именно таким образом интересные и самобытные вымышленные персонажи способствуют рождению интересных и самобытных сюжетных линий. «Все идет от персонажа: цели, задачи, действия», — пишет психолог Кит Отли . Мы взаимодействуем с миром характерным для нас способом, на который мир отвечает нам соответствующе, запуская этим причинно-следственный процесс, — так возникает наш личный сюжет. Недружелюбный невротик, выпускающий в мир свое раздраженное брюзжание, вынужден принимать недовольство в ответ. Образуется наполненная брюзжанием петля обратной связи, причем невротик абсолютно убежден, что ведет себя обоснованно и разумно, хотя его вновь и вновь окунают с головой в ушат враждебности и неодобрения. Иным людям достаточно лишнего повода для раздражения или паранойи, чтобы негатива в их восприятии реальности оказалось куда больше, чем у среднестатистического улыбчивого человека с высокой доброжелательностью. Таким образом, даже мельчайшие различия в структуре мозга могут привести к возникновению абсолютно разных сюжетов и жизней.

К каким бы заблуждениям это ни приводило, мы редко подвергаем сомнению наколдованную нашим мозгом реальность. В конце концов, другой реальности у нас нет. Эта галлюцинация к тому же вполне работоспособна. Любое из составляющих нашу нейронную модель убеждений представляет собой краткую инструкцию, из которой мозг черпает информацию о принципах работы окружающего мира: вот так правильно открывать тугую крышку у банки с вареньем; так следует лгать сотруднику полиции; а таким образом нужно себя вести, чтобы начальник увидел в вас полезного, честного сотрудника в здравом уме. Подобные инструкции делают окружающую среду предсказуемой и управляемой. Все вместе они объединяются в чрезвычайно замысловатую систему, которую можно назвать «теорией управления» мозга. Именно теория управления часто подвергается критическому рассмотрению в начале истории.

Недостатки определяют нашу личность. Они делают нас теми, кто мы есть. Но еще они нарушают нашу способность контролировать мир. Они наносят нам вред.

Зачастую мы узнаем об определенных недостатках героя в самом начале истории. Их ошибочные представления об окружающем мире помогают нам сопереживать им. По ходу развития истории мы всё больше узнаем о причинах этих промахов, начинаем испытывать симпатию к слабостям героев и эмоционально вовлекаемся в их борьбу. Когда драматические события сюжета вынуждают героев измениться, мы готовы болеть за них.

Проблема в том, что измениться крайне трудно. Сведения, почерпанные из нейробиологии и психологии, показывают, почему это так трудно. Наши недостатки, особенно те, что ведут к ошибочному представлению о человеческом мире и успешном существовании внутри него, — это не просто представления о том и о сем, от которых мы, с легкостью их распознав, может избавиться. Они встроены в наши галлюцинаторные модели. Наши недостатки влияют на восприятие действительности и получаемый опыт и оттого остаются для нас практически невидимыми.

Для того чтобы исправить наши недостатки, сначала нужно их обнаружить. Когда нам указывают на них, мы зачастую вообще отказываемся признавать их наличие. В ответ нас обвиняют в отрицании проблемы. Это чистая правда — мы буквально неспособны их увидеть. А если вдруг и видим, то часто воспринимаем их как достоинства. Исследователь мифологии Джозеф Кэмпбелл определяет подобные ситуации в рамках сюжетной структуры как «отвержение зова к странствиям». И вот почему это происходит.

Выявить и принять свои недостатки и затем перемениться — значит разрушить саму структуру нашей реальности, чтобы затем возвести ее вновь и в улучшенном виде. Это весьма непросто. Это болезненно и тревожно. Зачастую мы делаем все возможное для того, чтобы избежать такого рода серьезных изменений. Вот почему тех, кому удалось, мы зовем «героями».

Тем не менее, каких бы успехов люди ни добивались в искусстве понимания чужих умов, мы всё же склонны существенно переоценивать наши способности. Пускай попытки загнать человеческое поведение в строгие рамки абсолютных цифровых значений стоит признать абсурдом, некоторые исследователи утверждают, что незнакомцы способны считывать ваши мысли и чувства с точностью в 20% (52). Друзья и близкие? Всего лишь 35%. Наши заблуждения по поводу мыслей других людей — причина многих бед. По мере того как мы движемся по нашему жизненному пути, ошибочно предсказывая, что другие люди думают и как отреагируют на наши попытки управлять ими, мы злополучно провоцируем междоусобицы, столкновения и разногласия, разжигающие разрушительные пожары неожиданных изменений в наших социальных пространствах.

Мир-галлюцинация, созданный для нас мозгом, заточен под наши конкретные жизненные потребности. Как и все животные, наш вид способен воспринимать лишь узкий срез реальности, напрямую связанный с нашим выживанием. Собаки живут преимущественно в мире запахов, кроты — тактильных ощущений, а рыба черный нож обитает в царстве электрических импульсов. Человеческий мир, в свою очередь, в основном наполнен другими людьми. Наш чрезвычайно социальный мозг специально создан таким, чтобы лучше контролировать нам подобных.

Людям дарована уникальная способность понимать друг друга. Чтобы контролировать окружающую нас среду, мы должны уметь предсказывать поведение других людей, многозначительность и запутанность которого обрекает нас на обладание ненасытным любопытством. Рассказчики умело пользуются этим — многие истории представляют собой глубокое погружение в волнующие причины человеческого поведения.

Склонность мозга автоматически создавать модели миров превосходным образом эксплуатируется авторами фэнтези и научной фантастики. Простое упоминание какой-нибудь планеты, древней войны или загадочной технологии запускает нейронный процесс, в результате которого мы воспринимаем вымышленные объекты как существующие в действительности. Одной из любимых книг моего детства был «Хоббит, или Туда и обратно» Джона Р. Р. Толкина. Вместе с моим лучшим другом Оливером мы сходили с ума по содержащимся в книге картам — Гора Гундабад, Пустошь Смауга, «К Западу лежит Лихолесье — там пауки». Его отец сделал для нас ксерокопии этих карт, и за игрой с ними мы провели целое счастливое лето. Места, обозначенные Толкином на картах, казались нам такими же реальными, как кондитерская на соседней улице.